Завязывай

— О, так ты специально выбирал сердечки? Мило. — с вздохом произносит Сугуру, рассматривая крутящегося напротив него друга в новых домашних, ну, вернее, общажных штанах. И стоит вот так  Сатору уже час, не меньше, ну, по крайней мере, так выходит по мысленным подсчетам Гето. И Сугуру очень не хочется признавать, что это даже не раздражает. Что весь этот до ужаса показушный, безумно эгоцентричный, невыносимо тактильный Годжо перестал его раздражать, что в голове перестало мелькать заебанное «блять» при каждой выходке этого парня. Черт. Где-то Сугуру точно проебался. — Это сердечки?! — с ужасом вскрикивает Сатору, явно такой подставы не ожидая. А, нет. Все нормально. Все ещё раздражает. И Сатору действительно поражён, настолько, что глаза лазурные выкатывает, и брови в немом удивлении вскидывает. Сугуру лишь закатывает глаза, и в жесте этом нет ничего раздражительного, как бы сам Сугуру не отнекивался. Он приглушённо смеется и спрашивает: — Как ты вообще их выбирал тогда? — Я был уверен, что это горошек!!! — почти кричит Сатору, сбивчиво махая руками в попытках унять свою накатившуюся лавинной эмоциональность. Сугуру вздыхает. Все же этот невозможный парень доведёт его когда-нибудь. Но улыбка мягкая, светлая лезет на бледное лицо Сугуру, как-то даже не спросив у хозяина разрешения. И Сугуру принимается за Сатору наблюдать, за слишком резко и быстро махающимися руками, за вздохами, пропитанными негодованием, за вскинутыми бело–серыми бровями, за этим его взглядом Сугуру-скажи-что-нибудь-по-моему-я-облажался. И Сугуру говорит: — Они милые, сердечки очень подходят тебе. Сатору резко брови хмурит, губы поджимает, всеми жестами показывая, что вообще-то сомнений в привлекательности любой одежды на нем быть не должно. Но тут же расслабляется, улыбается ласково, мягко, смеётся чуть хрипло. — Спасибо! Ладно, зато я хоть знаю, что это сердечки… — конец Сатору проговаривает слишком разочаровано, на что Сугуру смеётся тихо. Тишина. Два взгляда встречаются, общаются немыми фразами. А потом Сугуру подаёт голос. Мягкий, тихий и ужасно спокойный, такой, что Сатору невольно прикрывает глаза, вслушиваясь. И от этого голоса сжимается что-то внутри, что-то расфасовывает тепло по рёбрам, воздух по лёгким. Сатору боится давать этому чувству название. Он не знает, когда это началось. Когда стал так ластиться к Сугуру, когда это стало вызывать что-то непонятное в грудине. Когда начал искать темную макушку везде, когда парту подвинул поближе, когда в столовой стал сидеть с Сугуру теснее, когда стал оставаться у него на ночь все чаще, когда во сне стал придвигаться чуть ближе положенного. Сатору все ещё боится давать этому название. И это, кажется, единственное, чего Сатору вообще боится. — Ты пойдёшь так? — спрашивает Сугуру, выдыхая. — Да, пошли! Черт. Об этом ебаном чувстве, что сжирает легкие нахуй, Сатору подумает чуть позже. Сатору подбегает к заветной двери быстрее Сугуру, прижимает ее чуть от себя, поднимает ручку вверх, лишь потом рывком дергает на себя. — Проходи, я как раз закончил с этой чертовой дверью. — Спасибо, Сатору. До сих пор не понимаю, как ты ее еще не выбил, — с доброй усмешкой в голосе отвечает Сугуру. — Я не настолько нетерпеливый, как ты думаешь, — напыщенно взвинчено проговаривает Сатору. — Да, я знаю. Сатору не понял, о чем именно говорил Сугуру, но сердце отозвалось болезненным ударом, точечно врезающимся в рёбра. Глаза расширились в немом удивлении, хлопая длинными светлыми ресницами. И дышать почему-то стало тяжелее, и вдохи получались сбито–испуганными. Да, я знаю. Блять. Сатору не понимал, знает ли Сугуру о… Ну… О том, что отношение Годжо к нему немного поменялось. О том, что сам Сатору ещё не до конца осознал, не понял, не принял. О том, что… Блять. К черту эти мысли. Сатору подумает потом. Оказывается, оставлять «на