Завязывай

Мир только что рухнул. Обвалился по дощечкам, аккуратно выстроенным 17-летними мальчишками. Будто сверху Бог с Дьяволом играли в дженгу, перебирали брусочки, по одному своими цепкими пальцами-когтями вытаскивали, и вот. И вот, Бог проиграл — выстроенное обвалилось глубоко в преисподнюю. И как бы случайно затянуло за собой семнадцатилетних мальчишек. И, когда разом рушится все то, что выстраивал годами — это больно. И это страшно. Когда несёшь на своих руках холодное тело девчушки — это очень, сука, больно. Когда знаешь, что она пару мгновений назад обрела жажду жить — это страшно. Это морозом по коже, это обгладывает до самых косточек, и Сугуру не может согреться. Сугуру так холодно, что он ощущает себя мертвецом. Что думает: похоронил себя вместе с обвалившейся за мгновение жизнью. И вот теперь. Теперь, когда у двоих мальчишек отобрали все, что у них было, когда оставили ни с чем… Один из них вырвался, один из них попытался превратить слом в силу. Обрубленную конечность заострить до заточки. Обрубленную жизнь отпустить и вырастить на ее месте что-то новое — плоть всегда служит самым действенным удобрением. И Сатору попытался, Сатору убил того, кто сломал ему жизнь. И кто… Кто сломал жизнь Сугуру. И последнее он никогда не простит, потому что отогревал Сугуру с таким трепетом, с такой силой, что это невозможно было занести льдом за раз. Но занесло. Но все теплое обросло льдинками, а за ними — огромные глыбы льда. Ледокола иногда недостаточно. Сатору не может разгрести в одиночку последствия. Но Сатору убил причину. И это должно принести удовлетворение, от этого должно стать легче. Но Сатору заходит в темную, изученную комнату, видит в ней сидящего на кровати Сугуру — и легче не становится. А комната кажется ледниками, комната — чертова тьма. В тьме всегда прячется что-то, что проглатывает целиком. И Сатору только что переродился, Сатору это смог. Сатору убил в себе человека, чтобы стать божеством. А Сугуру… А Сугуру, кажется, умер ровно там, вместе с девчушкой. И Сатору смотрит на отвернутое, сгорбленное тело, на распущенные мраком покрытые волосы — и прикрывает глаза. А колебания проклятой энергии в чужом теле все равно замечает, это то, что не скроется никакой тьмой, что во тьме даже лучше видно. Шумный выдох вырывается из легких, и Сатору прикрывает дверь, подходит ближе. И осторожно садится рядом, тоже всем телом сжимаясь, чтобы Сугуру не было так одиноко. Чтобы Сугуру чувствовал: ты не один. Тишина нависает грузом, трёхтонным потолком обваливается, но Сатору этого даже не замечает. Потому что и так держит на своих плечах непосильно много, трёхтонный дополнительный груз — не так страшно. Не так страшно, когда обваливается что-то рядом. Когда вместе с этим обваливается и собственное сердце. Сатору видит колебания проклятой энергии: Сугуру напрягается, пытается замаскировать слом нарочитой силой — от шести глаз все равно все не утаишь. — Ты не должен от меня прятаться, быть не в порядке — нормально, — шепчет Сатору на выдохе, цепляясь взглядом за чужие напряженные широкие плечи. Сугуру молчит. Сатору чувствует вину. Впервые. Случившееся это страшно, это, безусловно, больно, но Сатору не научили какого это, когда долго болит. Сатору всегда боль прятал так далеко, что больше наружу она надолго не всплывает. Когда из раза в раз хоронишь что-то, новое не приходит — все боятся смерти. Боль прячет и Сугуру, но в Сугуру куда больше эмпатии. В Сугуру куда больше человечности. Эйфория с битвы ещё не прошла, и поглощенный эффектом Сатору не чувствует страха, не чувствует душевной боли. Вернее, эйфория перекрывает их. Заполняет образовавшиеся пустоты. А Сугуру заполнять их попросту нечем. Потому что Сугуру — тот, кто вышел из битвы проигравшим. Сатору — тот, кто победил. И это куда больше победы над противником, это победа над тем, что тебя сломало. Сугуру не смог. Сугуру сломался. Сатору сломался, чтобы освободить место для новой постройки. Построив то, что уже не сломать, Сатору пришёл в темную комнату. К мраком поглощенному Сугуру, к сломанному семнадцатилетнему мальчишке. К своему сломанному чудесному мальчишке. Сатору знает: он будет опорой. Для сломанного мира Сугуру, для теперь «слепого» Сугуру, что остался без представления о жизни — всегда трость. Но Сугуру никогда не использует дополнительную опору. Сугуру закрывается, Сугуру шагает по лабиринту, выступая для себя слепым поводырем. Слепым тяжелее найти правильный путь. Сатору это знает. У Сатору шесть глаз, чтобы путь отыскать. Ошибёшься двумя — не так страшно. Но у Сугуру нет права на ошибку. И, когда в полной темноте бредёшь к чему-то, свет со стороны не кажется фонариком, он кажется слепым пятном. И Сатору теперь тоже — слепое пятно Сугуру. — Завязывай с этим, Сатору, — хрипит Сугуру, и Годжо сначала даже не понимает, о чем он. Приходится вспомнить, что пару минут назад пытался в поддержку. Что ж. Этого стоило ожидать. Но слова бьют до того больно, что Сатору на секунду морщится в страшно-мерзкой гримасе. Что притупленное эйфорией чувство потери вновь начинает о себе напоминать. Сатору