Дело особой важности

Призрак исчез из гостиной, всколыхнув на прощание пламя свечей на столе. Проводив его взглядом, Анна Викторовна устало вздохнула. "Возможно, Мария Афанасьевна при жизни не имела возможности поделиться с кем-либо своими воспоминаниями, и ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь попытался понять её или хотя бы внимательно выслушать. Поэтому она решила излить душу первому попавшемуся медиуму..." Рассказ покойной графини оказался достаточно долгим. Анна, подобно проводнику, пропустила через себя все её мысли и чувства: любовь, боль, тяжесть потери и счастье обретения, и снова боль, снова удар судьбы... Перед тем, как удалиться, дух Марии Афанасьевны слезно попросил не держать зла на её близких. Анна, услышав это, нахмурилась: она всё ещё была сердита на них. Но после того, как ей стала известна подлинная история семьи Крушининых, она не могла не проявить к ним сочувствие. И не могла не задуматься о себе. "Надо будет рассказать обо всем Якову. Не знаю, относится ли это как-то к нашему расследованию, — вероятнее всего, что нет, — но всё же, на всякий случай..."

***

Буравин вплыл в кабинет, словно в одну из своих собственных лавок: деловито подбоченившись, он подмечал взглядом каждую мелочь. Наткнувшись взглядом на Иволгина, который как ни в чем ни бывало сидел рядом со Штольманом, купец презрительно поморщился. — А этот... чего тут забыл? — угрюмо буркнул он, ткнув толстым пальцем в сторону важнейшего следователя. — Господин эээ... не помню, как вас там... вы это, гоните его отсюда... Он громко шаркнул ногой, выражая так крайнюю степень своего недовольства. — Смотрю, прогневал я вас, Аполлинарий Никитич, — не без сарказма ответил коллежский советник, привычно тасуя в руках видавшую виды карточную колоду. — Оставил господина Иволгина наш с вами разговор послушать. Не угодил... Хотя, собственно, с какой стати я обязан вам потакать? Купец свободно развалился на стуле, вытянув ноги вперед. — Да вы, милостивый сударь, гляжу, совсем позабыли, с кем изволите беседовать... Сыщики его угрозу пропустили мимо ушей. Напротив: закинули одновременно ногу на ногу, точно хозяева положения. — Ну почему же: после ваших недавних фокусов вас просто нельзя было не запомнить... — заметил Яков Платонович, прищурившись. Иволгин же отклонил голову чуть назад, довольный тем, что всесильный обладатель многомиллионного состояния сел наконец-таки в лужу. Буравин заиграл желваками: — Вы, господа хорошие, со мной не шутите. Пожалеть о том можете оба. Я ведь вам не мелкая сошка какая-нибудь, — он указал пальцем в потолок, — как-никак, к самому градоначальнику вхож... Однако у коллежского советника и на это был припасен козырь в рукаве сюртука: — Сомневаюсь, что после того, как господин градоначальник узнает о ваших фокусах, он так же спокойно продолжит вам покровительствовать. Более того, именно он поручил нам с Александром Федоровичем расследовать дело о потрошителе, предоставив для этого все необходимые полномочия... Так что, Аполлинарий Никитич, это вы недооцениваете ситуацию, в которой сейчас находитесь. Буравин тихонько чертыхнулся, зыркнул сердитым взглядом. — Послушайте, господин... забыл, как вас величать... — Штольман. Яков Платонович. — Послушайте, Яков Платонович: я же вроде как разъяснил вам вчера, что нос отправил вам исключительно смеха ради. Если кто-то не разумеет ни черта по части шуток, то, помилуйте, я в этом не виноват. Так что отпускайте меня домой побыстрее, и дело с концом. — Это будет зависеть от того, что вы сейчас расскажете. — Да ведь