Завязывай

— Попробуй задеть меня! — кричит Годжо, хотя в крике нет и капли необходимости — они одни у него в комнате. Это началось так, как всегда обычно начинается — хер пойми как. Они просто лежали на кровати, потому что Сугуру «концентрируется куда лучше, когда рядом есть скачущий Годжо». Потому что Сугуру просто нужно, чертовски необходимо присутствие Сатору. Потому что Сугуру все ещё неловко говорить об этом напрямую. Потому что куда легче отмахнуться, сказать, что скачущий сайгаком Годжо — весело. Потому что в мыслях вместо последнего слова все равно будет звучать «нужно». А потом Сатору, лёжа на скомканных простынях, смотрит на затылок Сугуру, что сидит рядом и читает очередную книжку. И Годжо не выдерживает — забрасывает свои ноги на сгорбленные плечи Гето, тянет на себя, заставляя лечь головой себе на низ живота. И Сугуру, игнорируя в своей голове факт того, насколько неприлично со стороны выглядят разведённые ноги Годжо, подчиняется. Руками хватает Годжо за щиколотки, опускает ноги по две стороны от себя, — потому что это все ещё выглядит слишком… слишком — приподнимает голову. И тут же встречается с огромными незабудковыми глазами. Утонуть бы в них. Прибить себя камнем ко дну. Наблюдать бы все приливы и отливы оттуда, со дна. Стать бы частью этого океана, раствориться в соленой воде. Если бы Сугуру выбирал место, в котором останется навсегда — он бы без раздумий выбрал этот океан. Но даже если выбора никто Сугуру не предоставит, этот океан выбрал его сам. Всегда выбирал. Сугуру замирает на секунду — на маленькую вечность — и тихо, пытаясь найти в себе хоть каплю раздражения, хоть крошку недовольства поведением друга, и игнорируя факт бессмысленности этих самых поисков, спрашивает: — Что теперь? А Сатору открывает глаза ещё шире, — хотя, казалось бы, куда ещё — будто искренне не понимает, что спрашивает Гето. Ведь для пристать-к-Сугуру никогда не нужны были причины. Ну, или одна все же есть… Сам Сугуру. Да, теперь точно все. — Мне захотелось тебя обнять, — абсолютно спокойно говорит Годжо, и в его уверенном, всегда уверенном голосе лишь такая же абсолютная серьёзность. — Ногами? Сатору только пожимает плечами, улыбаясь, но взгляда от бледного лица не убирает. И они смотрят друг на друга, кажется, вечность, может, чуть больше вечности. Сатору не знает, что хочет отыскать в остром лице напротив. Сугуру вообще никогда не был ответом на его все вопросы, но… Но на один вопрос он точно является самым прямом ответом — почему каждый раз сердце заводится тахикардией, а в лёгких резко становится больше воздуха. Почему дышать рядом с Сугуру всегда легче, проще и правильнее Он не знает, когда точно это началось, возможно, с первой встречи, может, пару месяцев назад. Но теперь, при взгляде на острое лицо Сугуру глаза сами опускаются на тонкие губы. И Годжо великих сил стоит отвести этот взгляд, посмотреть обратно — в мраком покрытые глаза. И нервно сглотнуть. Потому что эти глаза затягивают не хуже тонких губ. Потому что весь Сугуру просто одним своим существованием, одним своим до ужаса — до восхищения — прекрасным лицом, одними сильными, надежными руками, крупными ладонями и длинными пальцами, широкими, сильными плечами, блять, затягивает. Ебучее болотце. Сугуру всматривается в бледное, непозволительно бледное для живого человека лицо. И в отличии от Сатору, ничего найти не пытается, но все равно, блять, находит. Находит… Находит Сатору действительно привлекательным. Раньше почему-то Гето отмахивался на вечные общественные поклонения наружности Годжо Сатору. Нет, он понимал, что тот красивый, объективно красивый, но почему-то считал, что Годжо