Завязывай

Сатору думает: он не справляется. Весь мир трещит по швам, и тянет куски плоти в разные стороны. Сатору куда-то вслед за ними тянется, а куда — не совсем понимает. Жизнь без ощущения самого важного в ней звена оказывается абсолютной хуйней. Сатору не хочется существовать. Сатору все равно существует. Потому что как такового выбора у Сатору попросту нет. Единственный выбор, который он за всю свою гребаную жизнь сделал, — Сугуру. Сугуру от него ушёл. Молча. В одно утро. Единственный за всю гребаную жизнь выбор не выбрал Сатору. Единственный выбор теперь — кровоточащие воспоминания. И Сатору отказывается думать, что это пройдёт. Что с отсутствием Сугуру когда-либо можно будет свыкнуться. Когда Сатору ложится в свою кровать в первую ночь после ухода Сугуру — холод постельного белья жжет кожу. На кровати оказывается слишком много места для одного Сатору. Это не удивляет. Но в груди все равно тянет куда-то вниз, и Сатору тянется синхронно, и обрушивается на кровать, и что-то резонирующее пульсирует точеной болью в районе сердца. Внутри Сатору всегда был стержень. Была стальная жердь. Внутри Сатору хрустальное сердце. И оно ломается. Оно бьется об грудную клетку, тянется вслед за уходящим вторым обладателем, и надламывается. Осколки падают вниз, расшивают Сатору брюхо, и он морщится от фантомно-реальной боли. Боль от утраты никогда не уходит. Она годами будет в Сатору жить. И сердцу не даёт добить вдребезги тот оставшийся от него рубец лишь мысль, что Сугуру — жив. Да, Сугуру не с Сатору, но он все ещё существует. Он все ещё где-то рядом, даже если никогда так далеко не был. Один континент — недалеко. Одно сердце на двоих — до страшного близко. До скрежета в зубах жутко, до кома в горле больно, и хочется наконец все выплеснуть, хочется наконец за все свои восемнадцать хоть раз проплакаться. Путь едким, мальчишечьим слезам преграждает застрявший нож в глотке — Сатору вдруг понимает, что не может вздохнуть. Сатору не из тех, кто плачет. Зато из тех, кто глотает нож, распарывая лезвием глотку. И нож, заплывая с глотком внутрь, тонет. Потому что в душу Сатору можно заходить только в гребаных колошах. Сатору не из тех, кто позволяет себе плакать, не из тех, кто вообще подобное умеет. В душу Сатору можно заходить лишь в колошах: Там все мокро от слез. Слез внутренних, постоянных. Сдавленных. Проглоченных. Распарывающих нутро своей острой и не пережитой болью. Хочется вновь проигнорировать, вновь запрятать так глубоко, чтобы потонуло. Привязать камень, чтобы потянуло ко дну. Но ко дну пока тянет только самого Сатору. Когда в дверь стучат два раза, Сатору понимает, кто за ней стоит. У них были особые приметы, «сигналы», уведомляющие, кто за дверью стоит. И Сатору знает, кто стучит дважды. Помнит, кто стучал трижды. Встать с кровати почему-то стоит огромных усилий. Она тянет за плечи призраками прошлого, сладко напевающими Сатору на ухо хриплым низким голосом его имя. Сатору знает чьим голосом шепчут призраки. И если Сатору на секунду даёт слабину и к отголоскам прислушивается, то это лишь случайность. Если Сатору останавливается и прикрывает глаза, вслушиваясь в теперь далекий голос, то это лишь стечение обстоятельств. Дверь поддаётся не с первого раза, возможно, за последние сутки Сатору попросту ослабел. (Возможно, был сильным только рядом с Сугуру) — Выглядишь как труп, — заключает Сёко с болью горькой усмешки в мягком голосе, стоит двери открыться. Сатору почему-то ничего не чувствует. Лишь бросает холодно: — Предпочёл бы сейчас быть трупом. Сёко в ответ горько смеется, а Сатору от двери уже отходит, пропуская девушку внутрь, и тут же дверь за вошедшей захлопывает. С хлопком внутри что-то обрывается, но едва ли Сатору на это обращает внимание. Едва ли ему хватает сил вообще на что-либо внимание обращать. Шумный выдох вырывается из легких, и Сатору видит, как с ним Сёко сжимает челюсть и отводит обеспокоенный взгляд. Что ж, возможно он и впрямь выглядит ужасно жалко. Похер. На лучшее, чем «жалко», Сатору все равно не претендует. Тело все равно остаётся припаянным к полу, Сатору не может сделать и шага — остаётся у сломанного шкафа стоять. Может, не хочется к призракам с их хриплыми знакомыми голосами. Может, к