я ещё вчера вам чистосердечно во всем признался... — сердито пробормотал "шутник". — Послушайте, хватит уже о том носе. Признаю: нескладно всё вышло. — Однако это не помешало вам намедни вновь наступить на те же грабли, — подметил Александр Федорович. — Что за кавардак вы устроили сегодня в мертвецкой? Буравин отвел глаза в сторону, словно от яркого света. — Ну каюсь, каюсь: пошутить хотел. Штольман встал, отправив карты в ящик стола. Бросил косой взгляд на наглого фабриканта, обошел его со спины: — Но теперь-то, я надеюсь, вы понимаете, что натворили? Благодаря своему поведению вы теперь рискуете оказаться на каторге или в лечебнице. Тут уж, знаете ли, не до шуток. Вслед за Штольманом поднялся и Иволгин. Прищурившись, взглянул на струсившего купца, словно прикидывая: "А ведь неплохой кандидат в потрошители намечается..." — Бандероль с "третьим глазом" тоже вы мне отправили? — неожиданно спросил Штольман. — Очередная глупая "шутка"? Буравин во все глаза уставился на него: — Какую такую бандероль? — Сегодняшнюю. "Шутник", очевидно, недоумевая, в чем дело, сперва обернулся к Штольману, затем к Иволгину. — Помилуйте, господа полицейские: я ведь со вчерашнего вечера у вас здесь сижу... — Вы могли поручить это слугам ещё вчера, — заявил Александр Федорович. Купец почесал в затылке, да и сказал, как отрезал: — Не я это. Точно не я. Штольман принялся нервно трясти правой ногой: — А вот в этом я уже глубоко сомневаюсь. Равно как и в том, что вы непричастны к убийствам. — Дались вам эти убийства... Не убивал я никого. Сами подумайте: на что мне? — А хотя бы и шутки ради. — Не убивал. Так себе и запишите. Честное купеческое слово даю... — торжественно заявил Аполлинарий Никитич, но было уже поздно: коллежский советник, похоже, действительно шутить не собирался. — И почему я должен вам поверить? — резко ответил он, вперившись в него жестким, почти обжигающим взглядом. — После того, что вы устроили сегодня в мертвецкой, после того, как вчера пытались выставить меня за дверь, очевидно, возомнив себя выше закона... К тому же в шестьдесят пятом году вы уже были арестованы за соучастие в похожем убийстве. Насколько мне известно, тогда жертвой вашей лихой компании тоже стала женщина из заведения... Неужели вы вновь решили взяться за старое? Штольман так никому и не показывал материалы того дела: ни Иволгину, ни Татаринову; поведал он им о давних событиях лишь в общих чертах. С Анной Викторовной он успел, однако, обсудить отчет по вскрытию тела убитой. Пока этого было достаточно. Буравин хмыкнул: — Вы, милостивый сударь, шестьдесят пятый год-то не перевирайте. Ту девку Марков порешил, с него и сталось. А я даже и в мыслях не думал её убивать; так, отдубасить только. Причина смерти в деле была указана... только вряд ли вы до дела того теперь доберетесь, — ехидно заметил он. — Ну то не беда: спросите любого из наших, они подтвердят. — Позволю себе усомниться в ваших словах. Видите ли, — тут Яков Платонович незаметно кивнул Иволгину, явно заинтересованному, — мне, к вашему сведению, уже посчастливилось ознакомиться с материалами того дела. И если верить медицинскому заключению, — он выдержал многозначительную паузу, — то тогда выходит, что повреждения на теле жертвы не оставляли ей шансов на жизнь. Даже если бы Марков не пережал ей тогда сонную артерию, она бы всё равно скончалась через несколько дней или даже часов... Буравин переменился в лице. — Да не хотел я нарочно её убивать! Другое дело, перестараться могли... Но ведь не я же один! Да я и вину-то свою, почитай, искупил, со