просто выписывается в стандарты красоты. Но теперь… Теперь это что-то большее, чем общественные стандарты, что-то более значимое, что-то недоступное этому самому обществу. Потому что доступно только в детальном рассмотрении. И потому, что это детальное рассмотрение доступно только Сугуру. Доступны длинные, ужасно длинные светлые ресницы, ворох которых смешивается с маленькой, едва заметной темно-серой ресничкой во внешнем уголке глаза. И это почему-то заставляет мягко улыбнуться. А ещё слегка надутая нижняя губа, которая всегда выдвигается вперёд при мыслительном процессе в светлой макушке. И от этого почему-то сердце теплом обливается, и в груди приятно щемит. Сугуру запускает руку в светлый затылок, тянет его на себя. И Годжо приходится наклониться вперёд, ближе к лицу напротив. Так, что бы между ними осталось расстояния на один выдох. И Гето тут же бьет лбом Сатору об свой собственный. — Бля, Сугуру! — вскрикивает, возмущаясь, Сатору, тут же потирая рукой лоб. — Кажется, только что ты испортил мое прекрасное лицо. — Я всего лишь решил добавить изюминку твоему слишком подходящему под стандарты лицу. Ничего большего, — парирует Гето, вскакивая с Годжо. Но Сатору воспринимает это по-своему, у Годжо вообще нет проблем с восприятием всего по-своему. Он вскакивает с кровати, тут же перегораживая собой Гето, и громко, даже театрально произносит: — За оскорбление моего лица я вызываю тебя на дуэль! — поворачивается к столу, хватает первое попавшееся, тетрадку, на пол, и на изумленный взгляд Гето тихо добавляет. — Это импровизированная перчатка. Сугуру думает, что за дурак ему достался. Самый прекрасный дурак, — поправляет его сознание. Сугуру смеется тихо и глухо, улыбаясь мягко и солнечно. И тут же заваливает Сатору на кровать. Они дерутся почти в шутку, почти всерьез, отбиваясь подушками и всем, что придётся под руку, поочерёдно захватывая первенство, так же поочерёдно скатываясь на пол. Потом вновь закидывают друг друга на кровать, и этот круг отбиться-почти-выиграть-но-быть-сваленным-противником повторяется раз двадцать, не меньше. Но касаются они друг друга все равно осторожно, слишком осторожно даже для шуточной драки. И в каждом касании что-то больше самого касания ради удара. Сатору находит в нем повод прикоснуться к Сугуру. Сугуру находит в нем успокоение. Даже если его успокоение — бить ебало Годжо. Но это все равно не похоже на удар, как бы Гето не отмахивался, как бы не отнекивался, это больше походит на осторожное прикосновение к лицу. Не такое осторожное, как могло бы, при всем желании, быть. Но и не удар. А потом Сатору толкает Сугуру так, что тот въебывается, или, если цензурно, врезается… Хотя. Похуй на цензуру. Сугуру откровенно в шкаф въебывается. Так, что дверца держится лишь на упирающимся в неё теле Гето. И Сатору смотрит своими светлыми глазами, что, кажется, из орбит сейчас вывалятся, приоткрывает рот и вздергивает белые брови. И в этом взгляде кроме откровенного ахуя Сугуру не находит ничего, поэтому он тут же выпаливает: — Я починю. В лице Сатору с фразой что-то расслабляется, и весь Сатору вместе с брошенной фразой расслабляется. Заливается таким грохочущим смехом, что Сугуру сначала пугается. А после смеётся вместе с Сатору, но чуть тише. Чуть тише гиеной гогочущего Годжо. Гето встает, придерживая дверцу руками, осматривает серьезность нанесённого ущерба. — Да оставь ты ее, все равно мы рано или поздно что-нибудь бы сломали, — возмущается Сатору, размахивая длиннющими руками. — Но я не хотел ломать что-то у тебя, — вздыхает в ответ Сугуру, снимая дверцу с петель и перетаскивая ее к стене. — Лучше ломать двери, чем друг друга! — с