Краткое пособие, как приручить лисицу.

Когда Люмин впервые столкнулась с Двалином – она была удивлена, однако решительна: если столь большое и явно сильное существо проявит агрессию, из-за которой придётся бороться за свою жизнь – Люмин будет бороться. Так или иначе, не каждый день, гуляя по неизвестным себе окрестностям, натыкаешься на огромного дракона, разум которого, к тому же, страдает от порчи. Тоже самое было и в первый раз, когда путешествие завело её в Вольфендом. И пусть сейчас Борей, охладил свой радикальный и воинственный пыл к ней, да и необычайных размеров волк уже не являлся номером один в её списке удивительных противников, исход их первой схватки был вполне очевидным, и не состоялся лишь благодаря вовремя подоспевшему Рейзору. Даже напавший на Ли Юэ Осиал, а после, спустя целый год, с подобным ему рвением возникшая Бешт, сталкивались лишь с точно такой же реакцией: решимость и холодный ум. Люмин ничего не стоило заставить материализоваться меч в своих руках. И когда ей и другим угрожала серьёзная опасность, вынуждая сражаться – Люмин сражалась. Если так подумать, Люмин никогда не боялась погибнуть, но точно боялась погибнуть, не пытаясь сделать хоть что-то против такого поворота своей судьбы. И дело даже не в грузе ответственности, которую на неё вешали все, кому не лень, скорее, всё было в изначальной готовности: она ведь очнулась на окраине мира, который ей не знаком. Неизвестное и могущественное Божество лишило её единственного родственника, родного брата. Можно было сколько угодно сидеть на том берегу, прокручивая в голове воспоминание о том, как всё тогда случилось, однако Люмин точно не была человеком, который бы остался сидеть на тёплом камушке в ожидании, что всё решится как-нибудь само. Она знала ради чего путешествует, и пусть её путь привносил и множество радостных, простых моментов, не относящихся к её цели, цель её сама по себе была такова, что «хочешь, не хочешь, а сражаться придётся». Так или иначе, ни тысячи хилличурлов, ни огромные руинные охотники, ни кусающиеся гончие, ни вишапы глубин, удары которых по ощущениям высасывали душу, ни гипостазисы не были способны остановить Великую Путешественницу, если вынуждали её доставать свой меч. Однако, люди… к людям у Люмин, отчего-то, было по-настоящему пониженное сопротивление. Она с упоением могла провести время до глубокой ночи, слушая за десятой чашкой чая рассказы о былых деньках стариков из Деревни Цинцэ. Ей искренне нравилось быть пиратом в компании детей на причале Ли Юэ, помогать малышке Флоре из Мондштадта и по восьмому кругу объяснять малышу Сёте из Инадзумы, что любые желания реализуемы, если будешь стараться для их исполнения, и что она сама живёт по точно такому же принципу всё то время, что знакома с Тейватом. Доказывала она это ему, разделяя одно данго на двоих, с тем же рвением, с которым корила себя за то, что не очнулась на несколько веков пораньше. Ведь случись так, и она не только не дала бы Итэру в одиночестве столкнуться с чем-то, что негативно повлияло на него, но и не дала бы малышу Ру погибнуть. Уж как-нибудь бы придумала, как с Утёса Звездолова моментально переместиться на Цуруми и всем помочь. С тем же успехом, как и вечное чувство всепоглощающей тоски, Люмин временами одолевала и страшная обида. Вообще-то, Люмин правда была вполне отходчивой по отношению к конфликтам, ссорам и непониманию. Это, пожалуй, некое кредо истинного путешественника – быть добросердечным, особенно когда ты в вечном движении. Иначе, отрицательные эмоции однажды поглотят тебя и, как свирепые вороны, будут клевать твою решимость, а Люмин такого допустить ну никак не могла. Но Люмин была не только истинной путешественницей, также она была человеком. Девочкой без каких-либо дополнительных приставок. И ей тоже могло быть страшно обидно. Как, например, ей было неприятно столкнуться с грубостью охраны Чайного Дома, и