Завязывай

Насколько долго они к этому шли? Вряд ли Сугуру ответит на этот вопрос. Главное, чтобы это не было в спешке, не было навязанным лишь оголтелым желанием. Безусловно, Сатору мог выебываться сколько его душе угодно, мог отпускать с тысячу пошлых шуток, но когда дело доходило до осуществления хоть чего-то, Сатору медленно тушевался. Вероятно, ему попросту нужно было время. Время привыкнуть, что он может доверять, может себя Сугуру доверить, и ничего от этого не случится. Вселенная не рухнет, личная, заключённая в подреберье, — тоже. Сугуру прекрасно знал, в чем дело: Сатору тяжело отдать кому-то контроль над ситуацией. Тяжело позволять себя касаться там, в особенно уязвимых местах, потому что доверие и показ собственной уязвимости для него сродни самой худшей смерти. И Сугуру ждал. Ему все равно: случится ли это завтра или через год. Он в любом случае будет ждать. Да и даже если не случится вовсе — все в порядке. Это совсем не обязательно. Пока Сатору просто рядом, пока Сугуру может тепло его тела осторожными прикосновениями чувствовать, пока может с ним разговаривать, это вовсе не обязательно. Но потом Сатору заговаривает об этом первым. Потом рассказывает о том, что думал об этом достаточно давно и теперь готов… попробовать. Следом долго объясняется уже Сугуру: говорит, что прекратит сразу же, как Сатору что-то не понравится. Говорит, что не хочет делать Сатору больно, а первый раз… он всегда немного болезненный: если не физически, то эмоционально. Потом они как-то безоговорочно решают, что Сатору будет снизу. Сугуру предполагает, что это исключительно потому, что Сатору уступает, подставляет себя под неизвестное, лишь бы… лишь бы не пихнуть туда Сугуру. Сатору всегда был таким. Всегда бросался первым, всегда напрочь забывал о себе, когда дело касалось Сугуру. Сатору и глотку в кровь, и сердце в сколы и нарывы, и тело своё покалеченное, изрубцованное в щепки и пепел. Лишь бы Сугуру остался цел. И сейчас происходит то же самое, сейчас Сатору уверяет, что хочет снизу, а Сугуру все равно знает, что не так сильно он хочет. Что на самом деле он просто идёт первым в неизвестность. Просто не хочет самолично делать Сугуру по неосторожности больно. Кивок-согласие. Всегда бледное лицо вдруг дергается в какой-то напускной теплой гримасе, и Сугуру понимает, что на самом деле Сатору сейчас нервничает. — Ты не обязан… — успевает выдохнуть Сугуру, как его тут же перебивает знакомо мягкий голос: — Я хочу, — и спустя затяжное мгновение: — Правда хочу, Сугуру. Всматриваясь в лицо Сатору, Сугуру пытается отыскать в сколах скул бутафорность, пытается разложить незабудковые глаза на крупицы, на оттенки горечи, что в них едва уловимо тлеют. Но ничего не находит. Тяжелый выдох. А Сатору дергает уголками губ, совсем легконько, так, как делает только наедине с ним, потому что всем остальным достаются огромные, но кривые улыбки. Всем остальным Сатору показывает лишь паяца, этого мальчишку в огромной несуразной шапке с бубенчиками, звенящими непозволительно часто. А здесь, наедине со стенами, наедине с Сугуру, Сатору позволяет себе обнажить того слишком рано сломанного мальчишку, и за шапкой этой скрывается пробитый обстоятельствами череп. И разводы на ткани это кровь, засохшая, так страшно похожая на краску. И эти ботинки с длинными заворачивающимися носами оказываются малы на несколько размеров, и они стесывают пальцы ног в кровавое месиво. А Сатору терпит. Шутит. Смеется заливисто и так просто. И терпит. Сугуру — единственный, с кем терпеть не приходится. Сугуру — единственный, кто посмотрит на эти страшные раны и молча кивнёт, и притащит аптечку, и в тишине обработает края оторванной кожи, залижет все раны — во рту остервенелый вкус металла. И Сатору так это ценит. — Я скажу тебе, если будет больно. — Хорошо, — шепчет Сугуру, впаиваясь взглядом в глаза Сатору и совсем немного в них пропадая. Что делать теперь? Как начать? Брови тут же хмурятся, сводясь к переносице, Сугуру отводит взгляд и обдумывает то, что сейчас будет. Из мыслей вытаскивает ощущение лёгкого прикосновения — Сатору осторожно убирает челку за ухо и глядит так чисто, так светло. Ни тени мрака. Ни крошки желания. Тогда зачем? Зачем… Следом Сатору наклоняется, бесшумно выцеловывает краешек глаза, спускается к скуле, и ниже, и ниже. От этих прикосновений, таких ласковых и желанных, таких до страшного мягких, что-то в груди падет, и Сугуру не успевает это что-то поймать. И пускай. Он целует Сатору первым. Сначала лишь мягко, спустя время — добавляет в хватку губ размеренный голод, что нарастает внизу живота. А Сатору отвечает: так же бойко, смело, с такой же невыносимой отдачей. И темп поцелуя нарастает, и Сатору щекочуще водит своими цепкими пальцами вдоль позвоночника. И голову начинает кренить. Сугуру тут же на мгновение вцепляется сильнее, притягивая Сатору так, чтобы совсем атомами спаяться. И тут же приоткрывает губы, и проталкивается языком в рот Сатору, сцепляясь с его языком — влажным, горячим. Таким желанным. Стоит ли это того? Безусловно, Сугуру хочет Сатору. Хочет во всех возможных смыслах. Хочет вдоль и поперёк изучить, хочет отыскать на теле все родинки-звезды, хочет выцеловать каждый сантиметр кожи, хочет слышать Сатору, говорить с Сатору, спрашивать все ли в порядке, вслушиваться в его тяжёлые выдохи. Сугуру так страшно хочет Сатору любоваться. Выхватывать глазами все рельефы мышц, отметить все шрамы и каждого осторожно коснуться, будто это поможет рубцу сойти. Хочет жадно хватать взглядом белёсые ресницы, глубокие незабудковые глаза, и действительно. Сугуру уверен, что не забудет. Ни в этой жизни — ни во всех следующих. Незабудковые глаза выбиты на подкорке. Такое не забывается. И Сугуру осторожно толкает Сатору на кровать, и накрывает следом собой, будто куполом. До ушей доносится тихий сорванный выдох — короткая улыбка тут же самостоятельно растягивает губы. Они продолжают целоваться, и это кажется вечностью. Самой совершенной вечностью из всех возможных. Когда Сугуру осторожно ползёт руками под ткань футболки, Сатору приподнимается и вытягивает руки вверх, позволяя стянуть с себя ненужное тряпьё. На мгновение они оба застывают. Сугуру тысячи раз видел этот торс. За последнюю неделю в нем ничего не изменилось, но теперь все почему-то иначе. Теперь сколы мышц кажутся совсем выточенными, такими совершенными — глотка неизбежно пересыхает. Черт. Ещё мгновение Сугуру заворожено всматривается в рельеф кожи — Сатору стаскивает с него свитшот, и Сугуру безвольно этому жесту подчиняется. Вероятно, он готов подчиняться всему, что скажет Сатору. Если тот поведёт его прямиком к пропасти, Сугуру не задаст ни единого вопроса. В этом нет необходимости. Даже если он в эту пропасть упадёт — Сатору точно прыгнет за ним. Поэтому Сугуру позволяет. Позволяет утянуть себя в затяжной поцелуй, позволяет Сатору прохаживаться руками везде, и Сатору откровенно этим пользуется. Ведёт кончиками пальцев вдоль спины, очерчивает руками бедра, и это непривычно. Странно. Немного неловко. Тихий выдох в губы. Это все равно хорошо. Может, в этом и суть? Все происходящее наполнено