следствием даже сотрудничал... — Так что же мешает вам вновь оказать помощь следствию? Для вашего же блага? Купец замешкался: не ожидал он такого расклада. Ох, не ожидал... — Так это: не знаю я ничего... — Но ведь зачем-то вы хотели со мной переговорить... — Сказать вам хотел о том, что все те дни, когда девок на улицах убивали, я дома у себя был... И ещё гулял в кабаках. Много народу меня видеть могло: накуролесили мы там знатно. — Кто-нибудь может подтвердить, что вы на момент преступления никуда не отлучались? — Почем я знаю... Я всю неделю пил, девки эти распутные дрыхли без задних ног... Может, и видел кто, может, нет. Но не убивал я, на что бы мне... — Ладно. Вернемся к тому старому делу. Возможно, у вас есть что по нему добавить? — Так ведь... эээ... я всё как есть изложил тогда в своих... кхм... показаниях. Да, было дело... забили тогда паскудницу. — За что же вы её били? — спросил Александр Федорович. — Да для острастки. Помню, вопила она, как резаная, и оттого всё пуще хотелось её измордовать... Во взгляде Штольмана мелькнуло что-то звериное. Обернулся бы кто в тот момент в его сторону — не на шутку перепугался бы. Но буквально через миг коллежский советник вновь овладел собой. — Не понимаю, как можно испытывать удовольствие от подобного рода занятий... — спокойно произнес он. Купец махнул рукой: — Молоды вы ещё слишком, судырь. Жизни не понимаете... — Он гордо задрал голову кверху, словно сосредоточив в себе всю многовековую житейскую мудрость. — Так уже принято, так уж заведено на Руси, что баб надо бить. Своих так особенно. В ежовых рукавицах их держать надобно, и пусть только пикнуть посмеют... Яков Платонович отрицательно покачал головой. — Не могу согласиться с вами. Более того, я считаю подобное поведение недостойным. Аполлинарий Никитич многозначительно закусил губу. — Ну и глупо. Хотя... — он пошевелил пальцами, словно вдруг вспомнив о чем-то. — Хотя у вас-то есть на это хороший резон: жена-то, говорят, у вас ведьма. А её, шельму, попробуй пальцем тронь: возьмет да и осерчает за то, разобидится, удачу отведет... а то и вовсе проклянет, нашлет немочь по мужской части. Большую силу иметь надобно, чтоб с ведьмою совладать. Это вам не чета простым девкам... — добавил он, после чего высморкался в рукав. Иволгин тем временем скривил кислую физиономию, выказывая переполнявшее его омерзение. — Я тоже ни разу не поднимал руку на женщин, — дерзко заявил он. Это было правдой: никогда Александр Федорович не позволял себе ничего подобного, даже по отношению к арестанткам. Не в его правилах это было. — И зря. Они после этого как шелковые становятся... "Кажется, я понял, почему жена Буравина померла относительно быстро. И почему за него, несмотря на его богатства, никто не сватает своих дочерей и племянниц..." — подумал коллежский советник. — Когда вам пришла в голову мысль собрать вместе своих давних подельников? — Недавно... На минувшей неделе. — Может, кто-нибудь из них проболтался насчет убитых, или чем-то таким похвастался? — Да как сказать... Потолковали мы и об этих девицах освежеванных. Свою буйную молодость вспомнили: наверняка, мол, орудуют такие же сорванцы. — Из своих никого не подозревали? Купец помотал головой. — А кого там подозревать-то: Марков помер в тюрьме в восемьдесят шестом, Дубинина тоже вот в прошлом годе схоронили; мне без надобности, а у остальных у всех кишка тонка. Не посмеют. — Понятно... — Так вы меня выпускаете? — Дежурный! — крикнул Яков Платонович. — Увести. Купец встрепенулся: — К-куда? — В камеру. Там вам сейчас самое место.