больше всего, пожалуй, оттого, что она просто проходила мимо. Досадно и обидно было выслушать ушат оскорблений от Драффа в Спрингвейле. Почти что невыносимо было порой сталкиваться с ухмыляющимся и скверным взглядом различных торговцев, всякий раз, когда ей не хватало, чтобы расплатиться за еду (оттого её чаще можно было встретить в процессе охоты на кабанов или сбора закатников, чем стоящей в очереди у какого-либо кафе). Это всегда было немного горько, но Люмин давала себе время, чтобы успокоить ум после столь неудобных и расстраивающих её моментов, а потом продолжала себя вести, как ни в чём не бывало. Продолжала свой путь. Но вот в её жизни появился Тарталья. Точнее, уже не Тарталья, а Аякс, любимый и только её. И что-то в её голове начало меняться. Да так появился, что всё её мироощущение с ног на голову перевернул. Он начал оберегать и защищать её, и пусть в самом банальном смысле она особо ни в чьей защите никогда не нуждалась, тем не менее, этого было вполне достаточно, чтобы лёд в сердце, такой необходимый для спокойного путешествия, начал таять. Люмин тоже была в новинку вся эта история с большой любовью. Но что куда более важно, так это то, что ей были в новинку и чувства, которые она испытывала от того, что Тарталья просто существует рядом с ней. Некогда Люмин думалось – всё потому, что до того с ней рядом существовал лишь Итэр, и это нормально, что она испытывает разные эмоции от их присутствия. А потом, однажды, Тарталья впервые встретил её вечером в обители (и она до сих пор думает, что он просто прогулял свои дела в тот день) и подарил ей объятья на пороге дома. А потом спросил: - Как прошёл твой день? А у Люмин никто и никогда не спрашивал, как прошёл её день. Потому что до Тартальи с Люмин существовал рядом только Итэр, и он делил с ней каждое мгновение дня, в таких вопросах просто не было смысла, и ни он, ни она не задавались чем-то подобным. Да и когда Итэр вдруг показался перед ней из того зловещего портала Бездны, он тоже не спрашивал у неё ничего подобного, и Люмин почти не было от этого обидно. Когда она на этот вопрос выражено смутилась, пытаясь унять своё сердцебиение, Тарталья не понял, что именно произошло. Когда она рассказала о причине своей реакции, Тарталья поделился, что так всегда делали члены его семьи. Все всегда встречали и провожали друг друга, интересовались прошедшим днём и желали удачи перед грядущим. А так как Люмин теперь - тоже его семья, он посчитал абсолютно обычным и нормальным, поинтересоваться о чём-то столь простом. Что, быть может, какие-то вещи, которыми промышляют «нормальные парочки», для него пока чужды, но вот они с Люмин точно никакая не «нормальная парочка». Тем не менее это не значит, что ему нельзя пробовать применять традиции своего старого дома в новый, пусть и волшебный, по факту не существующий, но такой настоящий. И таков он был только благодаря ей одной. После, несколько дней спустя, уже Люмин встретила его на пороге, и тоже спросила Тарталью о его дне. И от этого она испытала восторг ещё больший, чем, когда этот вопрос был адресован ей. Так или иначе, Люмин потихоньку всё больше таяла, покрывалась с головы до ног любовью, открывала для себя всё новые грани эмоций и человеческих взаимоотношений. И, пожалуй, даже хорошо, что Тарталья тоже учился всему этому вместе с ней, в ином случае она больше чувствовала бы лишь неловкость. А когда им вместе было неловко – с этим было как-то полегче справляться. Только вот… тающее сердце начинало мешать ей в путешествиях. И дело, слава Архонтам, не в том, что у неё появился ещё один человек, за кого она страх, как беспокоится, с этим всё было не так уж и сложно: Люмин прекрасно знала, что во всём Тейвате и с огнём не сыщешь силу, которая была бы способна Тарталью просто так одолеть. Да и некогда, когда они сражались вместе, а не тренировались друг против друга, Люмин однажды укрыла Тарталью