От Излома до Излома

Вдалеке горел огонёк. Слабый, бледно-зеленый, он подрагивал в плотной темноте, словно бы звал к себе, он обещал ответы и объяснения, но стоило лишь сделать шаг вперед, как огонёк будто в насмешку двигался тоже – отступал глубже во мрак. Воздух здесь всегда был сырой и затхлый. Темнота казалась седой, туманом укрывала старые, полуразвалившиеся стены, рассыпающиеся арки и коридоры. Тишина, густая словно морисское масло, скрадывала все звуки: крик, дыхание, плеск доходившей до щиколоток болотной воды. Он устало шёл вперёд, просто потому, что больше здесь делать было нечего. И ещё потому что стоять на месте было невыносимо. Хуже мерзкой застоявшейся воды, хуже темноты и тишины, хуже всего был Взгляд. Взгляд словно впечатался ему между лопаток, приклеился к коже, и никак не выходило его ни стряхнуть, ни стереть. Не злой и не добрый, почти безразличный он, тем не менее, и не думал отпускать. Та, что смотрела на него – каким-то внутренним чутьем он знал, что это была именно она, хотя она вряд ли была человеком – не желала ему зла, она словно бы просто скучала. Скучала и хотела немного развлечься, а если развлечения обойдутся ему слишком дорого – что ж, она его жалеть не будет. Валентин знал, конечно, что это был сон. Этот сон преследовал его не первый год, никогда не менялся и не переставал раздражать. Когда-то Валентин его боялся. Боялся этого странного места, где старый коридор будто бы вырастил в себе холодное, гнилое болото, боялся оступиться и провалиться в воду, боялся плотной темноты и того – или тех – кого она могла в себе скрывать, боялся никогда не дойти до чуть светящегося впереди огонька, потом стал бояться, что однажды дойдет. Потом бояться ему надоело, и с тех пор оставалось только глухое усталое раздражение. Валентин перепробовал всё что мог: он оставался на месте, бежал вперед, пробивал дряхлые стены (за ними лишь обнаружилась еще одна стена, не менее дряхлая), пару раз даже лег в мерзкую покрытую мелкой тиной воду – и ничего не менялось. Он смотрел из-под воды наверх, где была всё та же темнота, а где-то впереди всё так же горел бледный зеленоватый огонек. Вжимающийся между лопаток Взгляд никуда не делся. Закатные твари, он опять проснется усталым и вымотанным, а ведь завтра у него важный день. Валентин сжал пальцами виски, зажмурился и с силой прикусил губу. Давай же. Просыпайся. Ну давай, просто открой глаза. Ну же. Он с силой дал себе пощечину, потом еще одну и наконец сел на собственной кровати. Сердце, как и всегда после болотного сна, колотилось как сумасшедшее. Валентин уже по-настоящему помассировал виски, пытаясь отогнать мелкую, зудящую головную боль и почувствовал, как по подбородку что-то течет. Тусклый свет строгой ночной лампы осветил несколько темных капель крови на светлой футболке. Валентин вздохнул и выбрался из постели. Зеркало показало ему бледного всклокоченного молодого человека: длинные ресницы, темные круги под глазами, россыпь веснушек, запекающаяся кровь на прокушенной губе. Валентин вытер подбородок подолом футболки и стянул ее через голову. Доставая новую, он привычно погладил модельку «Эвро-4», раскинувшую серебряные крылья на верхней полке, и подошел к приоткрытому окну. Позднее лето не торопилось сдавать позиции, и Оллария все еще купалась в тепле. Из сада тянуло будлеей и поздним жасмином, рассвет только-только начал раскрашивать небосвод светлой, рыжеватой медью. Столица еще спала, Валентину тоже следовало бы, но возвращаться в постель не хотелось – сон мог и вернуться. Этот же, болотный, или тот, другой – после которого он просыпался в слезах и с болезненным стояком. Валентин вздохнул, чуть подтянул пижамные брюки и сел за рабочий стол. Простой, серо-серебристый ежедневник