призракам хочется, только когда останешься один. Может, призраками не хочется делиться. Даже с Сёко. А та вдруг смотрит четко в глаза взглядом мягким, до ужаса надломленным, горьким, и Сатору хочется отвернуться. Никогда не читаемый Сатору становится раскрытой книгой. И Сёко тут же подходит медленно и осторожно, давая Сатору выбор, и, когда тот все же остаётся стоять, в пол впаянный, вдруг залезает руками под чужие, и аккуратно кладёт голову на крепкую грудь, и дышит рвано, свистяще, и ещё секунду стоит, ничего не предпринимая. Это больно. Осознание, что натянул бесконечность сразу же. И Сёко — близкая подруга, Сёко пришла ночью и обрушивается объятиями наверняка тёплыми и мягкими. Наверняка согревающими. Но Сатору не даёт себе этого узнать. Потому что Сатору не хочет, чтобы кто-то касался его после Сугуру. Хочется все касания на коже сохранить, не дать им истлеть под горячей кожей кого-то ещё. Даже если близкой подруги. Даже если единственной, кто помогает собраться, не развалиться до конца. И Сатору вдруг мысленно матерится, потому что в мудачизме ему никогда не было равных, и скрываться от человека, который, блядь, пришёл тебя поддержать ценой своего сна, ценой всей гребаной жизни и хоть немного стабильной психики, что тут же разбивается об внешний вид Сатору, который характеризуется лишь словом «жалкий»… Это верх ублюдства. И Сатору осторожно, до ужаса неуверенно опускается руками на чужую хрупкую спину, притягивает Сёко к себе сильнее, так сильно, будто в объятиях нуждается. Будто бесконечность все тело не обволакивает. Будто Сатору остаётся хоть с кем-то, хоть немного честным. Но Сёко, оказывается, не нужна честность, и она в грудь шепчет уверено и спокойно: — Я знаю, что ты используешь бесконечность, — и тут же успокаивает голосом ласковым, таким, каким Сатору никогда его не слышал: — Все в порядке. Смех пузыриться в глотке — хочется горько и громко рассмеяться. В смехе Сатору всегда не было равных. Как и в натянутых улыбках, врезающихся осколками вовнутрь, рвущих за собой плоть, и Сатору приходится раз за разом улыбку пришивать обратно. Приходится вновь и вновь штопать осторожно и искусно, так, что бы подмену не заметили. Что бы не различили за пришитой улыбкой надломанную. Сатору нет равных в мудачизме. Нет равных в «ничего не замечать» и «иметь шесть глаз, все равно оставаться напрочь слепым». И в тихом, сдавленном плаче, что затопил все внутренности. Тихое, ласковое «все в порядке» резонирует с надорванным сердцем, и Сатору хрипит Сёко в макушку: — Нихуя не в порядке. Вдруг кажется, что Сатору в жизни не говорил ничего искреннее. — Я знаю, — шепчет Сёко в чужую грудь. И они стоят так ещё около вечности, около мгновения, потому что Сёко держится за Сатору так сильно, так крепко и уверенно, как давно за Сатору не держались. С чужой потребностью в объятиях до сознания наконец доходит, что не он один страдалец. Что Сёко тоже потеряла. Потеряла хорошего и близкого друга. И сейчас делает все, чтобы не потерять второго. От чужих темных, нерасчесанных волос пахнет сигаретным дымом. Едким, прожигающим что-то куда глубиннее обоняния. Сатору почему-то вдыхает полной грудью. Вдох наконец-то удаётся сделать. У первого настоящего за весь день вдоха концентрированный запах табака и горечь пепла на гландах. У первого настоящего за весь день вдоха еле уловимое ощущение тепла чужой кожи. Сатору чувствует, как с фантомными объятиями зарастают сквозные дыры в груди. И почему-то на секунду мозг цепляется за образ Сугуру. За ощущение его объятий, в которых Сатору мог чувствовать себя защищённым. Когда ты сильнейший — это неебически ценно. Сатору сильнейший для всего мира. Для Сатору сильнейшим всегда был Сугуру. И понять, что чувствуешь теперь, когда весь день ощущал лишь раздражение и отчаяние, — тяжело. Сатору ловит отголосок чего-то тёплого в груди. Тут же чувствует вину. Тепло в груди всегда было для Сугуру. Для Сёко, безусловно, тоже, но вина все равно грызёт глотку зубчатыми клыками. Все разрастающиеся чувства Сатору маскирует в привычную шутовскую улыбку, в хриплый насмешливый шёпот: — И кто мы теперь с ним друг другу? Бывшие? — вопрос оседает на языке хриплым горьким смехом от которого Сёко морщится, потому