собой от удара: какой-то особенно прозорливый похититель сокровищ нагло настиг его со спины. И пусть удар оставил бы на плече предвестника лишь небольшой порез, да синяк, Люмин ему такой чести не оказала и приняла всё на себя. Это произошло так быстро, а ведь путешественница почти не ожидала от себя подобного. И пока Тарталья ругал её, да маленькое плечико перебинтовывал, она только сидела и думала, что ещё не раз пойдёт на такое, если понадобится. А ведь это совсем не вяжется с изначальным «во что бы то ни стало бороться за свою жизнь». Это походило больше на «во что бы то ни стало бороться за его жизнь», и ей понадобилось какое-то время, чтобы принять такое кардинальное изменение. Удалось, вероятно, лишь потому, что Тарталья после также куда чаще подставлялся, укрывая её от какого-либо увечья, от опасности. Она также отчитывала его, пока он лишь сидел и улыбался, принимая заботу о своих ранах: - Не пойми меня неправильно, Царевна, - протянул тогда он довольно, когда с перевязками было покончено, - я в твоих способностях не сомневаюсь ни на секунду, а каждый твой шрам я очень люблю, но! Как твой верный рыцарь, я не могу действовать иначе. Твоя безопасность для меня в приоритете. И Люмин тогда вновь растаяла. - Вот уж незадача, - попыталась она тогда выглядеть невозмутимой, - тебе с твоей нездоровой тягой к битве, явно обидно получить от кого-то, кто настолько тебе не соперник. - Может и так, - Тарталья тогда точно принял это, как завуалированный комплимент своим способностям, - однако куда более обидней мне бы было, если бы такой мой «не соперник» посмел сделать больно моей женщине. - Может, ты просто мазохист? - Как можно! Я действовал из лучших побуждений. И ты не можешь полноценно злиться за это, ведь сама однажды так подставилась, на что вот я очень злюсь до сих пор! И верно, тут он её подловил. В череде разбирательств, кто же на кого больше злится, и за что именно, и чем это всё грозит, Люмин начала принимать своё оттаявшее сердце. Великая путешественница и Почётный Рыцарь страшно беспокоится и заботится о Предвестнике, который намерено подставлялся под самые опасные и неудобные ситуации. Но свои заботу и беспокойство принять было куда легче, потому что он заботился о ней и беспокоился за неё точно также. И казалось бы, на этом можно было бы остановиться. На вопросах о прошедшем дне и приглядывании друг за другом. Только вот случилось то, чего Люмин от себя никак не ожидала. Сегодня она, как и обычно, вернулась в обитель после заката. На уже вполне привычный интерес к её времени Люмин отреагировала крайне односложно, сразу оправдывая это усталостью. Однако, может Люмин - куда лучшая врунья, чем Тарталья, он почти моментально прочувствовал, что она ему лжёт. И почему-то, он также чувствовал, что не случилось ничего глобального. Это не новая встреча с Итэром, не очередное опасное подземелье, не давшее никаких полезных знаний, и это не ещё одна колонна, упавшая с небес. Такие потрясения встречали другую девичью реакцию, и Тарталья ненавидел это – путешественница в такие моменты выглядела так, будто просто старается смириться с должным. По ходу своего путешествия Люмин чаще придавалась пессимизму, но это явно не то, о чём следует беспокоиться в данную секунду, ведь случилось что-то другое, и он никак не мог понять, что же именно. - Люмин, молчание только делает хуже. Поделись со мной, пожалуйста. – он не давил на неё. Лишь сидел на краю кровати, упираясь локтём в своё же колено, да ждал хоть чего-то. Она стояла напротив него, словно провинившийся ребёнок. Или Тоня. Тарталья вспомнил эту стойку: как его сестра переминается с ноги на ногу, да в пол смотрит. Молчит, как будто что-то должно появиться в комнате и всё за неё рассказать, и только… - Люмин… - …стоило имя повторить, и Тоня вдруг начинала рыдать, пряча глаза и слёзы в своих маленьких кулачках. В один из таких раз выяснилось, что она