Завязывай

Сатору понимает: это не то, что решается ежесекундно. Это требует пережитых годов, это требует опыта, которого к восемнадцати годам, как оказалось, у него все ещё недостаточно — даже с учетом всего пережитого пиздеца. А пиздеца в его жизни — на длинные широкие списки. Только вот уход Сугуру почему-то не переживается, не пережевывается, сколько бы Сатору не старался сцеплять и разжимать челюсть. Уход Сугуру все равно тяжестью в животе ощущается, все равно сжимает ребра так, что не дает вздохнуть, что Сатору больно, больно, больно. Больно. И он не знает, что с этим делать. Не знает, как поступить, как сделать так, чтобы ребра сдавливало чуть меньше, хоть на дюйм, блядь, меньше — он ведь не просит большего. Не знает, что делать с тем, что перманентно ощущает себя вымотанным, абсолютно потерявшимся, кажется, не то что в трех соснах — в одном себе. А там неразрушенных объектов намного, намного меньше. И сейчас, когда его вновь накрывает призраками прошлого, когда всегда тёплые руки Сугуру вновь послушно опускаются на его спину одеялом, когда Сатору действительно чувствует их тепло — он вылетает из комнаты. И обнаруживает коридор пустым. Темным. Беспросветным. И это логично, потому что времени сейчас дохуя и больше, и мозг Сатору прекрасно это, блядь, понимает. Но… Но почему-то именно сейчас Сатору наконец в полной мере ощущает, что да. Он остался один. Нет Сугуру за стенкой, нет Сугуру в собственной постели, Сугуру нет даже за сотни километров, потому что Сатору в принципе не знает, где сейчас Сугуру. Есть ли сейчас Сугуру. Ведь Сугуру остался только призраком в сознании. И Сатору не хочет его оттуда выгонять. Потому тогда. Он останется. Совсем. Один. И скажи кто-нибудь, что сильнейший шаман своего времени боится гребаных призрачных рук, — боится тепла от этих рук не почувствовать, — любой бы громко рассмеялся. Сатору тоже. Тоже смеется. Судорожно и рвано, пытаясь привыкнуть, что теперь играть почему-то не получается. Не получается из себя шута строить, хотя естество, хотя навыки всю жизнь оттачивал. Не получается, несмотря на то, что в костюм с оборками и шапку с бубенцами залез с рождения. Не получается, даже когда сильнейшим был как раз таки в симулякрных улыбках. А теперь то ли костюм несоразмерно огромный, настолько, что рубаха с плеч сваливается, оголяя ключицы, а штаны спадают даже с подтяжками, и тогда Сатору деградировал до чего-то еще более мелочного, еще более жалкого — какое величайшее известие, спасибо, блядь, большое. То ли костюм, напротив, невыносимо тесный, маленький настолько, что воротничок с оборками сдавливает глотку, что дышать становится невозможно, и Сатору вечно хрипит, сипит, молчит, и ботинки с красным носом крохотные и неумолимо жмут, и Сатору почему-то не в силах боль стерпеть. И тогда Сатору наконец-то из шутовского костюмчика вырос! Только вот во что? Только вот кем он теперь стал? Мрак коридора обволакивает тело. И Сатору кажется, что вот эта тьма перед ним — его рук дело. Это он виноват в том, что коридоры пустые, что Сугуру теперь является только призраком. Это он позволил Сугуру уйти, это он не заметил — предпочел не замечать — это он не смог среагировать, добиться правды, остановить. Это его вина, что Сугуру теперь лишь призрак в голове каждого, кто его знал. Это его вина, что его Сугуру — голос в сознании и призрачные теплые руки. И все равно слишком реальные. Потому что Сатору прекрасно отдаёт себе отчёт в том, сколько галлюцинаций проходит мимо него — сколько раз ему среди целого вороха бреда видится Сугуру. За каждым углом, поворотом, около разъебанного шкафа — и вот же он, в постели, сворачивается калачиком, как стал делать это последний год. Сатору осознает — он сходит