***

— Премерзкий тип... — брезгливо поморщился после его ухода Иволгин. Не любил он иметь дела с подобными субъектами. — Возомнил из себя невесть что... — Склонен с вами согласиться, Александр Федорович: этот господин и меня уже начинает раздражать. Иволгин облегченно выдохнул, после чего вынул из ящика стола довольно толстую пачку бумаг. — Сведения о пропавших женщинах с интересующего нас участка... — предупредил ожидаемые вопросы Александр Федорович. — Видите ли, я тут без вас успел заехать к Жукову. Показал ему фотографии тех неопознанных. Видели бы вы его физиономию... В общем, теперь уже доподлинно известно, что ещё один труп принадлежал бродяжке Соне Гребенкиной, которая бесследно исчезла в декабре прошлого года... — Быстро же они там управились с документами. — Еще бы: Жуков приказал своему помощнику весь архив за последние полгода поднять. Лихо вы их там растормошили, Яков Платонович. Вошел Татаринов. — Разрешите... — Что-нибудь новое, Анисим Петрович? — обернулся к нему коллежский советник. — Вот-с: выяснил по просьбе Анны Викторовны, где в нашем городе находится вот эта стройка... — Он вынул из кармана бумажку, уже весьма скомканную. — Это недалеко от Сампсониевского. Я порасспрашивал местных, но ничего из ряда вон выходящего там не происходило. Яков вздохнул. "Даже Анины призраки порой указывают на ложный путь..." — И еще: на той... мерзости, которую вам сегодня утром прислали-с, никаких отпечатков пальцев обнаружено не было-с. — Благодарю вас, Анисим Петрович. Думаю, на сегодня можно и закончить. В коридоре раздались шаги Гусева. — Яков Платонович, Александр Федорович, — выпалил с порога встревоженный полицеймейстер, обтирая платком пот со лба, — тут такое дело... Господин градоначальник мне только что телефонировали; требуют, чтобы вы завтра к полудню оба к нему явились... Анисим оторопел: никогда прежде он не видывал, чтобы грозный Юрий Владимирович был так напуган. — Господа, не погубите: скажите, что дело движется... — Движется... в некотором роде, — сухо отметил Иволгин, прекрасно понимая, что результат проделанной сегодня работы ни Гусева, ни уж тем более градоначальника не удовлетворит. — Из семи найденных тел пять уже нами опознаны. Гусев повторно вытер лицо платком; казалось, его вот-вот хватит удар. — Полагаю, вы понимаете, что это дело может дорого нам всем обойтись... — Не извольте беспокоиться: нами уже задержаны двое основных подозреваемых, и еще одна находится под наблюдением. Юрий Владимирович сжал правую руку в кулак: — Надеюсь на вас, господа. Сыщики вышли из кабинета, нахмурив брови. Панический настрой, словно снег, некстати попавший за шиворот, вызывал прескверное ощущение. — Вот тебе и раз... — скрипнул зубами Иволгин. — Теперь точно от дела отстранят. Штольман пытался сосредоточить свои мысли. Он чувствовал, что они подобрались очень близко к разгадке, но главное — пока он не знал, что именно, но определенно что-то важное, — снова и снова ускользало от внимания следствия. — Не думаю, — отстраненно прохрипел он. — Боюсь, что, кроме нас, поручить это дело будет некому. Александр Федорович выдохнул — не то с облегчением, не то с грустью. — Я, пожалуй, поеду домой. Нужно будет хорошенько выспаться. — Ты даже не заедешь к нам на ужин? Иволгин устало вздохнул: — Передайте мои извинения госпоже Штольман. Честь имею.