упала и разбила коленку. Постеснялась пожаловаться об этом или попросить утешения, потому что за пару дней до того услышала случайно, как отец мягко отчитывает Антона за то, что тот хнычет о новой шишке. Что Антон, вообще-то, будущий мужчина, а шишка уже через час исчезнет, и не пристало о такой ерунде рыдать. А теперь Тоня со своей коленкой, как с самой большой трагедией в мире, боится, что отец и её отчитает, потому что Тоня – пусть и не будущий мужчина, да и коленка заживёт, но всё равно достаточно больно, и она не может не плакать! Тарталья тогда так рассмеялся, что не сразу додумался побежать с сестрой на руках промывать рану, но всё же опомнился и позаботился о сестре. Но теперь Тарталья взрослый, а у Люмин иногда запас эмоций ещё меньше, чем некогда у его стесняющейся сестры. И надо было придумать что-то, чтобы ей было комфортно поделиться с ним о своей молчаливой тревоге. Так он и сидит, обдумывая тишину, прикидывая предложения, которые может озвучить, да сестру вспоминает. И вдруг слышит. Этот тихий всхлип. Не веря своим ушам, он поднимает глаза, и видит, как Люмин стоит напротив, стыдливо кулаки к лицу поджав. И плачет. - Люмин? – он обомлел. Это не его сестра, которая держала в своём горле ком от несправедливости вселенского, по честной детской оценке, масштаба. Это Люмин, которая не плакала от ран, полученных в бою с Ужасом Бури, с Волчьим Лордом, с Архонтом Вихрей и даже с Сёгуном Райден. Это Люмин, которая, возможно, позволила себе расплакаться после встречи с потерянным братом, но точно сделала всё так, что никто и не догадался об этом. Если всё это не дало волю её слезам, то что вообще могло случиться сейчас?! - Люмин, пожалуйста. Что не так? Тебя кто-то обидел? Может быть, это я что-то сделал не так? Скажи мне, я всё улажу! – Тарталья запаниковал отнюдь не на шутку. - Ключи… - она всё плакала, пряча лицо руками. И пусть не могла поверить, что это происходит, вместе с тем не могла это остановить. - Что? - Он опять… - на этом моменте Тарталья уже был готов сорваться с места и мчаться мстить за слёзы своей путешественницы, да только из последних сил сдерживается, чтобы просто знать немного больше фактов, - он опять, опять потерял свои ключи. - Кто? О чём вообще речь? Люмин в своих шумных всхлипах, ладонях и придыхании пытается объяснить Тарталье о том, что есть Уайтт – местный житель (кто же виноват, что они сейчас были в Мондштадте), и что вновь он обратился к ней за помощью. И что Люмин честно не хотела идти, и что все её сегодняшние поручения были изнуряющими и долгими, и последней задачей было – помочь ему. И что Люмин не против помочь кому-либо с чем-либо, однако у неё иногда в голове не укладывается, как это помогает её путешествию, кроме прямого способа заработка моры. Что не складывается вместе её прямая причастность к спасению регионов и поиску ключей в кустах и грязи, по просьбе человека, который всего лишь вновь перепил. Это злило его. Нет, не Уайтта, Тарталью. Он столько раз устраивал Люмин почти насильные лекции о том, что она может вообще не заниматься поручениями гильдии, что он всем необходимым и не необходимым её обеспечит, и что всё, что останется за ней – это бережность по отношению к своим силам в ожидании чего-то более грандиозного. Он слышал, как некоторые нелестно отзываются о путешественнице, и как бы не было велико его желание, Тарталья ничего не делал с этими людьми. Лишь потому, что Люмин была бы крайне зла на него, не найди она на привычных местах пару-тройку людей, которые привыкли гонять её по всякой своей ерунде. А теперь эти… ключи. И пусть Тарталье потребовалось немного больше времени, чтобы всё понять, да и причина слёз, на первый взгляд, выглядела почти смешно, но он всё же понял: потерянные ключи – это вовсе не одна разбитая коленка. Это десятки, если не сотни разбитых коленок, которые зудят и не дают успокоиться. Люмин выдохлась. Она очень