La Morte è sempre vicina

             Комната наполнялась чудесным ароматом утра, три порции глазуньи уже лежали на высоком столе, который напоминал барную стойку. Блюда были украшены помидорками черри, ветчиной и плавленным на сковороде сыром. Константин варил кофе на электронной плите, а поодаль стоял Грэм у газовой плиты, продолжавший создавать горячие бутерброды, подпевая треку звучащему из колонок:

♫ Твоя любовь издавала звуки, похожие на шум океана.

Твоя любовь подавала руки, чтобы залечивать ими раны.

Твоя любовь прижимала к сердцу, так тихо-тихо и не отпускала.

Твоя любовь возвращала в детство. Дарила всё, чего не хватало ♫

      — Константин? — не отвлекаясь от приготовления следующего блюда, произнёс Грэм.       — Да, сэр? — спросил лакей, окуная чайную ложку в турку и устремляя взгляд на любовника своего хозяина.       — Или задавайте вопрос, который вас мучает или покиньте кухню, в любом случае, перестаньте метать в меня такие взгляды!       — Если не секрет, а куда вы собирались или собираетесь отправиться? — Уши дворецкого приобрели розоватый оттенок. Это было очень заметно, учитывая, что дворецкий после слов Уилла отвернулся к турке, стараясь не показать, что ему стыдно за своё поведение.       — Собирался в Мюнхен, — вздыхает Грэм и выключает плиту. «Собирался». Собирался да не собрался. Хотелось провести свой отпуск с Ганнибалом, и, наверное, стоит попытаться его уговорить на недельку — другую посетить Германию. Ложка, которую дворецкий использовал, чтобы проверить густоту кофе, полетела вниз и, довольно громко для столового прибора, ударилась о белый кафель, создавая противный звук. Слова «мне всегда было интересно взглянуть на Мариенплац и побывать в Хофбройхаус» утонули в подсознании даже не прозвучав, когда дворецкий лицом провернулся к Уиллу. Дворецкий был ошарашен, глаза его медленно закрывались и открывались, а челюсть расслабилась настолько, что, казалось, ещё чуть — чуть и она окажется там же, где упавшая ложка.       — Константин? — Лакей не двигался, видимо пытаясь обработать информацию, а взгляд метался из стороны в сторону, — Константин мне не нравится ваша реакция Судя по всему, Ганнибал разобрался со светом в подвале, потому подойдя к Уиллу со спины и не долго наблюдая за разворачивающимися действиями сам позвал дворецкого:       — Смолкин?       — Сэр, скажите мистеру Лектеру то же, что и мне.