осторожностью, боязнью спугнуть; воздух залит этой грохочущей неловкостью, но это так… нежно? Сугуру хрипит в чужой рот ещё раз, когда кисти Сатору вжимаются в бедра, когда скользят по их внутренней стороне. В глотке моросит сбитыми выдохами, и Сугуру отрывается от губ, и спускается дорожкой поцелуев к открытой молочной шее. А Сатору охотно шею выгибает, подставляясь под поцелуи, и откидывает голову, возвращая руки к собственному лицу. Сугуру не может знать наверняка, но, вероятно, Сатору пытается скрыть от него глаза. Потому что в глазах явно таится что-то страшное. Возможно, безумное. Когда Сугуру случайно цепляет кожу зубами, до ушей доносится неконтролируемый выдох — Стоп. Приходится проверить ещё раз — попытка увенчивается абсолютным успехом. Тихий вопрос, заполняющий комнату, освещённую уходящим ласковым Солнцем: — Тебе нравятся укусы? В бледном лице тут же проносится едва заметный ступор. Сатору хмурит брови и тут же отводит взгляд, а затем выдыхает так тихо, что произнесённое кажется миражем: — Видимо. И следом слегка раздраженно, хотя в этом раздражении, конечно, доминирует неловкость: — Можешь просто продолжить? В груди колет совсем легко и до жути приятно. — Это важно, — объясняется Сугуру, ласково поглаживая большим пальцем ребра Сатору, отчего тот резко вздыхает. — Как мне сделать тебе хорошо, если у меня не будет никаких исходных данных? — Теперь же ты их получил. Давай дальше, — упрямо бросает Сатору, возвращая взгляд. И в незабудковых глазах, таких глубоких и затягивающих, Сугуру отыскивает ту самую неловкость, перемешенную с нарастающим голодом. И именно этот голод, его присутствие, его жар забирается под кожу так, что хочется прикрыть глаза и замычать. Сатору тоже этого хочет. Сатору хочет его. От осознания голову начинает кренить, и Сугуру зарывается носом в грудь, выдыхает и следом покрывает кожу быстрыми поцелуями, спускаясь в ребрам. Ползёт руками к пояснице, и Сатору приподнимается, разрешая. Пальцы вжимаются сильнее в кожу — губы вычерчивают линию вдоль грудины. Приоткрывая рот, Сугуру пробует провести языком — тут же слышит сбитый выдох. Лучшая награда из всех возможных. Все до ужаса осторожно, но теперь они где-то на грани мягкости. И в принципе. На грани. Когда после ещё одного движения языком Сатору дергается, руки неконтролируемо сжимают талию крепче, притягивая к себе ближе. И тут же включаются зубы — Сугуру кусает низ живота, следом дуя на укус и бегло оглядывая Сатору — тот закрыл руками глаза. — Все в порядке? — необходимость. — Да, — короткий ответ, после которого Сугуру вновь прикипает к коже. Спустя пару секунд лишь выцеловывания живота становится ничтожно мало, грудь начинает рвать нехваткой, недостатком, почти потребностью. Оголтелой потребностью большего. Большего поцелуев, большего этих судорожных касаний, хочется большего, чем эти тихие стоны Сатору. Но нужно убедиться. Необходимо знать, что Сатору все ещё за. Поднимая взгляд, Сугуру разбивается на сотню ошмётков. Сатору, дышащий ртом, лежащий на этом покрывале, все равно возвышается над ним то ли нимбом, то ли грохочущим грозовым небом и обдает темнеющим, тяжелым взглядом. В расширенных зрачках — концентрат голода. По краям радужки — отплясывающие черти. А следом губы на бледном лице вызывающе дергают уголками — Сугуру не представляет, как справится с нарастающим в груди благоговением. Как ему с таким Сатору справиться. Со всеми легко — с Сатору отчего-то до пиздеца сложно. До пиздеца сложно тут же не вгрызться в его губы своими, не вжаться ладонями в его острые