вдруг понимает: Сугуру не о поддержке. Сугуру о том, что Сатору не сломали, что Сатору остаётся в порядке, что Сатору не имеет никакого права тут утешать или говорить что-либо, потому что Сатору Не Сломали. Сатору хочется рассмеяться. Горько и хрипло. Хочется сказать: Меня не сломали, да. Хочется просипеть: Но сейчас меня ломаешь ты. И это будет абсолютной истиной. Сатору не сломает мир, не тот, что ломает остальных. Но Сатору сломает Сугуру. Потому что Сугуру — его мир. Это давно стало для Сатору привычным: с тех пор, как Сугуру стал его путеводной звёздочкой, его маяком чести и справедливости, его ориентиром. Но теперь, куда может вести Сугуру, если он слеп? А у Сатору шесть глаз. Сатору найдет истинный путь. У Сатору шесть попыток его отыскать. У Сугуру его попытки отняли. Сугуру похоронили где-то там, в крови, на бетонном полу. Сатору должны были похоронить раньше, но свезло. Но Сатору смог похоронить свою смерть. Смог возложить кровавый цветочек на ее могиле. Сатору думает: он лишил какого-то мальчишки отца. Сатору думает, что это небольшая потеря, потому что отец был изрядно херовым. Отец был тем, кто сломал жизнь. Кто лишил чудесного мальчишки жизни. Холод пробегает по позвонкам, и Сатору морщится. Чем он лучше? Чем его поступок отличается от поступка наемного нешамана? Видимой моралью? Отстаиванием чести? Ничем. Но приходится чем-то жертвовать. Когда ты шаман, жертвовать чем-то приходится постоянно. И главной жертвой выступает то, что тебе дорого. Сатору был дорог только Сугуру, и вот. Это то, чем ему пришлось пожертвовать, чтобы стать сильнее. Чтобы убить в себе прошлое, человеческое, взрастить божественное и истинное. Сатору думает: это того не стоило. Но жизнь такова: приходится играть с ней в жертвоприношение. Приходится подавать овцу, чтобы смиловались и дали двух новых. Обменяй одну жизнь на несколько. Таковы же морали шаманского мира? Спаси тысячу ценой одной. Жизнь — вот истинное божество. И именно с ней приходится торговаться. Торгуешься и с Богом, и с Дьяволом. А люди так часто забывают, что оба лишь продавцы, что дают только то, чего желаешь ты сам. Что оба лишь выступают отражением порочности человеческого бытия. Сатору убил в себе человеческое, чтобы увидеть, заметить в себе и взрастить божественное начало. И теперь Сатору не играет в жертвоприношение с жизнью. Сатору этим конвейером жизней управляет. В Годжо заточена сила, невероятных, необъятных размеров сила. И теперь, раскрыв ее, он стал сильнейшим. Стал для всех шаманов их жизнью. Главным по продаже душ. По контролированию соотношения проклятий и шаманов. Сатору стал могущественнее — проклятья стали страшнее. Бог обрёл новую силу — Дьявол спешит повысить значимость. Так примерно и работает. Все должно быть в равновесии, и на каждого переродившегося — один сломленный. На одного Сатору — один Сугуру. И Сатору видит, как Сугуру зарывается руками в волосы, как оттягивает пряди, в попытках заменить одну боль другой. В попытках иллюзорно поверить, что можешь боль, ту, что внутри, что сердце рвёт на кровавые лоскутки, контролировать. Что можешь хоть что-то в этой жизни контролировать. Что это ты — верховный суд, а не жалкий последователь. Что ты не тянешься зарезать овцу, чтобы Боги дали урожай. Всегда приходится чем-то жертвовать — Сугуру назначали слишком высокую цену. Поставили слишком невыполнимые условия. И теперь, когда представления о мире разошлись по швам, распуская на лоскутки за собой сердце, как собрать эти чертовы ошмётки совсем непонятно. Холодная рука осторожно касается напряженного плеча и ласково его поглаживает. Сугуру под прикосновением напрягается сильнее, но все равно бессознательно к касанию льнет. Потому что касания Сатору такие привычные, правильные и нужные. Потому что Сатору, кажется, своими пальцами на разорванное сердце накладывает заплатки и аккуратно их заштопывает. И он касается второго плеча, накрывая спину Сугуру своей грудью, прижимаясь светлой макушкой к напряженной горячей шее. Сатору не чувствует боли, потому что уже переродился. Потому что с болью приходит прощание с иллюзиями. И иллюзии Сатору смог отпустить. Сатору не чувствует боли, потому что эйфория заполняет пустоты. Но Сатору чувствует боль Сугуру, которая тоже к пустотам тянется. Холодные руки ползут дальше и обхватывают чужую грудь. Холодные руки надеятся всю боль собрать и забрать ее себе. Но Сатору некуда эту боль сложить — все дыры заслонены. Поэтому Сатору собирает боль в холодные руки, что прижимают Сугуру к себе ближе, теснее. В надежде, что того, что в Сатору, хватит на двоих. Что это заполнит пустоты и Сугуру тоже. Сатору не может понять наверняка. Не может осознать полностью. Зрячий никогда не поймёт, какого это — ничего не видеть. Тот, у кого шесть глаз, к пониманию ещё дальше. Но Сатору старается, Сатору пытается. Пытается понять, забрать боль, отдать пару глаз — у Сатору всегда есть запасные. Зрячий никогда не поймёт слепого. Сатору переродился и взрастил в себе божественное. Сугуру переродился, но родился слепым. А с рождения слепой никогда не поймёт, какого это — видеть.