Завязывай

Сугуру хлопает рукой по кнопке включения прикроватной лампы. И что-то хлопает по внутренностям ответно. Одеяло отлетает куда-то на другой край кровати, куда-то, где ему совсем не место, где должен лежать ещё один человек. Сугуру впечатывается в собранные колени, взъерошивает мраком покрытые волосы. И в голове только — прошу, дыши — голосом Сатору. Сугуру делает вдох. И ещё один. И ещё. прошу, дыши И ещё один контрольный. Что-то скребется по рёбрам когтями зазубренными, царапая кости, оставляя в них дыры. И Сугуру весь будто через ситечко. А потом он вскакивает с кровати, держится то ли за стену, то ли за остатки разума. Темнота в глазах не даёт осмотреться, не даёт почувствовать хоть каплю безопасности, не даёт увидеть того, за кого эти чёрные глаза так отчаянно хотят уцепиться, но Сугуру, кажется, уже и привык. Только вот привыкнуть к ощущению темноты где-то в грудине — невозможно. Чернота внутри сливается с дырой чуть поодаль. И вкупе должна образовывать две отдельные вселенные: где ты цел, невредим, и где мертв. Но книжки про космос врут, потому что тут, у Сугуру под рёбрами, чертова чёрная дыра, но реальность надвое не помножена. Книжки про космос правы лишь в том, что выбраться из этой преисподней невозможно, даже двигаясь со скоростью света. Чернота все равно всегда тебя догоняет, и пожирает, чавкая, причмокивая от наслаждения. В конце трапезы самодовольно облизывается, с амплитудным размахом клыки кровавые обнажая. Адаптироваться к вечному ощущению фарша из внутренностей — до ужаса смешно. Мрак отбирает душу, пропускает через то же ситечко, цепляется за артерии, за вены, капилляры, перетасовывает их меж собой, как ебаную колоду карт, перед игрой в дурака. Смириться с этой чертовой теменью — даже звучит слишком утопично. Но Сугуру пытается. Сугуру ведь очень старательный. Он отшатывается от стены, путается в своих же ногах, переступает то ли через брошенную когда-то на пол кофту, то ли через себя самого. Наконец широко, полно раскрывает покрытые копотью глаза, бегло осматривает комнату в надежде найти знакомую светлую макушку. И не находит. Блять. Сугуру ищет ещё. И ещё. Твою мать. Снова окидывает взглядом всю комнату. Открывает шкаф. Смотрит за ним, за полками, под столом. Глядит под кроватью, на балконе, в шторе. И все еще, блять, не находит. Разум кричит, что Сатору на задании. Осознание долбит клювом в черепную коробку, что Сатору, всего лишь, на очередном, мать его, задании. Очередном из кучи всех очередных, на него одного непосильной ношей сваленных. Но сердце. Сердце завывает иной лживой песней. И звучит она куда громче глухого разума. А вперемешку с недавним кошмаром мелодия играет куда правдивее затуманенного чернотой мозга. Сугуру хлопает деревянной дверью, так, будто ее треском разбудить себя пытается, принимается искать незабудковые глаза в коридоре. Пусто. Забегает в чужую комнату, видит наспех разбросанные вещи, его вещи, Сатору. И продолжает искать. Он выходит из комнаты, заходит снова. Вновь ищет. Будто за секунду что-то поменялось. Будто за это мгновение Сатору окажется в чертовой комнате. Будто вселенная наконец разделилась на две части, обратилась в ту, где Гето жив, где он даже цел, где дыр в грудине нет. Он заходит в чужую темную комнату вновь. Уже привычно не находит в ней Сатору. Подходит к столу, стягивает оттуда то ли футболку, то ли водолазку — во мраке разобрать труднее — и садится на незастеленную кровать. Сатору никогда ее не застилает. Руки вжимаются в ткань, притягивают к себе чуть ближе, теснее к грудине, в надежде дыры чёрные залечить. Потому что Сатору всегда лечил куда лучше Сёко. Потому что одного небесного взгляда достаточно, чтобы осветить этот мрак в глазах Сугуру. Одного касания хватает, чтобы залатать все свежие раны. И Сугуру принимается ждать. Он не замечает, сколько времени прошло, не замечает, что уже начинает видимо светать. Потому что солнце за