с ума. Сатору. Это. Осознает. Но часть его — борющаяся, заточенная, резкая, — все ещё этого не принимает. Все ещё не дает на это право. Потому что сильнейший, потому что должен выстоять. Потому что хоть один из них должен. Если уж вдвоём не вышло. Если уж Сатору пришлось справляться со всем в одиночку. Когда он выходит за пределы колледжа, то бредёт туда, куда несут его ноги, пытаясь отключиться от мыслей, пытаясь не позволить им себя заживо сожрать — и так слишком часто позволяет на каких-то мазохистских началах. Поворот. А за ним вновь — Сугуру. Такой реальный — с каждой галлюцинацией все отчетливее, — такой живой. С его опущенным уголками губ, с выбивающейся непослушной челкой, с густыми бровями, с морщинкой между ними, полученной от излишней хмурости, с зажатой улыбкой — Сугуру последний год всегда улыбался только уголками вниз. И этот Сугуру такой… Настоящий. Почему сейчас Сатору приходят мысли о подлинности Сугуру, он все ещё не знает, не хочет он этого знать. Возможно, все сильнее начал сходить с ума, и теперь не только глаза видят то, чего нет, но и мозг перестаёт отличать правду от лжи. И вот это — проблема. Если с галлюцинациями Сатору все ещё может функционировать, даже вполне себе сносно, вполне себе профессионально, потому что нет в галлюцинациях проклятой энергии — их легко можно от настоящего отличить. Но. Но если к этому начнёт примешиваться мозг, если и он начнёт действовать против себя самого, то Сатору не сможет. Не сможет он работать, не сможет себя даже шаманом назвать. И как быть, когда сильнейший шаман оказывается инвалидом, сидящим в человеческом кресле?        Когда сильнейший отправляется в отставку по охуительно веской причине: «не отличает действительность от галлюцинаций»? Подходя к иллюзорному Сугуру все ближе, Сатору все меньше чувствует фонящую проклятую энергию. Очередное подтверждение, что Сугуру перед ним — больная фантазия. Шаг. Ещё один. Сугуру действительно постепенно растворяется, исчезает. И Сатору только теперь осознает, что льёт дождь, что выбежал он в одних штанах и футболке, что ему вдруг становится невыносимо холодно — и этот холод заложен где- то внутри, в подреберье, а холод снаружи лишь ровняет под него свою температуру. Почему ему становится так холодно, как только призрак Сугуру исчезает?        И Сатору не может сказать о галлюцинациях Сёко, потому что это не то, с чем хочется другим ебать мозг — потому что Сатору привык справляться один.        И пока он в состоянии очередную искусственную улыбку к ебалу пришить, пока в состоянии ею размахиваться, как самой подлинной хуйней в его жизни, пока способен ею светиться и боль от швов и игл терпеть — все в порядке.        Ха.        Так всегда говорил Сугуру.        Всегда, когда не был в порядке.        Вновь бессознательно натягивая шутовскую улыбку, зарывая в ней режущую на кровавые лоскуты боль, Сатору добредает до какого-то переулка.        Он не понимает, почему ноги его привели именно сюда, и уже хочет развернуться, но почему-то вдруг не может.        И почему-то вдруг облокачивается на кирпичную стену, утыкаясь взглядом в редкие звёздочки на пустынном небе.        Воспоминания о Сугуру режут глотку, распарывают эту гребаную карикатуру улыбки, и Сатору против воли выдыхает — Сугуру всегда был тем, кто своей мягкостью притуплял его муляжные лица. Выдыхает грузно, тяжело, свистяще. И съезжает по стене, грохаясь в лужу. Да, Сатору все ещё в состоянии натянуть бесконечность, чтобы от влаги спастись, но он больше всего на свете сейчас этого не хочет. Потому что так тот мрак, что внутри скребется, тот холод, что обжигает внутренности, будут слишком заметны, и он не сможет от них отделиться, не сможет сделать вид, что ему ебануто тепло, когда холодно до дрожи.        