ребра, выбив тихий сорванный выдох. До пиздеца — позволить Сатору делать все, что он хочет, при этом бездействуя самому, по указанию того же Сатору. Но это не сейчас и, вероятно, совершенно нескоро. Им нужно время, которого с каждой секундой только больше, которого по ощущениям — целая вечность. — Так и будешь просто пялиться? — сквозь улыбку язвит Сатору, и это настолько вызывающе, настолько желанно, что Сугуру отводит взгляд и тяжело вдыхает. Член, и без того болезненно давящий на ширинку брюк, дергается — Сугуру возвращает взгляд и застывает. — По-моему, тебе недостаточно просто пялиться, — как-то по-змеиному произносит Сатору, резко опуская взгляд на брюки и поднимая глаза обратно к лицу. Это невыносимо. Невыносимо такого Сатору рассматривать, невыносимо слушать эти речи, которые заползают в уши морским ветром, которые рикошетят о стенки сознания. Невыносимо и дальше ждать, терпеть, поэтому с губ абсолютно безвольно срывается: — Можно? — пальцы осторожно заползают под ткань брюк, намекая. — Ты про каждое движение будешь спрашивать? — сквозь дразнящую улыбку произносит Сатору, заползая пальцами в собранные волосы Сугуру и мягко почесывая кожу. — Мне хочется удостовериться, что ты все ещё хочешь, — подставляясь под чужую ладонь падкой на ласку псиной. Следом из уст Сатору вылетает контрольный: — Я хочу тебя, Сугуру. Сердце сжимается, пропуская удар — легкие стопорятся без возможности вдохнуть. Сугуру тягуче выдыхает, прикрывает глаза и утыкается носом в пах. Шепчет протяжно: — Блядь. Представлять в голове эти слова и слышать их наяву — совершенно, блядь, разное. И слышать их, знать об этом наверняка… это вызывает шум в ушах, это заставляет ребра сжаться, потому что невозможно же так. Невозможно. Сатору хочет его, именно его из всех возможных вариантов. Из толпы красивых девушек с формами и без, из вереницы парней, которые могли бы в теории ему понравиться, могли бы давать что угодно по первому же зову. Из всех. Из всех Сатору выбрал его. Из всех Сатору вверяет себя только его рукам. Это кажется бредом, самой совершенной и желанной галлюцинацией, и Сугуру ещё мгновение повторяет сказанное у себя в голове. А после поднимает голову, тянется пальцами к пуговице, расстёгивает ее едва дрожащими руками — какого хуя он так нервничает? — дергает за карабин молнии. Секунда. Сугуру стаскивает с Сатору штаны вместе с нижним бельём. Стягивает со ступней и бросает куда-то на пол. Плевать, куда именно. Плевать на все, кроме Сатору. Плевать на себя, плевать на член, все болезненнее и невыносимее давящий на молнию, плевать на собственное удовольствие, потому что оно же повязано исключительно на удовольствии Сатору. Вдруг. Сатору приподнимается, опираясь на руки, садится, чуть сгибая ноги в коленях. Вдруг тянется руками к штанам самого Сугуру, шепчет: — Дай мне сделать хоть что-нибудь. Уголки губ дергаются в улыбке, теплой и искренней, и Сугуру позволяет. Он бы позволил Сатору все, что угодно. Позволил бы Сатору больше, чем кому-либо, чем самому себе. Когда штаны вместе с бельём оказываются у коленок, Сугуру опускает взгляд вниз и тут же ловит ответный — темный, мраком обволоченный взгляд. Он смотрит точно в глаза, смотрит куда-то глубже, за них. За границы реального. Следом Сугуру ставит руки на крепкие плечи, приподнимается, опираясь на носочки, и позволяет Сатору стащить с себя одежду окончательно. Они уже видели друг друга голыми, когда все вместе были на горячих источниках. Видели по частям, когда переодевались вместе. Но сейчас все по-другому, все совершенно иначе. И