***

      Голос мужчины, напоминающий различные инструкции по безопасности, сообщающий о погоде и прочее прочее, наконец замолчал.       — Почему бы не выбрать диктора с более приятным голосом? Этот звучит так, будто изменился из-за курения какой-нибудь травы, причём продолжительного курения, — начал бурчать Грэм. Этот диктор или пилот ака «командир корабля» действительно звучал крайне неприятно.       — Мне кажется, мое влияние плохо на тебе сказывается, - хихикнул Ганнибал, продолжая изучать меню.       — Хорошего влияния не существует. Всякое влияние уже само по себе безнравственно, — закатил глаза Грэм, отвернувшись к окну и взабравшись на кресло удобнее. Благо, это позволял бизнес — класс, от которого сначала воротил нос уже не Грэм, а Лектер. Ганнибал был крайне опечален тем, фактом, что на нужных им рейсах отсутствовал первый — класс, а альтернатива в виде бизнес-класса уже успела чем-то не понравиться Лектеру.       — Неожидал, что ты начнёшь цитировать Оскара Уайльда, — наконец оторвавшись от изучения меню, обратил свой взор на Уилла, который имел раздражённый вид.       — А точнее Лорда Генри, — Грэм все же повернулся личиком к Лектеру, устанавливая зрительный контакт. Лектер даже для длительного перелёта удобным вещам предпочёл строгий костюм, когда Грэм был одет в свободные белые спортивные штаны и такого же цвета свитшот.       — Который все же был написан Уайльдом. Мой дедушка лично был с ним знаком, — как само собой разумеющееся произнёс Ганнибал.       — И почему я не удивлён? — На лице Уилла появилась легкая улыбка, а меж бровей исчезла складка, которая указывала на явное недовольство.       — Ты помнишь этот монолог полностью? — Мужчина положил свою ладонь на место, где шея любовника соединялась с челюстью, большим пальцем поглаживая по щеке, а затем проводя им по нижней губе. Ганнибалу нравилось это делать. Уиллу нравилось это ощущать.       — Не уверен, что помню его идеально, что-то я могу перефразировать…но суть останется прежней Лектер склонил свою голову, когда Грэм потянулся к нему, и нежно провёл своим языком там, где только что находился большой палец, а затем проникнул языком в рот, едва Грэм успел приоткрыть рот, срывая со сладких губ глухой стон.       — Прочти мне его, — попросил мужчина, выдыхая в губы другого, когда дыхание сбилось и они были вынуждены оторваться от друг друга. Раньше Ганнибал Лектер не мог себе простить такую вольность будучи в общественном месте, думая, что поддаваясь низменным инстинктам будет на равне с падением с Олимпа, но кто же знал, что падением будет взлёт. Взлёт на высоту кратную десяти тысячам метра.       — Влиять на другого человека — это значит передать ему свою душу. — Уилл с легкостью читал по памяти монолог Лорда Генри, удивляясь тому, что способен сказать хоть что-то после головокружительного столкновения губ и языков. — Он начнет думать не своими мыслями, пылать не своими страстями. И добродетели у него будут не свои, и грехи, — если предположить, что таковые вообще существуют, — будут заимствованные. Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана. Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг — это долг перед самим собой. Разумеется, они милосердны. Они накормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. Мы утратили мужество. А может быть, его у нас никогда и не было. Боязнь общественного мнения, эта основа морали, и страх перед богом, страх, на котором держится религия, — вот что властвует над верующими. Между тем… А между тем, мне думается, что, если бы каждый человек мог жить полной жизнью, давая волю каждому чувству и выражение каждой мысли, осуществляя каждую свою мечту, — мир ощутил бы вновь такой мощный порыв к радости, что забыты были бы все болезни средневековья, и мы вернулись бы к идеалам эллинизма, а может быть, и к чему-либо еще более ценному и прекрасному. Но и самый смелый из нас боится самого себя. Самоотречение, этот трагический пережиток тех диких времен, когда люди себя калечили, омрачает нам жизнь. И мы расплачиваемся за это самоограничение. Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление — это путь к очищению. После этого остаются лишь воспоминания о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему.       — Уилли, и ты уступил искушению, чтобы от него отделаться? — Ганнибал Лектер не отводил взгляд от своего мужчины и улыбался не только губами, но и глазами. Будь здесь Алана Блум, она наверняка заметила бы влюблённый взгляд психотерапевта и обязательно воспользовалась этим знанием, дабы в очередной раз сказать Уиллу, что тому несказанно повезло. Ну и подъебать кого-то из мужчин.       — Я не хотел от него отделаться, я все то время, что был знаком с тобой хотел ему поддаться, но не для того, чтобы опробовав откреститься от желания или утолить любопытство. Вовсе нет. Осознавая своё влечение, я хотел навсегда раствориться в тебе.       — Это не связано с тем, что думая бороться с ним, душу будет томить влечение к запретному, и тебя измучают желания, которые чудовищный закон, тобой же созданный, признал порочными и преступными? Кто-то сказал, что величайшие события в мире — это те, которые происходят в мозгу у человека. А я скажу, что и величайшие грехи мира рождаются в мозгу, и только в мозгу.       — Сказав это, ты окажешься правым, Ганни, — Уилл мазнул губами по шее прежде чем положить свою голову на плечо возлюбленного.       — Когда ты прочитал это произведение? — Мужчина забрался ладонью под свитшот профайлера и с нежностью сжал изящный стан, в ответ получив тихий и короткий писк.       — Точное время сказать не смогу, но это было не задолго до появления тебя в моей жизни.       — Расскажи мне, что ещё ты читал?       — Обязательно, но лишь после того как мы подкрепимся. Я ужасно голоден.