потом» охуенная идея. Жаль, что работает хуево. А сейчас его три пары глаз заняты безапелляционно важнейшим в их жизни занятием — рассматриванием спины Сугуру, заточенной в тонкую общажно–домашнюю футболку. И Сатору смотрел бы ему вслед так долго, насколько бы мог. И если бы у Сатору была целая вечность — он бы без раздумий потратил бы ее на Сугуру. Но даже если этой вечности нет, если им отведено чуть меньше времени, если им позволено совсем немного, если допустимого времени совсем не осталось, Сатору всегда без единой мысли отдаст это время Сугуру. Отдаст этому бархатному голосу, отдаст темным длинным волосам, в которые он всегда мечтал зарыться носом, подарит этим агатовым глазам, в которых лишь спокойствие и знание виднеются, отведёт этим мимолетным касаниям, рукам, длинным пальцам, за которыми может лишь наблюдать, большего Сатору попросту не позволено. Сугуру устраивается на аккуратно постеленном пледе, оборачиваясь и хлопая рукой рядом с собой, — приглашение для Сатору. Крыша общежития стала их домом совсем недавно. И ощущение «собственности» для двух мальчиков, что, кажется, никогда о таком и не ведали, является самым важным, самым необходимым. Они никогда не ощущали своим домом общежитие, это им не принадлежит. И комнаты их им не принадлежат. И многие вещи куплены совсем не на их деньги. И у них нет ничего своего. Кроме этой чертовой крыши, и то взломанной. И другу друга, пока ещё не сломанных. И этого скромного набора им, кажется, с лихвой достаточно. Они притаскивают сюда тела каждую ночь, несмотря на изматывающие тренировки, несмотря на все ужасно неловкие шутки Хайбары, которые намекают на отсутсвие двоих парней в своих комнатах, несмотря на замечания директора. Сатору и Сугуру необходимо что-то своё, поэтому, несмотря ни на какие обстоятельства, они каждую ночь ложатся на покрытый катышками плед и молчат. И этого достаточно, чтобы наконец почувствовать важность, наконец осознать, что что-то принадлежит только им и никому больше, ни единой душе на всем чертовом свете. Этого даже слишком, чтобы Сатору взглядом впечатался в спокойное лицо Сугуру, чтобы смотреть так долго, будто у него его скоро отнимут, отберут, будто Сугуру растает, если Сатору перестанет смотреть на него глазами–льдинками. Конечно, Сугуру обо всем догадался. Сугуру вообще невероятно умён. Возможно, самый умный знакомый Годжо. Самый умный друг, хоть и единственный. Конечно, Сугуру заметил. Всегда замечает. Как бы Сатору не напяливал искусственные улыбки на людях, Сугуру всегда замечал лишь то, что они кромсают бледное лицо лезвиями. И пока все видели в Сатору шута, Сугуру была открыта совсем иная, закулисная сторона местного паяца. Сугуру видел уставший взгляд на совместных ночных тренировках, как после, от перенапряжения, граничащего с самоистязанием, Годжо рвало в туалете спортивного зала. Знал рассеянный вид с утра, потому что Годжо нужна как минимум вечность, чтобы прийти в себя после сна. Знаком с холодными руками, закрывающими мертвенно бледное лицо, во время их разговоров о клане, что выращивал из парня оружие. Сугуру знал такого Сатору, какого не знал никто, которого он мог показать только ему, Сугуру, который пропах слабостью и горечью, маски силы и превосходства которого разбивались вдребезги, оставляя за собой кровавые дорожки на скулах. Сугуру знал и другого Годжо. Нежного, ластящегося к нему щенком, до жути мягкого, до ужаса осторожного, улыбающегося так ярко, что Сугуру уверен, этой улыбки хватило бы, чтобы осветить весь мир. Одного Сатору хватило, чтобы заменить Сугуру солнце. Чтобы Сугуру, всегда любящий дождь и грозу, стал так нуждаться в настоящем ярком свете. Они лежат на рубероиде, холод которого не ощущается то ли из-за тонкого пледа, то ли из-за лежащего рядом немого собеседника. Сатору наконец отдирает взгляд, прикованный к острому