воздух сгущается, наполняется предгрозовой статикой, и Сугуру вновь откидывает Сатору на кровать и опускается к бёдрам, проводит вдоль тазобедренных косточек пальцами, слегка задевая основание члена — Сатору тут же выдыхает. Громче, чем до этого. И следом тянется к тумбочке около кровати, кидает смазку и презерватив себе в ноги — Сугуру тут же намек понимает и выдавливает смазку себе на пальцы, греет ее меж них. — Могу вставить паль… — Да, — безапелляционно выдыхает Сатору. Кивок — Сугуру подносит палец ко входу и толкается, следя за реакцией. Ничего. Когда он начинает двигать кистью, Сатору шире раздвигает ноги, и от вида такого Сатору, доверяющего, мягкого, жадного, горло перетягивает стяжкой. Это все впервые, и Сугуру так страшно не хочет сделать Сатору больно. Только не Сатору. Не Сатору, который и так слишком много боли за своими плечами держит. Который эту боль складирует на дальних полках сознания, где-то на чердаке, из которого все вываливается. Не Сатору, на которого взвалилось непозволительно много. Который тащит это все на сгорбленных плечах и молчит. Не Сатору, который открылся ему. Который ему себя доверил — на, бери, мне ничего не надо. Сугуру не может, попросту не может сделать ему больно. Поэтому он боится, как бы сильно этого не хотел. Знает же: слишком много переживаний и нихуя не выйдет. Взгляд отвлекается на обнаженные бёдра Сатору, которые впервые находятся настолько близко, и Сугуру высматривает все края мышц, поднимается взглядом выше — выхватывает все венки на члене и тут же наклоняется. Сугуру движет кистью и кусаче, но осторожно целует бедра, поднимаясь все выше и все чаще слыша хрипы, и следом прохаживается языком по основанию члена. Движет кистью — и ведёт языком по венкам. Вставляет второй — и поднимается выше, дразняще обхватывая головку. И Сатору хрипит все громче, все чаще, пусть и пытается эти хрипы спрятать, чтобы не показаться ещё более уязвимым. Безусловно, Сугуру это понимает. Поэтому позволяет Сатору прятаться. Выпуская член изо рта, Сугуру дует на голову — доносится сорванный выдох, который Сатору тут же глушит. Упрямец, — думает Сугуру с нежностью. С такой топящей внутренности нежностью. Эта нежность же обязательно однажды распорет ему грудь. И пусть. Пускай. Пускай распорет, пускай Сугуру будет ходить калекой, он все ещё не будет против, потому что это будет истиной. Нежности в нем так много, что выпустить ее наружу разом не получится. Но он выпускает ее в осторожные движения кистью, в поцелуи, поднимающиеся от низа живота к груди. Выплёскивает в поцелуй губы к губам — кожа к коже. В поцелуй, во время которого стонет сам, потому что невозможно же так. Невозможно эту нежность в себе держать. Ее слишком много. Слишком. Слишком. Хо-ро-шо. И когда Сугуру отпускает себя, когда вновь мычит в поцелуй, Сатору хрипит в ответ и скользит руками по спине, и зарывается цепкими пальцами в собранные в пучок волосы. Третий палец. Отрываясь от губ, Сугуру просматривает лицо Сатору, чтобы убедиться, что все в норме. Белёсые волосы едва прилипают ко лбу, в незабудковых глазах жар, и голод, и нежность, и все оттенки мягкости, в которых бы потеряться, раствориться, став чем-то большим и единым. И Сатору такой красивый. До умопомрачения. До безумия. Красивый в его белёсых бровях, что едва темнее волос. Красивый в слегка дрожащих губах, в которые бы вгрызться, в которых бы себя навеки поселить. Красивый в этих безудержно кристальных глазах, в которых все кажется раем, космосом — выше небес, больше небес. Сугуру безвольно в этих глазах