Всегда мог — сейчас почему-то не получается.        Пересчитывая звёздочки, глотая их истосковавшимся взглядом, Сатору впервые позволяет себе быть неприкрыто жалким, сломанным, до самого основания разрушенным — и, может быть, позволяет себе наконец это принять, это прожить.        Хотя бы попробовать.        Он ведь знает: Сугуру не уйдёт, даже если попросить, даже если начать судорожно умолять, — всегда был упрямым засранцем.        И Сатору так, блядь, его любит.        Он ни разу не сказал об этом Сугуру всерьез.        Нет, конечно, и в те разы, когда фразу бросал, Сатору был в своих чувствах абсолютно искренен, просто…        Просто…        Хотелось не так.        Хотелось эти слова не выбрасывать спешно, бегло, почти в шутку, почти с дружеской окраской, как он обычно делал — хотелось остановиться.        Обдумать.        Испробовать каждый звук этого «я люблю тебя», и только после. Только после — наконец позволить себе слова на волю отпустить. Может, это что-нибудь бы изменило. Может, не будь он таким отпетым мудаком, который дальше своего высоко поднятого носа не видит, все могло быть иначе.        Может, будь в нем хоть на грамм меньше мудачества, он бы выдохнул эту истину тому, кто действительно этого заслуживает.        Хотя.        Один раз Сатору действительно попытался обдумать, на языке распробовать, на волю отпустить, только вот Сугуру ему этот фокус провернуть не позволил.        Не позволил Сугуру — а вину чувствует почему-то Сатору.        За то, что отступил, что не воспротивился, не сказал даже после просьбы — может быть, Сугуру бы понял, может быть, это сдержало бы его, может быть, Сугуру действительно бы остался.        И одна только мысль — откровенно эгоцентричная, приторная, — Сатору было бы от неё тошно, если бы не… Если бы он не думал о том, что хочет продлить их общее время только для того, чтобы попробовать Сугуру чем-нибудь помочь.        Может, Сатору смог бы достучаться, может, Сугуру смог бы помощи попросить, может, они бы нашли какое-то общее решение или Сугуру бы последовал за взглядами Сатору, как тот делал это раньше.        Может…        Сатору понимает: иначе бы не случилось.        Он не смог бы Сугуру воедино собрать, пока сам еле функционирует, пока не может разобраться даже в собственных моральных устоях. А Сугуру не смог бы попросить помощи — потому что все ещё ему завидует.        Все ещё с Сатору себя сравнивает.        И так было всегда, только вот Сатору не замечал. Шестиглазый всегда предпочитал оставаться слепым. А как соизволил открыть глаза — стало поздно. Сатору почему-то никогда не успевает.        И, видимо, всего того, что он делал, было недостаточно.        Недостаточно счастьем светиться около Сугуру, и счастьем искренним, потому что только ему позволял внутрь себя заглядывать, позволял на своё подреберное счастье смотреть. Недостаточно было из раза в раз спрашивать, как тот себя чувствует. Недостаточно было из раза в раз на лживое «в порядке» соглашаться. Недостаточно было лежать рядом, недостаточно было перебирать волосы Сугуру в своих пальцах, недостаточно было обсыпать его заострившиеся скулы мягкими поцелуями; недостаточно говорить, недостаточно молчать, недостаточно стоять рядом, пока тот курит, недостаточно тащить на крышу, и звёзды на безликом небе показывать, и откровенную чушь нести в попытке хоть немного ношу облегчить.        Всего, что делал Сатору, как оказалось, — недостаточно.        И он не знает, что с этим знанием ему теперь делать, как с ним сосуществовать, когда с собой и призраками Сугуру бы ужиться.        Когда не до этих знаний вовсе.        