Симбиот

Статус ассистента хирурга давал мне несколько преимуществ. Во-первых, я мог сам выбрать, в какую смену работать. Я неизменно выбирал ночное время, за что коллеги не единожды благодарно улыбались мне, просматривая служебные списки на стене общей раздевалки. Ночью было, конечно, на порядок тише, но нисколько не спокойнее. Раненых привозили в любое время суток, а яркие лампы в операционной помогали нам выполнять свой долг. Ночной хирург, доктор Леблан, обладая тихим голосом, французским акцентом и мягким характером, удивительным образом держал дела в порядке. Он был старше и опытнее многих врачей дневной смены, но, по его словам, не стремился к славе, а хотел поскорее вернуться к своим дочкам на юг Гато. Во-вторых, мне выделили отдельную комнату. Она, конечно, размером напоминала чулан, но давала мне возможность уединиться и, наконец, вернуться к хобби. Иногда приходилось жертвовать сном, чтобы изобразить несколько особенно приятных прототипов, но я не жаловался. Такер, который иногда составлял мне компанию на ночном дежурстве, порой качал головой и называл меня чудаком. А я отмахивался и смеялся вместе с ним, воображая, как после войны мы откроем анатомический музей. Я бы стал загадочным художником-отшельником, а он бы зазывал посетителей. — Да уж, с нашей работой мы станем круче твоего Да Винчи. Такие ужасы слепим, что ему и не снилось, — у Такера наверняка есть предпринимательская жилка. Может, когда все закончится, найти его и предложить поработать в Ланкастере? — И что ты забыл на медицинском? Он снова засмеялся и неопределенно махнул рукой, сжимая в пальцах сигарету: — Да я вообще в универ не хотел. Это отец заставил. Я планировал закончить колледж и открыть фирму по производству биоматериалов. Ну, знаешь, зубы, волосы, новые кости, ткани, органы. Нанял бы вот таких, как ты, и вперед. Чего ты удивляешься? Там же такие бабки крутятся! Ты вообще знаешь, сколько стоит поставить новую печень? Я знал, но виду не подал. — А отец говорит: в медицину — только после универа. А то угроблю кого-нибудь. А в нашей деревне был только один медицинский универ — военный. А ближе всего к тому, что мне надо было — протезирование, — он сделал паузу, будто о чем-то задумался, а потом снова рассмеялся. — Ты бы видел его лицо, когда меня призвали! Знаешь, когда человек прав и не прав одновременно. Лицо таким красным и злым становится. Вот такое и у него было. Я попытался представить Такера, только лет на 20 старше, с красным лицом, и невольно прыснул от смеха. — Жаль, что тебя перевели, — продолжал он. — Мы там на протезах чуть с ума не сошли. Нам на прошлой неделе привели парня, ему надо было три пальца вернуть, — Такер показал большой, указательный и средний палец. — Ну, чтобы стрелять, ты понял. А ручища у него огромная, ничего не подходило. Пришлось самим переделывать протезы. Уоррен с нас чуть три шкуры не содрал. Ну а что, мы вообще-то впервые это делали. До сих пор ворчит, что неучей ему прислали. Ты из нас самый умный был, говорит. Да я не обижаюсь, я согласен. В следующий раз тебя разбужу все-таки, а то дока инфаркт хватит, если мне придется пересобирать чью-то задницу. Что-то точно перепутаю, и ее назначение станет диаметрально противоположным. Что бы это ни значило. Я согласно закивал, улыбаясь, и потрепал друга по плечу. Мы обменялись еще парой шуток и разошлись — уже светало. Я и сам удивился, когда Уоррен предложил мне покинуть протезистов и закрепиться за общей хирургией. Конечно, это было своего рода повышение, да и еще через несколько месяцев на такой работе я мог бы получить звание старшего лейтенанта. А там и до должности врача недалеко. Наверное, док догадывался, что не просто так я отказался от научного штаба. Возможно, он и сам хотел быть когда-то Мастером, судя по его навыкам, и понимал, как больно смотреть на искусство, которое стало орудием войны. Недолго думая, я согласился. В конце концов, работа с живыми тканями начала меня увлекать. Я обнаружил в себе невероятную тягу к знаниям и людям. Оказалось, можно не только наблюдать и случайно сталкиваться с прохожими. Став частью сообщества, мне открылись грани доселе неизвестного мира. И почему-то мой случайный пациент и самый лучший прототип все больше не давал мне покоя. Я никогда не задумывался об аспектах дружбы или... отношений, и, даже обучаясь в Академии, был нелюдимым. Не потому, что боялся или сторонился однокурсников, просто светская университетская жизнь прошла мимо меня. Я работал, старался прилежно учиться, рисовал, ходил в музеи, проходил практику, помогал старушке-соседке с садом, читал книги, ходил в кино и вполне наслаждался жизнью, не зная о том, что мне может чего-то не хватать. У меня не было поводов для встреч со сверстниками, у них не было точек соприкосновения со мной. Хотя, признаюсь, однажды мне пришлось стать объектом страсти, но ничего не получилось. Я был слишком занят, а она уехала в Феникс, чтобы стать актрисой. На прощанье она лишь поцеловала меня в лоб, поблагодарила за скромный ужин и нежную ночь и уехала, с надеждой глядя в будущее. А потом, лежа в больничном чулане, я думал о том, каково это — изнывать от страсти и чувствовать прикосновения идеальных рук, слышать низкий торопливый шепот и сжимать в объятиях сильное мужское тело, ощупывая напряженные мышцы и выступающие позвонки, крепкие бедра, касаться губами незаметного шрама на брови. С удивлением, я ощутил собственное тело, сладкое тянущее возбуждение, и, кажется, начал понимать, о чем стонала моя первая партнерша. Я сжал ноги, повернулся на бок, укутался поплотнее одеялом и вскоре уснул, мечтая о призрачных ладонях, обхватывающих мои бедра. Теперь я понимаю, именно та ночь, наполненная интимными вздохами и эротическими фантазиями, стала самой переломной ночью в моей жизни. *** С тех пор я начал заглядывать в лица пациентов. Мои отработанные навыки наблюдателя заиграли новыми красками. Я внимательнее следил за речью, сам вступал в диалоги, чаще встречался с Такером и другими сослуживцами. Один раз даже удалось распить неполную бутылку виски в компании Уоррена, Такера и Бетти. Они оказались редкими весельчаками: док делился невероятными историями из практики, Бетти язвительно шутила насчет немытых ног солдат, а Джэймс (так, оказывается, зовут Такера) невесть откуда достал микрочип с музыкой и, всунув его в больничный терминал, пустился в пляс. Он был примерно моего роста, но более гибким и пластичным. Кажется, ему не впервой ритмично двигаться под музыку. А я, наблюдая за ними в редкий выходной, подумал, что вот оно, урезанное войной счастье — найти свое место, наслаждаться редкими перерывами, быть в кругу друзей и мечтать о мужчине, который, я надеюсь, в тот момент так же сидел среди своих товарищей и пил виски. Там, на северном фронте.