Санни Сайд

      Ренджун долго думал о том, что скажет Марку, когда увидит его. Несомненно, после того, что тот сделал, разумным было бы не появляться ему на глаза, но когда речь шла о не совсем бывшем супруге, Марк, по-видимому, терял всякое благоразумие. Потому что не было иного объяснения тому, что Ренджун видел сейчас, выйдя из лечебницы после рабочего дня вместе с Джемином. Марк стоял прямо за воротами Санни Сайда, глядел на территорию, будто пытался найти что-то. Кого-то. В глазах его мелькнуло облегчение, потом страх — Ренджун в два шага преодолел расстояние между ними, ещё по пути занося руку для удара. Уворачиваться Марк не стал. От сильной пощёчины голова его жалко мотнулась в сторону, из глаз брызнули слёзы. На коже медленно проступал краснотой отпечаток ладони.       — Как ты мог сделать такое, — слёзы душили Ренджуна, но он упрямо смахнул их. — А теперь ещё и заявился ко мне на работу. Думаешь, если здесь будут люди, я не ударю тебя?       Он снова замахнулся, но Марк вдруг упал на колени в ледяную грязь, обхватил его ноги двумя руками.       — Джуни, как ты не видишь, он же ненормальный, — забормотал он отчаянно. — Да кто вообще будет так вести себя, когда попадает на допрос? На Джемин рассмеялся, когда я показывал фото пропавших. Это точно он. Может, раньше похищениями занимался и Ли Донхёк, я пока проверяю эту информацию. Семейка Ли подчищает за ними, и хотя среди пропавших есть похожие на них обоих люди, этому точно есть объяснение.       Страшная догадка заставила всё внутри вздрогнуть, выдавила воздух из груди. Были и другие. Те, о ком Марк не рассказывал ему, похожие на Джемина.       — Ты не сказал специально, — процедил Ренджун, сжимая кулаки до боли крепко. — Чтобы я начал сомневаться.       Опять очередная ложь, и всё ради того, чтобы испортить его жизнь, сломать эти только начавшие зарождаться отношения. Рывком Ренджун высвободился из хватки, и Марк неловко потянулся следом. Колени его скользили по ледяной корке, разъеденной солью, и руки жалко дрожали. Он обернулся на стоящего рядом Джемина, шокированно хмурясь.       — Сукин сын, — уронил он, — ты не рассказал? Но почему?..       Тёмная тень легла на лицо Джемина, и черты его заострились. Он вдруг улыбнулся, гневно и мстительно, склонил голову в сторону. Холодные мурашки скользнули вдоль позвоночника, Ренджун невольно передёрнул плечами. С не успевшими выздороветь глазами, пронизанными сеточкой красных капилляров и бледным, хранящим отпечаток пережитых страданий лицом, он выглядел жутко, словно пробудившийся на свет мстительный дух. В Джемине были сила и гнев, и жажда расплаты — таким Ренджун видел его впервые, и в животе всё дрогнуло тревожно и сладко. С ним Джемин был добрым и нежным, и так легко было поверить, что он и вовсе не способен испытывать столь низменные эмоции — Ренджун вдруг поймал себя на мысли, что рад этому неожиданному открытию его тёмной стороны. Он успел продемонстрировать Джемину столько стыдных сторон своего характера, что это проявление эгоистичной радости от заслуженного наказания обидчика заставляло его ощущать их близость лишь острее.       — Не приближайся ко мне, — гневно прошипел Ренджун, и Марк вздрогнул, словно от удара. — Плевать на документы, на твои подписи: нас разведут через год, по факту. Больше не пытайся связаться со мной.       Он схватил Джемина за руку и быстро зашагал по аллее к общежитию. Лишь пройдя полпути, Ренджун бросил взгляд назад. Марк всё ещё был там, у ворот Санни Сайда, и эта крошечная фигурка показалась ему игрушечной, жалкой. Маленький силуэт сгорбленного человека, сидящего на земле в спускающихся декабрьских сумерках. В груди неуютно потянуло сочувствием, но Ренджун решительно отвернулся. Некоторые люди его не заслуживали.       — Ты правда думал, что это я? — тихо спросил Джемин. Он сунул ренджунову ладонь в карман своей куртки, где было тепло и уютно.       Они договорились быть откровенными друг с другом, не скрывать важных вещей.       — Нет, — уронил Ренджун, отводя взгляд в сторону, туда, где в свете фонарей кружились мелкие снежинки начинающегося снегопада. Эта ложь была во благо. — Пойдем домой, так холодно. Скоро канун Рождества, что ты хотел бы получить в подарок?       — Пойдём, — мурлыкнул Джемин, мягко пожимая его пальцы. — Да вот, есть кое-что. Кстати, у меня для тебя сюрприз.       Сюрпризы Ренджун любил с детства, хотя жизнь из раза в раз услужливо напоминала, что дело это неблагодарное. Люди часто не оправдывали возложенные на них ожидания, и подарки оказывались не тем, что так страстно хотелось. Ренджун привык держать свои ожидания низкими, чтобы потом не разочаровываться — хотя с Джемином начинал забывать о том, каково это. И он уж точно не ожидал, вернувшись в чужие апартаменты, обнаружить себя с билетами на самолёт в руках.       — Это… рейс в Париж? — переспросил он неверяще, опускаясь на кровать с двумя прямоугольниками из гладкой бумаги.       Вылет предполагался 23 декабря, и всего через каких-то шесть с лишним часов они должны были оказаться в столице любви, где провели бы вместе два дня.       — Говорят, Париж в канун Рождества просто потрясающий, — Джемин, усевшись рядом, уткнулся носом в волосы, и от этого по шее побежали потрясающе приятные импульсы. — Ты поедешь вместе со мной? Это будет лучшим подарком на Рождество.       — Да, — Ренджун шепнул прямо в раскрытые губы, — не могу поверить в это. Я будто в сказке.       Рождественский Париж и правда казался сказкой: отовсюду мигали разноцветные огоньки, на деревьях были развешаны красные гирлянды, и на улицах и витринах виднелись наряженные ёлки. Джемин, сверившись с планом и картой, целенаправленно проложил себе дорогу до площади Рене Вивиани, и Ренджун, крутящий головой и норовящий притормозить для фото каждые пять метров, зачарованно ахнул. Над белыми шатрами ярмарочных палаток нависала громада Нотр-Дам — кадр этот казался фрагментом чудесной истории, где есть волшебство, и желания исполняются сами собой. Над площадью тянулся приятный аромат выпечки и сыра, специй, и Ренджун невольно потянул носом воздух. На морозе запахи эти становились лишь гуще, аппетитнее, и рот наполнялся слюной.       — Не замёрз? — Джемин ухватил его ладонь, чтобы переплести пальцы. Щеки у него были красные, и глаза оживлённо блестели поверх намотанного шарфа.       — Неа, — Ренджуна неудержимо тянуло к цветастым прилавкам, где лежала расписная керамика ручной работы, разные стеклянные и железные безделушки и браслеты.       Перебрав всё попавшееся на глаза, Ренджун обзавелся памятным браслетом из серебра с чеканкой, набором сладкой выпечки и макарон, и смог отвлечься, лишь когда Джемин настойчиво протянул стаканчик.       — Холодно.       Даже если губы его были закрыты шарфом, Ренджун видел: Джемин улыбался этой своей особенной, личной улыбкой. Бабочки взвились в груди, Ренджун облизнул сухие губы — целоваться на морозе ведь было плохой идеей, да? — и благодарно улыбнулся в ответ:       — Спасибо. Что это?       — Глинтвейн, — Джемин отпил из своего стаканчика и поморщился. — Осторожно, горячий. Пойдем на карусели?       Он ткнул пальцем куда-то за спину, и Ренджун, обхватив стаканчик двумя руками, принялся протискиваться через толпу на выход. Карусель была небольшой, стояла за кованой оградой, словно увеличенная игрушечная статуэтка, украшающая собой шкатулку. Застыв в нерешительности поодаль, Ренджун поглядел на праздничный блеск огней, расписных пластиковых лошадок, кружащихся, изогнув спины, и их румяных, смеющихся наездников. Там в основном были дети, и Ренджун потянул Джемина за рукав куртки:       — Мы правда можем на ней прокатиться? — и тот рассмеялся, видя его неуверенное выражение лица.       — Почему нет? — он пожал плечами. — Ты ведь такой малыш.       