тонет. В угасающем свечении Сатору кажется внеземным, нереальным, слишком похожим на мираж, выворот истосковавшегося сознания. Острые скулы блестят, оттеняя челюсть. На белых ресницах играют в прятки лучи уходящего солнца. Затеряться бы там. Остаться. Приходится оторваться. Сугуру приподнимается и направляет член ко входу. Надавливает. Сверху доносится тут же скрытое шипение. Сугуру останавливается. Спрашивает, пока в голосе различаются оттенки горечи и изрубцованной вины: — Больно? — В порядке, — бросает Сатору, вновь принимая обычное выражение лица. Любой другой этим словам бы поверил. Они звучат более чем уверенно, только вот Сугуру не кто-то другой. Поэтому он тут же выходит, наскоро целует коленку, словно утешая. Словно извиняясь. Вина сдавливает горло воронкой и облепливает внутренности сажей — становится тяжелее дышать. Шумный выдох. Он же не хотел. Он не хотел делать Сатору больно, и… блядь… Блядь. Вновь выдавливая смазку и вставляя пальцы, Сугуру движет кистью мягко, ласково, чуть растягивая стенки. Поднимает взгляд к лицу и тут же на сотню пропастей падает. Светлые брови тянутся к переносице, приоткрытые губы дрожат, во взгляде — бойкость, смелость, готовность обороняться. Сатору никогда не отпускает контроль до конца, всегда готов тут же начать биться, защищаться. Насколько же Сатору не доверяет миру? Вряд ли Сугуру ответит на этот вопрос достоверно. Но видеть такого Сатору — обнажающего самое ценное… Нет, не то, что под одеждой, то, что прячется за стеклом в глазах. За тоннами иридия. За залежами пустот. У Сатору всегда немного пустой, отрешённый от мира взгляд, как бы он не старался залить его эмоциями до краев. И даже сейчас, когда в заполненном голоде и жаром взгляде, кажется, совсем нет места… Все равно прослеживается эта пустота. Ее совсем мало — на тонны меньше обычного. Но она все ещё есть. И Сугуру это понимает. Принимает. Когда пальцы проходят слишком свободно, Сугуру меняет презерватив и глядит на Сатору, который тут же сорвано выдыхает. Взгляд незабудковых глаз направлен точно на член. Сатору следит. Следит глазами, в которых чертей больше, чем когда-либо. Эту сторону с чертями и бесами Сатору прячет так глубоко, что почти бесследно. И как это ценно — что он обнажает ее сейчас. И как это голодно — он обнажает ее именно сейчас. В груди что-то сжимается, падает в низ живота и принимается игольчато препарировать его изнутри. Становится так невыносимо жарко, что приходится шумно выдохнуть. Сатору… Невозможный. И то, как он следит этим туманным цепким взглядом, как отслеживает движения рук, как дышит через рот — по ощущениям через раз — это заставляет желание загореться ещё ярче, ещё сильнее. Сугуру подставляет головку ко входу ещё раз. Вновь надавливает — следит за реакцией Сатору. Это самое главное. Своё желание Сугуру может засунуть глубоко и надолго, потому что, если это не нравится Сатору, в этом нет никакого смысла. Сатору шумно выдыхает — Сугуру проталкивается глубже. И вновь стопорится. — Блядь… — шипит Сатору. Брови — к переносице, губы расползаются, и все лицо сжато в болезненной гримасе. Страх окутывает легкие, Сугуру замирает и произносит — хрипло, до болезненного сипло: — Мы можем попробовать в другой раз. Сатору сжимается ещё сильнее. Повисает грохочущая тишина, давящая на плечи монолитными плитами. Затем до ушей доносится тихое, сдавленное, почти виноватое: — Блядь… Всматриваясь в лицо Сатору — сжатое, словно изрубцованное, — Сугуру улавливает оттенки вины и разочарования. Руки Сатору ползут на лицо, он зарывается в