абсолютно серьезностью произносит Годжо. Они вновь смеются, чуть тише, чем до этого, но все так же искренне, так же правильно, почти необходимо. Сатору подходит ближе, оставляя между ними пару сантиметров расстояния. Небо разливается розовым закатом, освещая лицо Сугуру так, что у Годжо на мгновение перехватывает дыхание. Взгляд вновь спускается ниже, ловит тонкую верхнюю губу, чуть пухлее верхней нижнюю. И Сатору, отчаянно впечатавшийся глазами в чуть влажные губы, неровно сглатывает, и тихо, так, чтобы его услышал лишь один единственный — и всегда один единственный — человек, зовёт: — Сугуру. И голос выходит ломким, до ужаса больным, просящим. Потому что Годжо страшно, впервые в жизни, кажется, страшно. Потому что разрушить все, что между ними сейчас, слишком легко. Потому что сломать все можно одним движением, одной просьбой, одним вопросом. Но нутро Сатору противится, и все шесть глаз вопят, что Гето с зовом чуть настораживается, но следит за взглядом, что обращён к его губам, и расслабляется. Что в глазах его темных все ещё спокойствие. Что руки его все ещё Сатору не отталкивают. Что Сугуру не уходит, лишь застывает так же. Этого хватает, чтобы Годжо попробовал. Если что, Гето же его поймёт? Так ведь?.. Всегда же понимал?.. Сатору не знает, боится знать. Потому он смаргивает мысли, и все ещё тихо, обреченно просит: — Останови меня, если… Договорить ему не дают. Сугуру подаётся вперёд, накрывает сухие губы своими. И Сатору на секунду–другую застывает, а потом, когда до него наконец доходит, что Сугуру сделал, и, что сделал это сам Сугуру… Тогда Годжо окончательно сносит тормоза, и крышу вместе с ними, заодно, тоже. Он приоткрывает пухлые губы, пропуская Сугуру и позволяя ему делать все, что тот только пожелает. Зарывается рукой в мраком покрытые волосы, стаскивает с них резинку, отбрасывая ее куда-то на кровать. Запутывается в распущенных длинных волосах, которые оказываются безумно мягкими, но не то чтобы Сатору ожидал чего-то другого. Второй ладонью очерчивает острую скулу, чтобы убедиться, что Сугуру настоящий, что этот поцелуй вообще реальность, а не выворот больного сознания Годжо. И все кричит о том, что это действительность, что Сугуру его целует. Хоть это даже звучит откровенным бредом. Но Сугуру запутывается рукой в белесые волосы, взъерошивает их, давит на затылок, притягивая Сатору к себе так близко, что уже не разобрать где заканчивается Сугуру, а где начинается Сатору. Губы Сатору мягкие, хоть и чуть суховатые, и от ощущения этих губ на своих внутри Сугуру что-то падает, разбивается самым приятным образом, порождая что-то новое, ещё неизведанное. Что-то слишком похожее на нежность. И что-то куда большее, чем нежность. А Сатору под губами Сугуру расслабляется, мякнет весь. И впервые за все годы силы и мощи Годжо чувствует себя настолько слабым перед чем-то. Перед кем-то. И это слабость необходимая, настолько нужная всегда и всесильному Годжо, что он льнет к Сугуру ещё теснее, беспорядочно водит холодными ладонями по крепкой спине. А Гето к касаниям прижимается. Они не отслеживают в какой момент их поцелуй углубляется, когда их языки начинают касаться друг друга, когда это все ещё до ужаса мягко и осторожно, но куда более желанно, чем раньше. Когда Сатору чувствует жар чужого языка, и падает. Падает, падает, падает. Он проталкивается своим в рот Сугуру, щекотно облизывает небо, касается кромки зубов, ловит чужой тихий выдох. И воздуха в легких вдруг становится настолько мало, что Сатору близок к тому, чтобы задохнуться. Но задохнуться, целуя Сугуру… Звучит, как вполне себе сносный вариант. Если вся эта херня с адом и раем