Капитан Эдвардс

Капитан Эдвардс. Капитан, мать его, Эдвардс. Эдварду вполне хватает других причин достать шпагу, когда Стид взбирается на борт «Мести» — прекрасной ночью, после которой наступит бесконечно адское утро, — но первой причиной в списке остаётся недавно выявленный факт, что этот подонок не только выжил, но и использует очень специфический псевдоним. — Ты украл моё чёртово имя? Стид, широко распахнув глаза, парирует удар, и его взгляд становится серьёзным. — Зато ты… украл моё сердце? — говорит он с неуверенной полуулыбкой, словно отрепетированная заранее реплика вписалась не так уж хорошо. В груди Эда становится тесно и горячо. — Я из тебя его, нахрен, вырежу, — рычит он, взмахивая шпагой. Жестокое злорадство разливается внутри, когда Стид спотыкается. Но, вновь схватив шпагу, всё же не пропускает удары. Лезвия сверкают, чужие шаги неуклюжи, но… отработанны. Стид помнит, чему Эд его научил, и тот, чёрт возьми, видит это по тому, как изменился человек перед ним. Кожа горит не только от палящего солнца, но и от сражения. Это похоже на встречу с призраком. Но не просто с призраком человека, с которым он был знаком ещё не так давно, а с призрачным образом самого себя, что проглядывается в Стиде. В человеке, которым Эд когда-то мог стать. Эд не хочет этого, но чувства уже тянутся к Стиду, цепляясь за ребра и вырываясь из хватки Кракена. Стид произносит: — Прошу, ты должен понять… — Не смей говорить мне, что я должен! — Ага, и я по тебе скучал! — выкрикивает Стид. У Эда пересыхает во рту. Он колеблется, но недостаточно долго, чтобы кто-то заметил, и наносит Стиду особенно грубый удар, заставив его взвизгнуть. Да как он, блядь, смеет? Стид заставляет Эда чувствовать себя уязвимым из-за вещей, которые он когда-то посчитал в себе прекрасными. Теперь же Эд понимает, что просто подставил своё горло под нож. — Прости меня! — кричит Стид. И Эд, что хуже, уверен в искренности этих слов, но не сдаётся. — Если твоё грёбаное сердце действительно принадлежит мне, — рычит Эд, — то какого дьявола моё ты решил разорвать на ссаные тряпки? — Я и подумать не мог, что значу так много для тебя! Движения ускоряются, лезвия с лязгом бьются друг о друга, эхом напоминая о тренировках, что проходили на этой самой палубе. — Мне… Мне придётся исправить то, что я разрушил… — Наверняка ты и не думал, что «разрушил» меня! — Но я не знал, что имел над тобой такую власть! — А так, чёрт тебя дери, и было! Краем сознания Эд понимает, что плачет, и ощущает на губах влагу с привкусом соли и сажи. Он замечает это только потому, что Стид тоже плачет. — Прости меня! — вопит Стид. — Я так больше не ошибусь, — хрипло произносит Эд и вновь делает выпад. Только теперь Стид опускает шпагу.

***

— Нет. Нет, нет, нет, нет… Эду нужно мгновение — чуть больше, на самом деле, — чтобы понять, что произошло. Вокруг кричат. В ушах шум ветра или, быть может, его собственный голос, непонятно. Он падает на колени, прижимая ладони к животу Стида, к влажному месту, куда вошла шпага. На белой рубашке медленно расплывается алое, цвета шелкового платка, пятно. Стид протягивает к нему дрожащую руку, на его лице гримаса боли. И даже сейчас он прикасается к Эду как к чему-то драгоценному. А тому так херово, как не было никогда в жизни. Просто мы не такие, как эти люди. — Я… Я не… — слышит он собственный голос, пальцы лихорадочно ощупывают рану. Тёмное, грубое лезвие, пронзившее невероятно бледную, мягкую кожу его мужчины. — Всё в порядке, — говорит Стид, и Эд давится воздухом, качает головой так сильно, что та начинает кружиться. — Эд. Всё в порядке. Знаю, ты не мог и подумать, что я сделаю тебе больно, — продолжает Стид тихим голосом. Слишком тихим. — Знаю, я предал твоё доверие. И не понимал этого раньше. Зато понимаю теперь. — Стид… — произносит Эд. Впервые за долгое время он позволяет себе произнести это имя вслух. — Я не хороший человек… Нет, заткнись, не перебивай. Не хороший. Ну, не святой, по крайней мере. Но ещё раз я не оступлюсь, ладно? Обещаю.  — И ты больше не бросишь меня. — Эду хочется, чтобы это звучало как приказ, но выходит жалкая мольба. — Обещаю, — шепчет Стид, и глаза цвета морской волны закрываются.

***

Теперь Эд чувствует себя призраком. Это жутко. Рана Стида в другом месте, всё равно с левой стороны, конечно, но ещё немного — и вышло бы совсем как в ту ночь, когда они встретились. Эд, рыком приказывая остальным не приближаться к ним, несёт потерявшего сознание Стида в каюту. Здесь больше нет книг и кучи тканей, но постельное белье и шторы всё те же. И Эд делает то же самое: очистка, мазь, повязки. Кажется, что с того дня не изменилось ничего, но на деле же — всё. Эд сидит у постели Стида и наблюдает за ним. Просто мы не такие как эти люди. Эд не знает, сколько прошло времени, когда Стид наконец-то открывает глаза. Его тело сотрясают рыдания, и желание поцеловать Стида невероятно сильно. Он не уверен, стоит ли об этом спрашивать, учитывая, что он буквально пырнул… — Иди ко мне, — хрипит Стид, потянувшись к нему. И Эд повинуется. Стид целует его. Стид целует его, и это ни капли не похоже на их первый поцелуй, но вместе с тем — совсем как он. Это волнующе, страшно и чертовски приятно. Это самая опасная и одновременно самая простая вещь, которую Эд когда-либо делал. Стид целует его нежно, но, на удивление, и голодно, яростно и отчаянно. И Эд понимает вот что: это подходит им намного больше, чем тот закат. Или, ещё лучше, если однажды они снова будут наблюдать заход солнца, им нужен заодно и подобный поцелуй. Стид целует его, и это ощущается так, словно он говорит: «Я вижу тебя. Всё ещё вижу. И ты весь мне нужен». Стид целует его, и Эдвард вновь чувствует себя живым. — Эдвардс, — тяжело выдыхает Эд в чужие губы. — Эдвардс, мать твою. — Полагаю, это было весьма самонадеянно, — признает Стид, и Эд фыркает. — Думаешь? — Ну, — начинает Стид. Пальцы нежно поглаживают щеку Эда, а к его собственным наконец-то возвращается здоровый румянец. Он улыбается. — Я — твой, вот и всё. Я Эдварда. Если… Если ты все ещё этого хочешь. Эд несколько раз моргает. Просто мы не такие, как эти люди. И никогда ими не будем. — «Если я все ещё хочу»… Да пошёл ты! — говорит он и вновь целует Стида. Теперь они оба улыбаются, несмотря на то, что последний все ещё вздрагивает от боли в свежей ране и вытирает слезы со щёк Эда. — Ну так… это… — Мой, — неверяще шепчет Эд. — Мой.