был еще девственно чист, а распечатанный перечень предлагаемых курсов манил интересными описаниями и громкими титулами преподавателей. Валентин взял ручку и принялся набрасывать свой примерный график на ближайший семестр. *** - Доброе утро, - жизнерадостно поприветствовал его влетевший в кухню босой и растрепанный Клаус. Утро заливало просторное, до блеска вычищенное помещение мягким светом прощающегося летнего солнца. Тяжелые старинные часы с застывшим на гребне волне лиловым спрутом на циферблате – единственная деталь, выбивавшаяся из строгого и современного дизайна – утверждали, что ещё не было и восьми. - Доброе, - ответил Валентин, наблюдая как брат энергично трясет коробкой с хлопьями и с головой ныряет в холодильник – кристально-белый, без магнитов и записок. Как вышло, что они все удались такими разными? Валентин – мрачный заучка, ботан, так и не научившийся самостоятельно заводить друзей. Компания приятелей у него была лишь один раз в жизни, и то – его по большому счету просто втянуло в орбиту одного человека... Клаус был смешливым, добрым и совсем чуточку провокатором, непоседой и шутником. Джастин... Старший был бунтарем, не признающим авторитетов, упрямым спорщиком, любителем идти против любых устоявшихся норм. Ролевик и анимешник – Валентин чуть слышно хмыкнул, вспомнив как корежило отца и его многочисленную родню от длинных фиолетовых волос – Джастин никогда не стеснялся быть самим собой и делать то, что ему нравилось. Питер... Питер был еще слишком ребенок, чтобы делать выводы, но характер у него был замкнутый, и кажется, ему, как и Валентину, предстояло немало одиноких лет... - Ты не слишком ли рано? – Клаус уже успел сесть напротив и с аппетитом захрустел хлопьями. – Ещё... сколько? Два с половиной часа? - Не разговаривай с набитым ртом, - автоматически потребовал Валентин. Младший возвел очи горе и тщательно прожевал, показав брату язык. Обижаться он, впрочем, не умел. - Серьезно, у тебя еще куча времени. - Я знаю, - вздохнул Валентин и покрутил в руках темную чашечку с уже остывшим шадди. – Мне не спалось. - Нервничаешь? – попытался проявить проницательность Клаус. Валентин не стал его расстраивать и кивнул. Рассказывать про сны он все равно никому не собирался. - Зря, - припечатал младший. – Был бы повод... - Я напомню тебе об этом через год, когда тебе придёт пора ехать в Лаик, - по-светски вежливо пообещал Валентин. Клаус хмыкнул и отпил большой глоток какао. - А скажи, в Лаик правда сохранился фехтовальный зал? Валентин вздрогнул, и чашечка, едва не выскользнув из пальцев, звонко стукнула по блюдцу. Это просто вопрос, напомнил он сам себе. В нем не может быть двойного дна. Клаус ничего не знает о том, сколько времени его брат провел в фехтовальном зале Лаик. - Да, - он откашлялся и потянулся к графину с водой. – Он прекрасно сохранился. Почему тебя это интересует? Клаус вздохнул и подпер подбородок одной рукой, другой задумчиво помешивая хлопья. - Но ведь фехтование больше не преподают? Я бы очень хотел научиться. Знаешь, вот так, - он выхватил ложку и сделал пару неловких махов в разные стороны. - «Вот так» не стоит, - Валентин педантично вытер со лба и носа прилетевшие туда капли молока. – Почему ты не попросишь отца записать тебя на курсы? - Я просил. Отец говорит, что это глупая забава. И опасная к тому же. Если отец говорил «нет», то спорить с ним не имело смысла. Можно было только взбунтоваться, как бунтовал обычно Джастин. Но такой силы воли не досталось больше никому из них. - Кто знает, возможно, кто-нибудь из твоих будущих однокорытников умеет фехтовать. - Ты думаешь? – оживился Клаус. – А твои? Кто-нибудь из них умел? - Да, - признался Валентин, поднимаясь и отдавая чашечку прислуге. – Некоторые умели.