И Сатору, блядь, понимает, что этого уже не исправить, что иначе быть не могло, что он должен отпустить…        Как отпустить Сугуру, когда он является сам?        Когда встречает Сатору за каждым углом, в каждом темном коридоре, когда провожает его своими тёплыми объятиями в постели.        Как Сатору отпустить.        Если он не хочет отпускать.        Не хочет о Сугуру думать хотя бы секундой меньше, не хочет, чтобы галлюцинации растворялись, что бы становились легко определяемыми, прогоняемыми, потому что это будет означать, что Сатору начинает забывать.        Что Сатору забывает Сугуру. Забывает, каким чудесным мальчишкой тот был, какие эмоции ему ежесекундно дарил, сколько тепла в его ладони безвозмездно передал, сколькими усилиями его отогревал…        Только Сатору, продолжая за исчезающий образ цепляться, продолжая бояться его отпустить, обрекает себя на загнанность в четырех стенах, вполне ясно и четко понимая, что самостоятельно строит для себя коробку, куб, шестигранник — все, во что человека только можно впихнуть.        Что выбирает себе место, в котором будет находиться, кажется, вечность. Вечность, пока он Сугуру не отпустит. И Сатору не может отпустить, не тогда, когда мог бы в теории что-то исправить, мог бы от Сугуру правды добиться…        Сатору впервые чувствует себя по-настоящему побежденным, абсолютно проигравшим, без возможности что-либо исправить, впервые чувствует тотальное, всепоглощающее разочарование.        Оправдывать собственные надежды — всегда самая трудная задача из всех. И Сатору не справился. А разочарование, оно всегда едкое, всегда отравляющее. Сатору прикрывает глаза. Выдыхает.        Всего себя бы следом выдохнуть.        Он разочаровал себя семнадцатилетнего.        Семнадцатилетний он смотрел бы на него с открытой яростью в глазах, с ненавистью, заточенной в напряженном теле. Он семнадцатилетний кричал бы ему что-то о том, какого хера он творит, какого хера зовётся сильнейшим, когда не может спасти единственное, что желает сохранить.        Когда упускает самое дорогое в своей гребаной жизни. И.        Единственное.        Он шестнадцатилетний смотрел бы на него с неприкрытой жалостью. С едким осуждением в хмурых светлых бровях и стиснутой до хруста челюсти. С глубинной злостью, которую наружу все равно не достал бы, но восемнадцатилетний Сатору прекрасно знает, насколько огромные там залежи. Прекрасно помнит, насколько шестнадцатилетний он далек от доброты и праведности.        Пятнадцатилетний бы поджал губы и скрыл из глаз уязвимость, спрятал нарастающую болезненность, вызванную тем, что взрослый он выглядит настолько разбито, настолько ничтожно. Пятнадцатилетний он ежесекундно бы вспыхнул яростью, потому что его титанических усилий все равно, оказывается, недостаточно, потому что этот ебучий шутник, перед ним валяющийся, проебал абсолютно все.        Все прошлые, давно ушедшие версии почему-то оказываются сильнее.        И, может быть, дело в том, что Сугуру его раны искусно исцелял, что из года в год вылечивал. Быть может, от этого Сатору свою остроту притупил, мягкостью наросты и сколы обшил и теперь — размяк совсем.        И ему бы наконец встать из гребаной лужи, ему бы перестать ловить веками капли, ему бы перестать сжимать челюсть.        Но.        Сатору. Не. Может.        И он продолжает сидеть, продолжает утопать в собственной убогости, в собственной ничтожности, продолжает ловить сознанием границы разочарования, которые простираются на тысячи и тысячи миль, которым, кажется, и края нет.        И Сатору выдыхает — хрипло, рвано. Из губ следует судорожный смешок. Он даже не знал, что однажды потеряет все. Что потеряет себя.        А искать будет в темном переулке с иллюзорным ощущением присутствия Сугуру.