***

Широкие петербургские улицы были щедро залиты светом электрических фонарей. Яков Платонович с Татариновым на этот раз не воспользовались полицейским экипажем, решили пройтись пешком. — Думаете, купец Буравин — это и есть потрошитель? — осмелился полюбопытствовать юноша. — Именно так бы я и подумал, Анисим Петрович, — задумчиво произнес Штольман, — если бы не сегодняшнее таинственное послание. Видите ли, по той "бандероли", которую отослал мне Буравин, было достаточно легко вычислить её отправителя; да он, следует заметить, не особенно-то от нас и скрывался. А вот что насчет "третьего глаза"... Здесь мы с вами видим куда более аккуратную работу. Ни подписи, ни отпечатков пальцев. — Похоже на нашего потрошителя... — нахмурил брови Анисим. — С клочком газетной бумаги и коробком из-под спичек далеко не уедешь... Но это ведь не доказывает напрямую невиновность Аполлинария Никитича. — Равно как и его вину. Прихоть судьбы заключается в том, что отныне жизнь и свобода Буравина напрямую зависят от показаний девиц из заведения Лопуховой, которые находились при нем в то время, когда были совершены последние четыре убийства... — не без привычной иронии заметил коллежский советник. — Не понимаю, — поежился Анисим Петрович, — как можно так по-скотски обращаться с женщинами? Они хоть и... падшие, но всё же... — А вы, как я вижу, им глубоко сочувствуете... — Штольман обратил внимание на то, что голос его помощника весьма заметно дрожал. — Имеете большой опыт общения с этой публикой? Анисим опустил глаза, покраснев: казалось, от этого мудрого человека было невозможно что-либо утаить. — Б-бывало дело, заходил я к ним раньше. Потом зарекся: совестно стало. Он робко взглянул на начальника: тот спокойно шел рядом, погрузившись в свои мысли; пальто его было расстегнуто, но сыщик, казалось, совершенно не чувствовал холода. — Даже так? — спокойно, если не сказать — по-отечески, спросил Штольман. — Просто к ним как бы положено... словно к бессловесным вещам... относиться. А тут ведь не вещь, Яков Платонович, то живой человек! В общем, зарекся я. Не могу я так... по-бесчестному. — Вам бы жениться, Анисим Петрович. — Подумывал... Да только я ведь гол, как сокол, и ещё Варю кто-то ведь должен кормить... Штольман обернулся к нему: — Ну это уже дело наживное. Я в ваши годы тоже не купался в роскоши. Всё придет постепенно, со временем. — Вы так думаете? — Почти уверен. Вы ещё встретите на своем пути женщину, которая одарит вас своим вниманием. Будет у вас, Анисим Петрович, и своя квартира, и достойный чин, и большая крепкая семья. — Хотел бы я на это надеяться... Радушно встретившая их в дверях Анна Викторовна казалась чем-то встревоженной. — Ну где вы так долго пропадали... Яков Платонович, Анисим Петрович, я уже было начала волноваться... — Простите, сударыня, дел было невпроворот... — робко извинился перед нею Татаринов, пытавшийся справиться с пуговицами шинели. Анна между тем помогла мужу раздеться. — Яков Платоныч, опять вы пальто не застегиваете... — недовольно буркнула она, презабавно напыжив щечки. — Простудиться решили? Он бережно взял её за руки. — Не беспокойтесь... "Мне бы вот так повезло однажды", — подумал Анисим, глядя на них украдкой. — "Уютная семейная идиллия..."