Сердце ёкнуло, когда он, сняв варежку, мягко ущипнул за холодную щеку, и Ренджун насупился. Смущение бурлило в груди, сиропово сладкое, тягучее — оно лишь больше подогревалось глинтвейном, и Ренджун, осторожно глотая напиток, позволил Джемину купить два билета и стал в очередь. Внутри карусель была витиевато расписана зверушками и цветами. Усевшись на пластиковую лошадку, Ренджун бросил взгляд в сторону, туда, где Джемин седлал соседнюю: тот выглядел несуразно большим на игрушечном скакуне, взрослым и вместе с тем юным, беспечным — он сдвинул шарф вниз, широко улыбнулся, а потом вдруг потянулся к нему, прижался холодными губами к его губам на короткое мгновение. Карусель закружилась, и вместе с ней закружился весь мир — Джемин, его улыбка, восторженное, беспокойное сердце в груди. Ренджун рассмеялся. Восторг бурлил в нём, вырывался наружу неостановимым, чудесным потоком, и он ощутил себя маленьким ребёнком: всё казалось таким простым, радостным и полным жизни, движения.       Джемин превращал эту детскую карусель в праздничную кавалькаду, горячее вино со специями в потрясающе вкусный глинтвейн, и холодный, декабрьский Париж — в сказку, были в которой они только вдвоем и друг для друга.       В номер они вернулись к ужину, груженные пакетами с сыром, сладостями и бутылкой вина. Хотя Ренджун собирался ограничиться глинтвейном, Джемин настоял, что приезд в Париж необходимо отметить непременно шампанским: едва Ренджун вышел из душа, он, уже успевший вымыться и нарезать фрукты, хлопнул пробкой и наполнил бокалы, стоящие на журнальном столике. Выбранный номер был просто потрясающим: с панорамным окном, огромной кроватью и двумя милыми плетёными креслами напротив электрического камина, на одном из которых Ренджун с удовольствием устроился. Был он в одном пушистом белом халате, и Джемин, сидящий ровно в таком же откровенном одеянии, глазел на него так, будто наблюдал десерт, сервированный на блюдечке.       — С Рождеством, милый, — он позволил бокалам соприкоснуться с хрустальным звоном, сделал мелкий глоток.       В лице его отразилась целая гамма эмоций: по-детски искренне разочарование, недоумение и удивление, и Ренджун хихикнул. На что Джемин, не любящий алкоголь, рассчитывал каждый раз? На то, что сухое игристое превратится в сладкую газировку? Это упорство продолжать пытаться, пробовать, делало его лишь более очаровательным. Впрочем, Ренджун в оценке своей был крайне пристрастен, но не то, чтобы собирался делать с этим хоть что-то. Он приехал в Париж и был страстно, отчаянно влюблен, чувствовал себя пьяным этой любовью.       Шампанское оказалось ароматным и полнотелым, щекотало пузырьками нёбо. Неторопливо глотая, Ренджун зажмурился от удовольствия, закинул в рот виноградину, оседая в кресле ниже. В груди разгоралось тепло, и голова начинала кружиться. За большим окном гудел большой, чудесный город, разукрашенный мелко и пёстро — он подернулся лёгкой рябью начинающегося снега. Температура на улице падала, но здесь, перед камином, с Джемином рядом, было почти жарко.       Рассеянно глотая вино, Ренджун блаженно выдохнул, вытянул ноги, укладывая их поверх джеминовых коленей. Тот уже давно успел отставить свой полупустой бокал на стол — никогда не мог осилить больше половины, — и теперь уложил тёплую, большую ладонь на лодыжку. От касания этого на коже вспыхнули жаркие искорки, они взбежали вверх, угнездились в низу живота, чтобы беспокойно, приятно тянуть.       — Ты такой красивый, — сказал Джемин, и глаза у него были чёрные, сверкающие, словно обсидиан. — Ты — мой самый лучший подарок на рождество.       Это звучало слащаво и искренне, и так по-джеминовски, что Ренджун не выдержал. Внутри грел кровь алкоголь, а ещё эти томительные, нетерпеливые искры, он улыбнулся и двинул в сторону полу халата:       — Тогда почему ты так долго ждёшь, чтобы его распаковать?       Даже в этом мягком свете он видел, как расширились чужие зрачки, и взгляд упал ниже и ниже, остановившись на обнажённом тканью бедре и завязанном узлом поясе. Не став дожидаться, когда Джемин отреагирует, Ренджун потянулся, распахнул халат, позволяя ему стечь с себя на кресло, словно мягкий, махровый плед, остался в откровенной обнаженности. Перед Джемином ему не было стыдно или неловко: тот смотрел так, словно Ренджун был единственным на этой планете, идеальным существом. Всем, чего он когда-либо мог желать в своей жизни.       