действительно существует, то Годжо, купаясь в кипящем котле, всему аду — в раю ему точно не место — примется рассказывать, что умер, целуя мальчишку, от которого внутри все замирало, что умер буквально во рту у этого самого прекрасного мальчишки. И эта история станет его визитной карточкой в аду. История о самой замечательной и очень глупой смерти. Но Сугуру тоже уже нечем дышать, он аккуратно отстраняется, игнорируя, как сильно не хотят отпускать его чужие губы. Гето приоткрывает глаза, и застывает. Потому что вид перед ним открывается самый совершенный. Потому что перед ним зацелованный Сатору, с алыми, распухшими от поцелуя губами, с взъерошенными волосами и тяжело дышащий. И все это сделал с ним сам Сугуру. От этого сердце Гето отчаянно не хочет биться несколько секунд, а потом заводится тахикардией. Потому что настолько уязвимым Сатору не бывает никогда. Потому что это снова красота недоступная общественному вкусу и мнению. Потому что такой Сатору доступен лишь Сугуру. Сугуру не успевает обдумать набежавшие мысли, не успевает понять, что сам выглядит примерно так же, Потому что Сатору вдруг пятится назад на шаг–другой. Потому что в светлых глазах Сатору, на самом дне радужки, виднеется страх. Сугуру не успевает понять природу этого страха, не успевает хоть как-то на него среагировать. А Сатору все дальше, и дальше, и дальше. И все, что успевает Сугуру — схватить тонкое запястье. И заставить Сатору обернуться, посмотреть себе в глаза, различить в них спокойствие. Плечи Сатору действительно чуть расслабляются, но вид у него все ещё виноватый, все ещё разбитый. И до Сугуру наконец доходит. Сатору думает, что все разрушил. Что это он виноват в случившимся. Что он надавил на Сугуру, заставил себя поцеловать. Что Сугуру на самом деле этого не хотел. Что, может, этот поцелуй был лишь утешением Годжо. Что Сугуру давно понял, Сугуру же такой умный, что Сатору уже не относится к нему, как к другу. Что это было чем-то вроде «прости». Что это было лишь попыткой успокоить Годжо, успокоить его ноющее сердце, что просит, вопит только об одном человеке. И Сугуру так страшно, так жутко понимать, что в голове Сатору, какие мысли сжирали его каждое утро, что заставляло чувствовать каждое чертово касание, каждый почти совместный вдох и выдох. Гето обхватывает второе запястье, и руки Годжо кажутся ещё холоднее обычного, тянет чуть на себя, заставляя придвинуться к себе близко, но все ещё так далеко, чтобы Годжо мог в любой момент уйти, и глухо говорит: — Я сам тебя поцеловал, это было мое решение. Обдуманное решение. И в незабудковых глазах недоумение, а животный страх сменяется лёгким испугом. — Ты хотел меня поцеловать? — выпаливает Сатору, не моргая. И голос звучит настолько ломко и тихо, будто Гето только что не сделал этого; будто желание поцеловать его самого Годжо кажется совсем уж безумным, почти нереальным. — И все ещё хочу. Этого хватает, чтобы в сизых глазах осталась лишь мягкость, чтобы весь ужас сменился нежностью. Этого достаточно, чтобы Сатору обхватил ладонями острое лицо Сугуру, впечатался во влажные губы своими, целовал с такой осторожностью и мягкостью, будто Сугуру хрустальный. Будто Сугуру самое ценное сокровище. Будто кроме Сугуру во всем мире никого больше нет. Будто весь свет схлопнулся только до одного Сугуру, до Сугуру с его тонкими мягкими губами. И рот Сугуру тёплый, и весь Сугуру тёплый, согревающий. Настолько, что все вековые ледники в груди Сатору наконец оттаивают. И единственное, что между поцелуями может выдать затуманенный мозг Годжо: — Если ты будешь целовать меня за каждую сломанную вещь, то позволяю тебе разнести всю мою комнату.