Расстояние между нами

Ёнджун сидит и пишет тексты. Ну, ладно, Ёнджун всю жизнь только сидит и только и делает, что пишет тексты, — это не новость. Пишет о, пишет для, пишет из-за, благодаря и вопреки, но разве это кого-то волнует? Он работает в крошечном комбини на окраине города в гордом нигде в свои гордые двадцать семь. В магазинчик заходят пенсионеры утром или школьники, проспавшие завтрак, или уставшие офисные работники ближе к ночи. Днëм же как правило пусто, как в пустыне Гоби, и так же жарко, как всё там же, потому что директор экономит на электричестве и не позволяет включать кондиционер, пока кто-нибудь не словит тепловой удар, как минимум. И Джун черкает свои песни, чтобы очередная звукозаписывающая компания ему отказала. Всë просто. До ужаса. Однако не сегодня. В час по полудни открываются двери (нет, не от внезапного урагана в Сеуле, хотя даже это бы больше пришлось по вкусу Чхве): заходит подросток, длинный и худой как жердь, пухлощëкий оленëнок с круглыми наивными глазами. На нëм школьная форма и рюкзак на обоих плечах, как у примерного мальчика; он так тихо здоровается, что Ён бы не услышал, не будь в помещении мëртвой тишины, и проскальзывает за полки как мышка. Очень большая мышка. Ён раздражëнно откидывает блокнот куда-то в ящик и складывает руки на прилавке, опираясь на них подбородком, чуть прищурив глаза. Откуда здесь эта принцесса Диснея? Он следит за каждым появлением ребëнка меж магазинных полок — тот долго выбирает какие-то закуски и молоко, будто это последняя трапеза в его жизни, ходит и оглядывается на всë подряд, и зачем-то берëт набор лезвий для бритвы (дети в наше время так быстро растут?!) с набором миленькой цветной бумаги в семи цветах. Наконец, спустя целую вечность блуждания ëжика в тумане, тот подползает к кассе. Взгляд Ёнджуна почему-то цепляется за идеально гладкие, прямые чëрные волосы, нетронутые краской, с чëлочкой по бровям и ясными карими глазам под ней; на лице сияет единственная деталь, которую он упустил, — россыпь нарисованных веснушек, блестящих золотом. Мальчик непозволительно счастливо улыбается, обнажая ямочки на щеках, и всë также тихо желает счастливого дня, когда уходит. Джун считает, что тот под наркотой. Или он сам. Мог ли идиот Бомгю подсыпать ему что-то в утренний кофе? Конечно, для этого ему бы пришлось пробраться в соседнюю квартиру, словно ниндзя из фильмов, но Джун бы не удивился, если бы тот был на это способен. Итак, ребëнок-под-веществами возвращается снова. И снова. И снова... Честно говоря, он приходит каждый день в счастливые тринадцать часов и покупает всякую ерунду вроде булочек, чипсов и кока-колы (словно обычный подросток, которым он не является) и радостно зовëт его «Ёнджун-щи», сладко так, нежно, как любимую тëтушку маминой кузины по отцовской линии. То есть так, будто родители лишат его карманных денег на ближайший месяц, если он не будет вежлив с этой тëтушкой маминой кузины по отцовской линии. А время от времени берëт всë те же лезвия и цветную бумагу пастельных цветов. И, конечно, Чхве бесится. Немножко. Потому что сумасшедший ребëнок прогуливает школу, параллельно отбирая у него время на любимое создание мусора из чернил и бумаги. И не то чтобы Ёнджун был сдержанным человеком (как раз наоборот), но каждый раз, когда градус злости поднимался до максимума, и он собирался прочитать школьнику лекцию о том что и как нужно делать в учебное время, вместо того, чтобы болтаться по улицам, — встречался с круглыми оленьими глазами. И просто жил с этим дальше. Да, жил, позволяя тому что угодно, как говорится: чем бы дети не тешились, лишь бы не вешались, — только вот... — Это что? — Джун грубо закатывает рукав на чужой руке, хватая за костлявое запястье. На бледной коже прекрасно видны ниточки вен, маленькие охровые родинки, каракули и шпаргалки, написанные впопыхах, и свежие, едва затянувшиеся бордовой корочкой, рубцы. Мальчик удивлëнно вскидывает на него свои глаза, словно искусно вырезанные на лице, и рассеянно улыбается: — М-м-м, поранился? Упал? Давайте вы сами придумаете причину, и мне не придëтся лгать? — Не шути с такими вещами, эй! — Ён холодеет, понимая для чего ребëнку могли понадобиться лезвия. — Если вы и так всë понимаете, то зачем лишние вопросы? — он вперяется в него беспросветными тëмными омутами, лишëнными жизни. И Чхве понимает, что любые эмоции всегда были игрой, – вот он настоящий. Ёнджун отпускает руку, словно током ударило, и школьник улыбается искусственно, поправляя рукав, и забирает пакет с покупками. Следующие несколько дней он не приходит, и Джун думает, что и не придëт вовсе, но всë равно днëм всë так же не пишется: Ён даже исполняет свои обязанности ответственного работника вроде сортировки товара и уборки, однако на душе что-то противно скребëтся, и это выводит из себя. Только вот через неделю, в пять вечера воскресенья мальчик заходит через стеклянную дверь, приветливо улыбаясь. На нëм простая