***

      Мимо проплывали яркими пятнами маковые поля: сначала абсолютно стандартное красное, затем необычное фиолетовое, наполненное пионовидными маками. А чуть погодя пронеслась роща с тюльпанами, напоминая о фильме, который полчаса назад посмотрели трое мужчин, «тюльпановая лихорадка». И сейчас Ганнибал хотел выйти из вагона поезда, чтобы собрать эти удивительные цветы для Уилла. Только Лектер так и не узнал, нравятся ли какие-либо цветы Грэму. И хотел бы он получать букеты.       — Тебя ещё не утомила дорога, amore mio? — Спросил Ганнибал, смотря в широкое чистое окно, наслаждаясь видами.       — Il tuo amore vuole dormire, — еле ворочая языком ответил Грэм, уткнувшись в подушку. Ганнибал хмыкнул, и слегка задевая голову Уилла, достал из-за своей спины плед и накинул его на ноги Грэма, а когда осознание услышанного пришёл, Лектер оторопел: — Quando hai imparato l'italiano?       — А теперь, милый, на моем родном, давай, — не открывая глаз хрипло ответил профайлер.       — Ты итальянский начал учить? — так как на коленях Ганнибала лежала подушка, а на подушке Уилл, для психотерапевта не составило труда прикоснуться к волосам возлюбленного и зарыться в них руками, массажируя кожу головы.       — No       — А как…?       — Я же сказал, твоя любовь спать хочет. Доебись до Константина. Я сплю. — Пробурчал Грэм.       — У Константина я не узнаю нравятся ли тебе тюльпаны или какие-то другие цветы. Тем более, он ушёл в своё купе как только закончился фильм, — уже достаточно хорошо зная Уилла, Ганнибал был уверен в том, что несмотря на желание и попытки профайлер сможет вздремнуть, но не нормально заснуть. Грэм плохо спал даже при свете луны, когда забывал закрыть шторы, не говоря уже о солнце.       — Гортензии, — ответил Уилл, вспоминая, что мужчины, когда слышали название данного растения впадали в ступор. Правда, один из них отличился, выйдя из ступора, назвав цветок «Горынычем».       — Mi dispiace che cosa?       — Mi piace гор-тен-зии       — А цвета? — Уилл не был удивлён тем фактом, что про существование данного растения знал Ганнибал. Ему было приятно, что его мужчина был умён и спрашивал Уилла о вкусовых предпочтениях.       — Белые и синие. Если забудешь, розы принимаю только в том случае, если их более ста и они темно — красного цвета.       — Ты начинаешь наглеть? — Ганнибал засмеялся. Ему нравилось, что после стольких препираний любовник все же сдался и не стеснялся в таких вопросах.       — Раз уж ты не позволяешь мне за себя платить, voglio essere il più ricco e il più sfacciato tenuta donna       — Мне нравится ход твоих мыслей. E mio amore, нам ехать ещё не менее трёх часов, поэтому, если ты не против давай поговорим с тобой. Я могу сойти с ума, если буду слышать только стук колёс поезда.       — Не думал, что свести тебя с ума настолько просто. Уилл наблюдал как элегантно покачивались недлинные пряди волос Ганнибала, как красиво поблескивали его ресницы на солнце, когда не было каких-то видимых препятствий для солнечных лучей. Лектер был красив и идеален во всем. И тем не менее Лектер принадлежал ему — Уиллу Грэму.       — Свести меня с ума намного проще, если дело будет касаться тебя       — Bene, il tuo amore è d'accordo       — Тогда, расскажи мне, откуда такие познания в итальянском языке?