них, прячась, ускользая. Сатору делает так лишь иногда. До пиздеца близко к «никогда». И тот факт, что он делает это сейчас… — Просто уже вставь его до конца, — сквозь пальцы хрипит Сатору, и его голос звучит так сухо и пустынно, что приходится сглотнуть. Ужас вспыхивает под рёбрами. Сугуру тут же выпаливает: — Нет. Я не хочу делать тебе больно. Раздраженно. Даже зло. Плевать. Пусть Сатору видит, пусть слышит — Сугуру не будет делать ему больно. Не будет делать даже неприятно. — Я хочу продолжить, — зло бросает Сатору сквозь кисти рук. Блядь. — Я сказал, что не буду. Сугуру тут же выходит из Сатору. — Мне похуй на боль, Сугуру, — вновь раздражённое, хриплое. За этим раздражением прячется вина. Почему Сатору вообще винит себя? — Мне не похуй, — громче произносит Сугуру, пытаясь достучаться хотя бы так. Почему Сатору, блядь, себя винит? Потому что не получается? Конечно, Сатору всегда нужно все и сразу. С первого раза и лучше всех! Но здесь вряд ли бы у них вообще вышло сносно. Это первый раз, он на то, блядь, и первый. Злость опаливает внутренности, когда Сатору кричит в ответ: — Просто вставь обратно член. Так сложно? Тишина. Сугуру тяжело сглатывает. Прикрывает глаза. Выдыхает. — Тебе страшно? — сипит Сугуру, стараясь сделать голос как можно мягче и игнорируя оголтелую злость, бьющуюся о стенки внутренностей. Тишина. Что-то в лице Сатору меняется, по ощущениям сникает и разбивается — Сугуру видит всего лишь губы, все остальное скрыто кистями рук, но и этого достаточно, чтобы уловить изменения. А Сатору, конечно же, ничего не отвечает, лишь с силой сглатывает и приоткрывает губы, тут же их захлопывая. Конечно же. Сатору боится. И за этой бойкостью, за готовностью обороняться прятался именно страх. Сатору никогда не признается в том, что чего-то страшится. Он же один из сильнейших! Он же весь из стали сотканный! Почему Сугуру раньше этого не понял? Почему решил затеять эту непонятную ссору на повышенных тонах, когда все в соседних комнатах спят? Блядь. Ладонь тут же ласково касается внутренней части бедра, успокаивающе гладит кожу, и Сугуру произносит следом: — Мы можем разговаривать, чтобы ты мог расслабиться. До ушей доносится шумный выдох, Сатору проводит ладонями по лицу и бросает сквозь пальцы: — Давай. И следом тихое, шелестящее: — Спасибо… Сугуру кивает. И пытается в третий раз. — Ты очень красивый, — первое, что проскальзывает в сознании. — Спасибо, мне часто это говорят, — выдыхает в ответ Сатору, вновь натягивая эту пришитую улыбку. Ладно. Сугуру слегка проталкивается внутрь. Останавливается. — Нет, я серьезно, — начинает он. — Ты именно по-особенному красивый, будто смотришь на картину или бюст. Проталкивается глубже — выходит проще, чем в прошлый раз. — Мне особенно нравится твоя улыбка, которая… не для всех. — Та странная? — уточняет Сатору, убирая ладони с лица. Смотрит вверх сквозь белёсые длинные ресницы. Сугуру хмыкает. — Да, та странная, — вторит Сугуру, придерживая бедра и толкаясь ещё глубже — до упора. — Она самая искренняя. И следом: — Я рад, что ты можешь улыбаться… так. Сатору ничего не отвечает, лишь сжимает покрывало и продолжает глядеть в ответ. Когда Сугуру поднимает взгляд, он замечает, что среди заново нарастающего голода пробираются благодарность и нежность. И выглядит сейчас Сатору куда более расслабленным, совсем мягким, до страшного похожим на кота. Что-то в груди вместе с этим теплеет. — Можешь двигаться, — выдыхает Сатору, продолжая дышать ртом. И Сугуру приподнимается, опирается предплечьями на матрас возле головы Сатору и начинает