одежда, словно домашняя, одних тапочек не хватает, и большие очки в толстой розовой оправе. Он приветливо улыбается Чхве и что-то произносит. Ёнджун не слышит из-за шумно переругивающейся пары у автомата с кофе, но читает по губам: «Соскучились?», — и показывает в ответ средний палец. Ребëнок чуть приподнимает брови и смеëтся в кулак: его мягкие глаза превращаются в полумесяцы, он выглядит даже слишком счастливым, особенно по сравнению с их предыдущей встречей. Честно говоря, в голове Ёна этот паршивец всегда был окутан каким-то ореолом тайны, и сам факт того, что тот всë-таки не какая-то золотая антилопа, появляющаяся только при определëнных условиях и в определëнном облике, уже сбивал с толку. А ещë и то, что он впервые пришëл в людное время... К кассе ребëнок подошëл с упаковками рамена и своего любимого бананового молока. Он был в широкой футболке и Ёнджун беспрепятственно проверил запястья, — очевидно, царапины давно зажили, и остались лишь едва заметные белëсые полосы. Парень заметил его взгляд и хитро улыбнулся: — Всë хорошо, я знаю, что делаю. Джун не мог не нахмуриться. Но на этом странности не закончились: подросток вместо того, чтобы по обыкновению уйти, устроился за отдельной стойкой у окна и заваривал лапшу. Время шло. Постепенно покупатели ушли, остался только странный мальчик, потягивающий рамен со скоростью улитки-зомби, переживающей кризис среднего возраста. Ёнджун вздохнул и упал на стул у прилавка, прикрывая воспалëнные глаза. Ему ещë оставалось несколько часов работы, а он уже хотел как минимум умереть, а максимум — сдохнуть. Желательно тихо и безболезненно, но это уже за гранью фантастики. — «Чхве Ёнджун-щи». Джун распахнул глаза и тут же встретился взглядом с сумасшедшим ребëнком, который двигался тише мыши и ловче кошки. Тот задумчиво смотрел на него, словно на объект исследования, чуть сдвинув брови и опершись локтëм на прилавок, положив подбородок на ладонь. — Знаете, почему я пришëл? — уголки губ приподнялись, как у сытого кота. — Вам же интересно, не так ли? — его глаза за стëклами очков выглядели чуть больше и круглее, придавая невинный вид, только вот в улыбке пряталось что-то опасное, как у охотника, заманивающего свою добычу в силки. — Мне интересно только, когда ты уберëшься отсюда, — складывает руки на груди Ёнджун и отводит взгляд, напуская безразличный вид. Тот лишь показывает ему язык: — Бу-у! неправильно! На самом деле вы такой сочувствующий человек, что аж страшно становится, — он коротко смеëтся, будто только начал этому учиться, — поэтому чтобы вы не страдали я хотел кое-что сказать напоследок, — парень смотрит пронзительно, серьëзно, словно гипнотизируя. — Люди всегда ждут свою судьбу за каждым поворотом, но знаете какая у вас судьба? — он выпрямляется и равнодушно засовывает руки в карманы. — Смерть. Ёнджун бы хотел уже дать ему пинка под зад и выкинуть отсюда к чертям, но вместо этого почему-то дрожит как под стопудовым весом, не в силах двинуть и мускулом. — Если бы у меня попросили предсказать ваше будущее, хотя у меня вообще-то никто не спрашивал, хотел ли я его видеть, — бурчит недовольно мальчишка, — то я бы назвал как минимум семьсот вариантов, и это лишь капля в море. Примерно в тринадцати процентах случаев вы добьëтесь успеха в музыке, в семнадцати – в чëм-то другом, в семидесяти – не доживëте и до сорока. — Ты... — Ён пытается хоть что-то сказать, но всë та же сила смыкает челюсти, едва не прищемив ему язык. — Я, — соглашается, снова ребячливо улыбаясь. — Просто не хочу, чтобы вас забили до смерти в пьяной драке или типа того. Вы ведь однажды... — Субин хочет сказать «поможете мне», но не может, поэтому только улыбается. — Упс, это спойлер. А мы же не хотим лишить зрителей интриги? — под фальшивым весельем в его глазах мелькают какие-то смешанные эмоции, но он тут же отбрасывает их. — Надеюсь, вы воспользуетесь этим правильно. Ребëнок салютует Чхве, подмигивая, и уходит. Уже навсегда. А Ёнджун наконец-то расслабляется, чуть ли не растекаясь в желе. Так вот как чувствовал себя Атлант, держащий на своих плечах всю тяжесть небесного свода? На прилавке остаëтся миленький голубой самодельный конверт с уродливыми розовыми сердечками, нарисованными то тут, то там; внутри Джун обнаруживает лишь фотографию маленького здания без вывесок, только с едва читаемым адресом в углу крошечной таблички. А на обороте фото — размашистая надпись: «Интересно, что же это, х-м-м??» Позже Ёнджун узнает, что именно в этом здании открыл свою студию пока ещë неизвестный продюсер Хюнинкай, он даже может случайно раскрыть композиторские таланты своего соседа Бомгю и начать работать с маленьким вокалистом Тэхëном, который ещë не окончил университет, но был притащен в студию Каем, утверждавшим, что слышит пение ангелов, стоит Кану только открыть рот. Возможно, эта компашка даже сможет создавать превосходную музыку, мигом бьющую любые чарты? Однако... захочет ли Ёнджун узнать?