***

За столом Яков Платонович был немногословен и мрачен. Уже почти с четверть часа он рассеянно теребил в руках серебряную вилку, глубоко задумавшись о чем-то. — Значит, Буравин продолжает всё отрицать? — Боюсь, что завтра нам придется отпустить его под залог. И графа с его подельником тоже. Подобная перспектива совершенно не радовала коллежского советника. — Думаете, они не убивали? — Пока не совсем ясно... Что-то ему подсказывало, что между "делом о садическом кружке" и нынешними убийствами существует некая неуловимая связь, но вот какая именно, он разгадать не мог. "Убитая проститутка и семейство графа Крушинина. Дело тридцатидвухлетней давности, подозрительно перекликающееся с нынешними событиями. "Послание" Буравина — топорное, претенциозное, — и бандероль с "третьим глазом", вне всякого сомнения, отправленная уже настоящим убийцей. Семь тел, почти все с жуковского участка, о которых никому ничего не ведомо... Вероятно, мы даже не знаем имени настоящего убийцы. А уж он-то знает про нас достаточно..." Заметив, что Анисим Петрович уже управился со своей порцией ужина и готов вот-вот задремать, Анна наклонилась поближе к мужу. — Ко мне тут приходила жена генерала Крушинина... На лбу Якова обозначились поперечные морщины. — Это семейство когда-нибудь оставит нас в покое? — Не волнуйтесь, Яков Платоныч, это всего лишь призрак. И только не говорите мне, что призраков не существует, просто потому что вы не можете их увидеть... — Она что, сейчас здесь? — Уже нет. Так вот, она мне рассказала о том, что много лет назад у неё был роман с поручиком Гладких. Её родители были против их брака, поскольку не считали поручика достаточно выгодной партией. И тогда... — девушка на секунду опустила глаза, очевидно, не сразу решившись поведать чужую тайну. — И тогда она назначила Владимиру тайное свидание. В гостинице. Яков бережно накрыл её ладонь своей: мол, продолжай. — Наутро Владимиру приказали явиться в гарнизон; после этого его никто не видел. А Марью Афанасьевну родители спешно выдали замуж за графа Крушинина. — А что случилось с поручиком? — Его срочно вызвали в Петербург по какому-то неотложному делу. Он даже не успел с ней попрощаться... "Знакомое чувство..." — подумал коллежский советник. — Первое время девушка пыталась хоть что-то разузнать о возлюбленном, но потом родители смогли убедить её в том, что Владимир либо вероломно оставил её, либо его и вовсе нет в живых. Спешно сосватали её с Георгием Павловичем. А она тогда уже носила под сердцем ребеночка. — То есть, Ксения Георгиевна действительно не родная дочь графа? — шепотом спросил Яков Платонович, боясь разбудить прикорнувшего напротив него Анисима. — Да. Дух Видока оказался прав. — Значит, у Крушининых есть мотив для убийства: вероятно, эта история смогла как-то выйти наружу... — Думаете, убирают свидетелей? Ну ведь не таким жутким способом... — Возможно, ты права. Но, боюсь, я тебя перебил... — Спустя пять лет в Петербурге она случайно встретила поручика. Оказалось, что он по каким-то причинам не мог к ней приехать, что он отправлял ей письма... но они так и не дошли до неё. Штольман пристально посмотрел на жену, словно намереваясь о чем-то спросить.. Анна, встретив его испытующий взгляд, продолжила: — Позже на одно из его писем ответила мать девушки. Она сообщила ему, что Мария счастлива в браке с полковником, и строго-настрого запретила ему вмешиваться... — Её можно понять: думаю, она хотела избежать скандала. — Скандал всё равно случился. Мария всё это время не переставала любить своего Володю. Георгий Павлович всячески пытался завоевать её сердце, но увы, безрезультатно. Когда граф узнал, что Гладких приехал в Петербург и виделся с его женой, он вызвал его на дуэль и застрелил... Было видно, что Анне с трудом давался этот рассказ. Яков знал, в чем крылась причина: эта история чем-то походила на её собственную. Схожие обстоятельства. И другая судьба... — Мария Афанасьевна была убита горем. Она целыми днями пребывала в истерике, не подпускала к себе ни мужа, ни прислугу; и ребенка своего будущего возненавидела... В глазах Анны Викторовны блеснули слезы. — Она нарочно упала с лестницы, чтобы от него избавиться... Открылось кровотечение, врачи не смогли спасти её. Алексея Георгиевича