двигаться. Медленно и тягуче, чтобы Сатору успел привыкнуть. И следом утыкается носом в бледную острую скулу, и ведёт им вверх, поглаживая кожу. Ласково целует в уголок губы. И Сатору обхватывает его бедра ногами, прижимаясь ближе, и Сугуру чуть меняет наклон, на что Сатору тут же реагирует гортанным стоном — в груди что-то вместе с этим падает, заставляя двигаться быстрее. Сугуру стонет в ответ, тихо, точно в ушную раковину, когда Сатору сжимается вокруг члена и прижимается так тесно, чтобы атомами спаяться. И темп начинает нарастать, и Сатору отпускает себя, стонет, переставая пытаться эти стоны заглушить, и это так охерительно, так горячо, так желанно. Так необходимо. Сугуру ощущает себя откровенно нуждающимся, откровенно в Сатору пропадающим, и это самое лучшее, что он когда-либо чувствовал. — Тише, все спят, — шепчет на ухо, когда сорванный стон Сатору становится слишком громким. — Постараюсь, — сквозь улыбку выдыхает Сатору. Сугуру не знает этого наверняка, но он уверен, что Сатору сейчас улыбается. Вероятно, той «странной» улыбкой. Уткнувшись в висок, Сугуру ощущает, как влажные волосы щекочуще оседают на носе, как собственный пот начинает сливаться с потом Сатору, и в этом нет ничего грязного — напротив, это самое чистое, что могло было быть. Самое чистое. И самое правильное. Сатору водит ладонями по спине, вжимается ногтями, когда пытается сделать стоны тише — и Сугуру так хочется быть ещё ближе. И господи, насколько же Сатору в нем пророс. Технически сейчас Сугуру в Сатору, но на самом деле это именно Сатору в Сугуру: пророс так сильно, что не выкорчевать, не выдрать. И Сугуру ощущает себя в Сатору растворенным, ощущает себя окрылённым, и это чувство мешается с сиплыми стонами, с тем наслаждением, которым окутывается все тело и разум. Их стоны звучат в унисон, иногда вразнобой, но все ещё совершенно. Сатору прижимается сильнее, насаживается сам, ускоряя темп, и Сугуру, конечно, безвольно этому ритму следует. Слышать стоны Сатору — самые совершенные и желанные — становится просто невыносимо: мозги плавятся, сносятся в труху и пепел, и это так хорошо. Хо-ро-шо. С Сатору всегда исключительно так. Когда Сугуру понимает, что ещё несколько толчков — и он кончит, опирается на руку, просовывая вторую между телами, а Сатору тут же выдыхает сбито и сорвано: — Не надо, я хочу кончить так. — Хорошо, — нежно шепчет Сугуру, ставя руку на место. Пара толчков — Сугуру кончает с сиплым стоном, обжигающим ушную раковину. И все равно продолжает двигаться сквозь пелену накатившегося оргазма, потому что Сатору все ещё не кончил, а это единственное, что Сугуру волнует — удовольствие Сатору. И собственный член ноет, и Сугуру не уверен, что он выдержит хотя бы пару секунд, и если это и есть то, ради чего они так долго ждали — Сугуру готов прождать ещё одну вечность. Это так хорошо. Сатору кончает, вжимаясь ногтями в спину, притягивая к себе ногами так близко, что появляется уверенность: они только что стали чем-то единым, чем-то большим. Если это ещё один способ показать свои чувства — Сугуру готов показывать его столько, сколько Сатору позволит. И он выходит из Сатору, обрушивается следом, и они оба дышат так часто, и во рту так невыносимо сухо, что стенки горла начинают болеть. А Сатору сильнее обхватывает спину, обнимая, укутывая — Сугуру впервые чувствует себя настолько защищённым. Он зарывается руками в белёсые мокрые волосы, прижимает Сатору к себе ближе, бодаясь в висок. И они лежат так, кажется, вечность. И это самая восхитительная вечность из всех возможных.