окном — херня полнейшая. Так, муляж, чёртово подобие, карикатура. Потому что истинное солнце ещё не вернулось. Его солнце. Дверь отворяется под утро самым мелодичным скрипом. — Блять, Сугуру! — вскрикивает Сатору, и если до этого его веки то и дело сами опускались, то сейчас сон сняло оплеухой. Гето вскидывает взгляд полный чего-то Годжо незнакомого, чего-то так отчаянно в глотку лезущего, грудь изнутри крестиком вышивая. Поставить бы кровавую картину в рамочку. Красовалась бы на полке с подписью «нутро Сатору». И агатовые глаза сменяются спокойствием, потому что Сатору здесь, в комнате, живой. И почти целый, если не считать порезы и ссадины, раскинутые алой россыпью по всему телу. Потому что Сатору взвизгивает чуть с надрывом, и это идет вразрез с привычно собранным и безапелляционно бесстрашным Годжо. Потому что вызывает мягкую полуулыбку Сугуру. Потому что теперь, наконец, светает. Потому что его Солнце на орбиту вновь взошло. Потому что мрак тлеет под его напором. Потому что вот он, Сатору, здесь, заходит в комнату, скидывая с себя грязные вещи и воркуя себе что-то неразборчивое под нос. Потому что Сугуру его нашёл. И кошмар не обратился явью, и все эти иллюзорные песни больного сердца — ложь. Сатору лишь всматривается в иссиня-чёрные глаза, что спокойнее всякой вселенной. И тихо, почти шепча спрашивает: — Сугуру, все в порядке? Кошмар? Гето молча кивает. Годжо всегда понимал его лучше него самого. Сатору подходит к сидящему на кровати силуэту. Осторожно присаживается рядом, зрительного контакта не разрывая. Разводит уставшие, почти бессильные руки в стороны: Сугуру к себе приглашает. И Сугуру льнет к такой изученной груди Сатору. Глаза завяжи — все равно наизусть все родинки расскажет, очертание рёбер нарисует, угол между ними в градусах назовёт с невъебической точностью. Сатору прижимает тёплое тело к себе сильнее, теснее, не оставляя и капли пространства между душами. Нутром дрожь чужую чувствует, поглаживает крепкими руками храбрую спину Сугуру. — Тебе снилось, что я не вернусь? В ответ слабый кивок. — Видишь, все в порядке, я тут. — шепчет ласково, нежно; чуть повышая голос, продолжает. — Ты так просто от меня не отделаешься, даже не надейся. Два тихих смешка. Почти в унисон. И под прохладными худыми руками дрожь понемногу унимается. И темнота в глазах светлее, все меньше на темень походит. И сердце бьется чуть спокойнее, метрономом отдаёт. Тик-так. Сатору всегда был лекарством Сугуру. Личным противоядием от отравляющего мира. Сатору перебирает длинными пальцами распущенные темные волосы, цепляя запутанные прядки, аккуратно выпутывается из них, чтобы Сугуру не навредить. Поглаживает макушку, так осторожно, будто Сугуру может растаять под прохладными руками, так трепетно, будто охраняет самое драгоценное. Так, будто Сугуру его единственное сокровище. Он тянет затылок чуть вперёд, к себе, на чужую крепкую спину надавливает, сам на кровать навзничь падает. Гето ложится сверху, дышит Сатору в шею, обжигая прохладную кожу. И в этом жесте нет ничего кроме понимания, кроме принятия. Потому что глаза Гето все ещё покрыты копотью. Потому что сквозь пепел высмотреть что-то тяжелее. Потому что для Сатору мрак в глазах Сугуру — звёздное небо. Гето привстает, опираясь на руку, глядит измученно в льняные глаза. И весь Сатору цветёт пушкинией, шалфеем и агератумом. Сатору высматривает звёздочки в чёрном небе, улыбается мягко, нежно. Так, как только ему, Сугуру, улыбается. И эта лучезарная улыбка должна вселенные новые создавать. И весь Сатору — воплощение солнца, нового начала, жизни. И Сугуру совсем не против побыть луной, уравнивающей столь яркий свет Сатору. Пока что. Пока что не против. И они лежат так, кажется, целую вечность. Потому что могут себе позволить, потому что у них есть эта вечность в запасе. Пока что. Пока что есть. И пока кошмары встречают Сугуру во снах, настоящий ужас поджидает его чуть поодаль.