лицу Сугуру, смотрит в чёрное небо, что кажется недостаточно чёрным после волос Гето. Сатору нихуя не знает о звёздах. Сатору вообще не стоило открывать рот, либо хотя бы думать, прежде чем говорить. Но Сатору никогда не останавливают любые предостережения, и он начинает: — Это созвездие скунса с длинным хвостом, — начинает вполне серьезно Сатору. — на тебя похож. — Подожди, ты только что назвал меня скунсом? — громче обычного спрашивает Сугуру, и в голосе отчётливо слышна то ли угроза, то ли усмешка, Сатору точно разобрать не может. — Подожди, бля, я опять все испортил, да? — тяжело вздыхает, закрывает лицо холодными руками, выдыхает глухо. — я имел в виду только внешнее сходство, вы же реально похожи! Особенно в твоих огромных штанах, боже, вы как две капли воды, ты просто не видел хороших скунсов! Сугуру явно не впечатлён таким «лестным» сравнением, но проговаривая про себя — это просто Сатору, проебываться вообще часть его личности — успокаивается, даже смеётся глухо, но искренне. Ведь проебываться в таких мелочах — действительно в стиле Сатору. Если бы за горе романтику раздавали премии, Годжо без особой конкуренции забрал бы их все. Глубокий вдох, и Гето вновь возвращается в диалог с новыми силами и колкими фразами: — Боже, напомни, почему я вообще после «Сугуру, ты — скунс» должен пускать тебя в кровать? — Наверное, потому что я на удивление хорош в успокоении скунсов. Гето становится на долю секунды безоружным от режущей правды, потому что он действительно в присутствии Сатору засыпал куда легче, куда проще, без успокоительных, без убивающих его кошмаров. Конечно, Сугуру заметил перемену в теперь не совсем дружеских чувствах Сатору, и заметил лишь потому, что разглядеть что-то, что чувствуешь и ты, куда легче, чем кажется. Гето обещал себе не втягиваться в детские игры Сатору, но, когда дело касается Годжо, обещать что-то абсолютно бессмысленно, поэтому он охотно продолжает: — Тогда вот это созвездие огромной дотошной собаки, — парирует Сугуру. — такой, что сразу прыгает на тебя, как ты приходишь домой, виляет своим хвостом, и, пока ты не почешешь ее за ухом, не успокоится. — Ты бы чесал ее? — Она бы не предоставила мне выбора. Сатору смеётся тихо, еле слышно, будто отчаянно стараясь не разбудить кого-то. Сугуру подхватывает, и теперь смеются они все так же тихо, почти в унисон. У Сатору в груди расплывается нежность, заливает рёбра, омывает их тёплым течением. И от смеха Сугуру где-то там приливы и отливы блещут, приятную тяжесть внизу живота создавая. Сатору не помнит, когда был таким счастливым не с Сугуру. Возможно, никогда. И пока они все ещё смеются, пока Сатору продолжает искать выдуманные созвездия, похожие на них с Гето, на директора, Сёко и Нанами, пока в перерывах между своими нескончаемыми шутками слушает Сугуру, совсем в небо не всматриваясь, потому что рядом с ним есть темнота в глазах, в которых отражаются звёзды, и, кажется, это значительно интереснее, важнее, нужнее неба над их головами, пока они все ещё улыбаются, пока дышат сбито из-за непрекращающегося смеха, Сатору позволяет себе шалость, позволяет воплотить мечту, так давно осевшую в лихорадочно бьющемся сердце. Сатору смеётся уже чуть громче, но скорее от набежавшего испуга, чем от собственной глупой шутки, и касается носом распущенных волос Сугуру, зарывается в них, вдыхая запах, запоминая. Может, это единственная возможность уткнуться в них. Возможно, единственный допустимый случай. Ведь сейчас это можно списать на смех, на не контролирующего себя Сатору, на слишком хорошую, пусть и ужасно нервную, шутку. Но Сугуру все понимает, всегда понимал. И никакая это не шутка, не смех, не что-то ещё. Это желание быть рядом, быть ближе. И Сугуру, конечно, все понимает. И позволяет Сатору искать свой настоящий дом в своих волосах столько, сколько ему будет нужно.