устала. - Хорошо, хорошо, я всё понял. Давай же, иди ко мне. – он к ней тянет руки, нараспашку предлагая всего себя, как один большой и цельный объект, который отлично впитает её слезы получше любого носового платка, и она, на его приятное удивление, охотно этим немым предложением пользуется, поражая его ещё больше. Тарталья обнимает её вначале мягко, после – покрепче. Ещё чуть погодя, он её в своих объятьях усаживает рядом с собой на кровати, и ничего не говоря, обнимает, что есть сил. Иногда гладит макушку, но чаще просто укрывает одной ладонью. Даёт ей все условия для того, чтобы выплакаться. Знает, что если что-то предложит, то наверняка получит коронное «всё в порядке», потому не сбивает Люмин с такой внезапной и такой необходимой возможности просто посидеть и поплакать. О том, что Тейват, со всеми этими Ужасами Бури, Чтецами Бездны и гончими, а ещё с этими изнуряющими сопровождениями аэростатов и поисками ключей, к ней крайне жесток. Тарталья не знает только, что сказать, когда всхлипы медленно, но верно, сходят на нет. А Люмин не знает, как оторвать теперь от насквозь мокрой рубашки своё раскрасневшееся и опухшее лицо. Ей так стыдно, что она под землю готова провалиться. Однако, ей немногим легче, ведь она знает, что он не будет смеяться над ней. А он знает, что «не гоже Царевнам горькие слёзы лить» - было бы самым отвратительным утешением в мире. Потому что знает, скажет так, и Люмин больше никогда себе не позволит при нём расплакаться. И какой же он после этого её рыцарь? Гоже, конечно гоже. Его Царевна может лить любые слёзы, если от этого по итогу полегче станет её душе. - Хочешь, сейчас я принесу тебе немного дыни, а завтра устроим выходной? Никуда твоя гильдия не денется. И мои дела тоже подождут. Закидывает он идею так, вскользь. Чувствует заранее, как Люмин вдыхает поглубже, чтобы отказать ему. Потому что уж что-что, а свои поручения Люмин выполняла исправно. Даже с жаром ходила хилличурлам башни ломать, ну что за ходячий героизм в белом платье. Но она, вновь поражая его, лишь молчаливо и коротко кивает об его плечо. Люмин и сама поражается. Но, кажется, она и правда сейчас не способна солгать ни по какому поводу. - Так что ты, Царевна, сегодня просто разбила коленку. – уже с улыбкой лежал Тарталья на кровати, рядом с ней. Поведал историю про Тоню под совместное поедание дыни. - А главное только то, что я сказал ей: Тоня, если хочется плакать – надо плакать, иначе худо будет. В слезах никогда ничего стыдливого нет. И если кто-то тебе иначе скажет, я тут же пойду и поколочу его! - И что она на это ответила? - Спросила, относится ли моя угроза и к отцу. Я сказал, что и к нему тоже. В тот день я стал для неё героем, и ничего страшного, что вскоре оказалось, что отец всё слышал, и я после ходил с опухшими ушами. Это было странно, конечно, потому что он меня за них тянул, но вместе с тем хвалил, что я оберегаю младшую сестру. Вот уж тоже! Люмин тихо посмеялась, положив свою голову ему на живот, и глубоко-глубоко вздыхая. Ей полегчало, и вовсе не было стыдно. Она улыбнулась, деля напополам последнюю дольку фрукта, добросердечно делясь половинкой. - А если ты разобьёшь коленку, - тихонько заговорила она через несколько минут тишины, - ты мне об этом поплачешься? Тарталья за этот вечер испытал уже немыслимое количество потрясений. Но покуда в ожидании ответа на него устремились медовые глаза с уже сухими ресничками, хлопающие ими в пристальном внимании, он улыбнулся, про себя думая, что хочет быть рядом в любой момент, когда Люмин снова даст себе волю. - Конечно, моя Царевна. – он кивнул, поправив кончиками пальцев её чёлку. Кажется, уже наступил момент, когда у него вновь была возможность как-то развеселить её и вместе с тем отвлечь от потрясения. - Я так поплачусь, что в доме для меня не хватит носовых платков. Можешь уже с завтрашнего дня начать их копить, чем раньше, тем лучше.