что, конечно же, весь магический колледж в курсе в каких отношениях эти двое были, но они никогда не говорили об этом прямо, так что приходится осторожно уточнить: — Вы встречались? А Сатору вдруг на мгновение затихает, напрягается весь и кажется, кажется, что теряется, и вдруг смех его нарастет, становится безутешным и покрывается абсолютом отчаяния, когда тот хрипит болезненно, но насмешливо: — Не знаю? Мы никогда не говорили об этом, представляешь? Мороз пробегает по коже, и Сёко вжимается в Сатору — в бесконечность — сильнее. Возможно, тепла ее объятий хватит, чтобы бесконечность пробить. Но Сатору закрывается быстрее, прячется за толстым слоем бесконечности куда сильнее, чем секунду до этого, скрывается за толстым слоем льда и стекла в глазах, которых Сёко не видит, но чувствует. Ей вдруг кажется, все шесть глаз Сатору покрылись инеем. Все шесть глаз спрятались за узорами мороза, чтобы их не отыскали. Не нашли, что в них с осознанием, с фразой что-то разбилось. Сатору стоит, в пол впаянный, до самого основания разрушенный, и на самом деле это не он держит Сёко. Это ее худые руки не дают Сатору упасть. Не дают разбиться от осознания, что они с Сугуру-то и не встречались. Что, может быть, Сатору лишь придумал себе идеальную концовку какого-то слащавого романа об огромной, всепоглощающей любви, а теперь пожинает плоды своих безутешных мальчишечьих грёз. Между ними были осторожные касания. Между ними были мягкие поцелуи. Между ними были аккуратные слова. Между ними были шепчущие признания. Между ними был нежный секс. Между ними не было отношений. Потому что они. Никогда. Об этом. Не. Говорили. Сатору чувствует себя глупцом, чувствует себя обманутым, но исключительно собой и своими мечтами. Он считал это отношениями. Он считал это куда большим, чем отношениями. Чем-то, о чем говорят «навсегда», что нельзя описать пресловутым статусом отношений. И Сатору замечает, что Сёко выдыхает куда-то ему в грудь тяжело, будто задумчиво, будто что-то хочет сказать, но боится. Сатору не вытягивает слова клещами. Он не вытягивал их и из Сугуру. Сатору не замечает знакомых зубцов под ступнями. Видимо, грабли совершенно Сатору не учат. Но он не спрашивает, что Сёко хочет ему сказать, не узнает, что такого она боится сказать. Сатору выдыхает тяжело, и вдруг пригибается, зарываясь носом в чужие пропитанные сигаретным дымом волосы. Вдыхает второй раз за день. Сёко не нужна честность, ей плевать на надетую бесконечность, но Сёко нужно присутствие, но Сёко не плевать на разбивающегося Сатору. Сёко нужны эти сильные, крепкие руки на своей спине, нужно это сбитое дыхание, собирающееся на собственных волосах. Сёко нужно слышать, что в Сатору ещё что-то бьется. Она потеряла одного друга. Держится мертвой хваткой за второго. Хоть и понимает: Сатору лишился большего, и стоит он больше технически, на какой-то мышечной памяти ног. И Сёко шепчет в грудь неуверенно и сдавленно о предложении поспать вместе, потому что ей страшно и одиноко. (Потому что Сатору загрызет себя в этой комнате, если останется один) (Потому что Сёко на Сатору не плевать, а тот едва ли доживет до утра) И Сатору на мгновение напрягается, собирается весь и обрастает дополнительной броней, будто покрываясь второй бесконечностью, скрываясь от Сёко так далеко, что ей кажется: зря. Зря спросила. Но Сатору вдруг выдыхает тихо в темную макушку: — Давай. И Сёко секунду стоит на месте, давая Сатору передумать, и поднимает голову, и бьется ею об острый подбородок, — на что Сатору реагирует лишь пустыми глазами, — и заглядывает в стеклянные глаза, проверяя достоверность сказанных слов. Кроме стекла ничего обнаружить не получается. И Сёко осторожно распускает объятия, и касается чужого запястья, аккуратно ведёт к растеленной кровати. Когда двое оказываются под одеялом, Сёко все ещё ощущает себя разбитой. Все ещё уверена: Сатору разбит сильнее. Все ещё знает: Сатору все равно думает о Сугуру в этой кровати. И Сёко лежит на допустимом расстоянии, просто технически находясь рядом, давая Сатору представить Сугуру, зарыться лицом в подушку, прорыдаться, уйти — все, что угодно. А Сатору вдруг смотрит на занятый участок кровати. Кровать все равно кажется непривычно большой.