смогли выходить. — Зачем же она приходила к тебе? — спросил Штольман. — Хотела попросить прощения: не за себя, а за поведение мужа и детей. — Благородно с её стороны... Но скажи мне: если б тогда... Она знала, какое тогда Яков имеет в виду. Почему так пытливо смотрит сейчас на неё... — Я слышал, что в мое отсутствие твои родители собирались выдать тебя замуж за другого... Анна возмущенно вздернула нос кверху. — Вы неисправимы, Яков Платоныч: везде вам нужно отыскать повод для ревности. Да, мама в свое время хотела сосватать меня с Сашей Вишневским, и, кажется, даже договаривалась на этот счет с его родителями... Но, во-первых, господин Вишневский всегда был для меня просто хорошим другом, а во-вторых, он испытывал сердечную склонность к совершенно другой особе... Она улыбнулась, вспомнив, как маменька привела её на предполагаемые смотрины, советовала держать спину ровно и улыбаться; но неожиданно для всех перспективный молодой адвокат явился на званый прием с опозданием, да не один, а в компании миловидной рыжеволосой барышни. "Познакомьтесь, дамы и господа, — светясь от счастья, представил он свою спутницу, — Анастасия Филипповна Данишевская, моя нареченная..." Все присутствующие были глубоко потрясены, Мария Тимофеевна в негодовании уехала домой, громко хлопнув перед тем дверью; Анне пришлось искренне извиняться за неё перед хозяйкой, затем выслушать небывалую в семье Мироновых истерику; но это было ничто по сравнению с тем несказанным облегчением, которое она испытала в тот вечер. — Пожалуйста, не сомневайся во мне... — едва слышно прошептала она, коснувшись его плеча. — Поверь, даже если бы они тогда настояли, я бы никогда на это не согласилась. Я никогда не смогла бы предать нашу любовь... Яков хотел было что-то сказать ей, но ему помешали: Анисим Петрович неожиданно пробудился ото сна и теперь смешно хлопал глазами, не понимая, где находится. — Ваше высокоб... Яков Платоныч, прошу прощения, я, кажется, что-то пропустил-с... — Ничего из того, что могло бы быть для вас важным. — Боюсь, я злоупотребил вашим гостеприимством... — Нисколько. — Какие будут дальнейшие поручения? Штольман на секунду задумался. — Знаете что, Анисим Петрович, — лицо его вдруг просветлело, — есть у меня одна мысль... Молодой человек достал из кармана свою записную книжку. — Необходимо будет опросить друзей, знакомых и прислугу Буравина. Всех, кто общался с ним последние две недели. Уверен, что потрошитель находится среди них. — Но почему? — Потому что две "бандероли", доставленные мне, имеют очевидное сходство. — Но ведь вторая... — Именно. Бандероль с "третьим глазом" пришла на день позже. Очевидно, убийца каким-то образом знал о готовящейся "шутке". И решил поступить с нами так же. Как же я раньше не догадался... — Тогда этот душегуб должен обитать в той местности, которую мы с АлексанФедорычем отметили сегодня на карте... — добавила коллежская советница. — Возможно... Анисим Петрович, та карта сейчас не у вас? — Нет-с... Штольман почти бегом направился к себе в кабинет; вернулся с картой города и карандашом. — Напомните мне, Анисим Петрович: где, по словам Первушина, у него украли пролетку? Татаринов сосредоточенно пригляделся, высматривая нужную улицу. — Кажись, здесь вот... Да, точно-с, здесь. У трактира. Штольман наклонился над картой, подобно Иволгину отмечая места преступлений. — А скажите, вот здесь вот... — он начал аккуратно заштриховывать карандашом окрестные здания, — что в настоящий момент расположено? Анисима осенила догадка. — Меблированные комнаты... — дрожащим голосом прошептал он. Яков Платонович был взбудоражен не меньше. — Нужно срочно сообщить об этом Иволгину. Сомневаюсь, что он будет рад позднему визиту, и всё же нам придется его потревожить. Анна Викторовна, стоявшая к ним спиной, внезапно пошатнулась, словно от удара. Чтобы не упасть в обморок, женщине пришлось опереться трясущимися руками на стол. Её золотистые локоны чуть всколыхнулись, словно от сквозняка... — Боюсь, что поговорить с Александром Федорычем вы сможете теперь только через меня... Мужчины обернулись. Анисим Петрович уставился на неё, не понимая, в чем дело. Штольман, в душе всё ещё отказываясь верить своей догадке, спросил: — Иволгин убит? — Да. Зарезан только что.