Медленно, словно в трансе, Джемин опустился на пол, подобрался ближе, прижался приоткрытым ртом к острой косточке колена.       — Я люблю тебя, — пробормотал он хрипло и тихо. — Всегда помни об этом, хорошо?       Ренджун кивнул. Стеклянная ножка бокала скользила в ладони, и он, опрокинув в себя остатки вина, поставил его на стол. И как раз вовремя: Джемин лизнул горячо и влажно нежную кожу внутренней стороны бедра, и руки его скользнули под и вниз, сжались на ягодицах, притягивая на край сидения. Он вдруг оказался так близко: от неожиданности Ренджун даже не успел испытать кроху смущения — проложив дорожку поцелуев вверх, к полутвердому члену, Джемин накрыл его губами. Удовольствие было резким, выдавило весь воздух из груди, заставляя голову откинуться назад с жарким стоном. То, так Джемин брал его, медленно и неторопливо, и вместе с тем сразу приступая к самому откровенному, заставляло терять рассудок, растворяясь в той жадности, которой были наполнены его прикосновения.       — Знаешь, с минетами у меня не так хорошо получается, — заметил Джемин абсолютно ровным тоном, отстраняясь.       Ладонь его скользнула на член, принимаясь поглаживать и сжимать так, что пальцы на ногах подгибались. О чём он говорил вообще? Ренджун едва мог складывать слова в предложения, и весь дрожал от мучительной сладости.       — Что? — переспросил он потерянно, и Джемин уронил смешок.       Он опустился щекой на бедро, поглядел снизу вверх внимательно и нежно. В глазах его скользили разноцветные блики праздничной иллюминации, и губы изгибались тревожно и чутко.       — Есть кое-что, — он ухмыльнулся, и Ренджун ощутил, как в животе дрогнуло в предвкушении, — что у меня получается отлично.       Надавив на ногу, он заставил Ренджуна поднять её выше, сложившись пополам. Тот был всё ещё слишком потерян в этой блаженной расслабленности, и смог лишь жалко, надорванно всхлипнуть, когда ощутил горячую влажность дыхания там, внизу. Язык скользнул по нежной дырочке, широко и скользко, и так хорошо, что колени дёрнулись, силясь сомкнуться. Ренджун застонал, путая пальцы в пушистых волосах, сжал их до отрезвляющей боли, и Джемин хмыкнул.       — Тебе нравится? — не дожидаясь ответа, он лизнул снова, и больше не останавливался.       Голова наполнялась туманом наслаждения, и от частоты дыхания начинала кружиться, щёки и губы покалывало. Ренджун балансировал на грани удовольствия, оно накатывало волнами, тянуло его всё дальше от берега в безграничную, полную вспышек бездну. Алкоголь, гуляющий по крови, делал его чувствительным, и вместе с этим мешал сконцентрироваться. Ренджун был так близко. Казалось, требовалась всего одна точная, резкая вспышка блаженства, чтобы окончательно погрузиться в него, но он никак не мог сделать это.       Сладостное отчаяние делало Ренджуна беспокойным, жадным, он потянул Джемина за волосы, ёрзая и задыхаясь.       — Я не могу, — пробормотал он, и Джемин отстранился. Истерзанные губы его неприлично блестели, и волосы были растрепаны. — Я не могу больше. Я хочу тебя прямо сейчас.       — Мне надо растянуть тебя, детка, — улыбнулся Джемин, успокаивающе поглаживая, словно строптивого жеребёнка. — Подожди, я возьму смазку.       Ждать? Нет, это было решительно невыносимо. Спустившись на пол, Ренджун упёрся локтями в пушистый ковер рядом с камином, выгнулся, разводя ноги в стороны.       — Быстрее, — прошипел он, заводя руку за спину, чтобы толкнуть внутрь два пальца, — я хочу кончить. Ты говорил, что хорош в этом, но почему…       Он не успел закончить фразу, Джемин вдруг навалился сзади, тяжёлая ладонь его легла на поясницу, и на запястье сомкнулись пальцы, заставляя убрать руку — язык толкнулся внутрь, снова и снова, и Ренджун вскрикнул, царапая мягкий ворс ковра. Что-то незнакомое и сильное поднималось изнутри, словно землетрясение, вырвалось наружу — он оборванно простонал, кончая так сильно, что потерял себя в темноте под закрытыми веками на долгие секунды. Едва открыв глаза, Ренджун слабо пошевелился, силясь выбраться из жёсткой хватки, уйти от этого почти мучительного удовольствия, всхлипнул:       — Х-хватит, — но Джемин, будто не слыша, продолжил, не ослабляя напора, — я не могу больше!..       — Ты можешь, детка, — хрипло проговорил он, войдя внутрь пальцами. — Просто расслабься. Позволь мне сделать тебе хорошо.       Конвульсивная дрожь заставляла трястись, словно Ренджун был подключен к высоковольтной линии, но он соврал бы, если бы сказал, что действительно хочет прекратить. Чувствительность после оргазма заставляла наслаждение граничить с болью, делала его интенсивным настолько, что слёзы резали глаза.       — Я хочу тебя, — пролепетал Ренджун сквозь стоны, — Джемин, я так хочу тебя, пожалуйста!       — Сейчас, детка, — позволив ему перевернуться, Джемин устроился между разведенных в стороны ног, стянул халат, чтобы бросить в сторону, обнажая подтянутое тело, сияющее литыми мышцами. — Мне сделать это?..       Он бросил вопросительный взгляд в сторону упаковки презервативов, и Ренджун покачал головой. На членораздельную фразу он сейчас был не способен, и так хотел наконец ощутить его внутри, хорошо и близко, что задыхался от этих чувств. Вместо этого он выгнулся, скользнул ладонью вниз, к налитому кровью, тяжёлому члену, чтобы направить в себя. Джемин простонал, брови его сошлись у переносицы и опухшие, красные губы приоткрылись.       — Джуни, — всхлипнул он, — я так люблю тебя.       Слова он припечатал точным толчком, и Ренджун ахнул, скрестил ноги на его пояснице, полосуя широкую спину ногтями. Кажется, он мог снова кончить, так и не коснувшись себя ни разу.       — Ты такой тугой и влажный, — пробормотал Джемин, прижимаясь сверху тесно, чтобы двигаться жарко и сильно, — такой красивый. Знаешь, я думал об этом весь день: как возьму тебя на кровати или полу, и как ты будешь выглядеть, когда кончишь на моём члене.       Ладонь его собственнически сжалась на талии, и Ренджун дёрнулся. Судорога удовольствия пронзила его целиком, заставляя мышцы сокращаться и дыхание застрять в глотке. Джемин что-то бормотал на периферии сознания, но он мог лишь ощущать. Его дыхание, нежные, осторожные прикосновения и сильные, на грани грубости толчки внутри, становящиеся хаотичными и резкими, когда он сильно сжался, кончая. Глухо простонав, Джемин крупно вздрогнул, обмяк. Касание его влажных губ отпечаталось на щеке поцелуем:       — Я люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя, — смог наконец ответить Ренджун. Бабочки в груди и животе душили его, и блаженная улыбка проступала на лице. — Не могу поверить, что мы приехали в Париж, и вместо того, чтобы смотреть на архитектуру и достопримечательности, занимаемся сексом в отеле.       — Я полностью доволен видом, — хмыкнул Джемин, укладываясь рядом, и глаза его потемнели. — Хочу смотреть на тебя бесконечно, мне никогда не надоест.              На второй день они купили билеты на прогулку на кораблике по Сене. Темнело рано, и Эйфелева башня смотрелась в сгущающихся сумерках потрясающе и забавно, словно гигантская ёлочная игрушка. Ренджун сделал столько кадров, что галерея в телефоне превратилась в цветастый калейдоскоп — он обернулся, чтобы взглянуть на Джемина, поймать его улыбающееся лицо в объектив камеры, но тот вдруг опустился на одно колено. В руках его была открытая коробочка с блестящим тонким кольцом, и в лице написано столь беспокойное, нежное ожидание, что сердце рванулось, словно пытаясь сбежать из груди.       — Я знаю, что твой развод ещё не завершен, и мы встречаемся не так долго, — проговорил Джемин, протягивая кольцо дрожащими руками. — Но я люблю тебя, Джуни. Ты выйдешь за меня? Конечно, ты можешь сказать «нет», это ничего между нами не изменит. Прости. Я слишком тороплюсь, да?       Вокруг сияли сотни огоньков, они концентрировались в джеминовых полных надежды и влюбленности глазах — едва дыша от переполняющих его чувств, Ренджун кивнул.       — Да, ты торопишься, — Джемин опустил голову, и плечи его поникли, — но как ты можешь думать, что я скажу тебе «нет»?       Обхватив его двумя руками, Ренджун восторженно рассмеялся:       — Я выйду за тебя, — и сцеловал удивлённый вздох с чужих губ.