Дело особой важности

Следующее утро выдалось морозным, но солнечным и светлым; ненастье наконец уступило место хорошей погоде. Тело Маркова давно было увезено в морг, следы крови отчищены, и уже почти ничего в квартире Штольманов не напоминало о том, что происходило вчера. Яков отправился в управление, оставив Анну Викторовну дома — отдыхать после пережитого потрясения. В кабинете его дожидался Гусев, порядком поседевший за минувшие дни. — Доброе утро, Яков Платонович... — рассеянно начал теперь уже бывший полицеймейстер, после чего подошел к сыщику. — Благодарю вас за вашу службу... Штольман понимал чувства Юрия Владимировича: участи, постигшей Иволгина, не желал для себя никто. — Я уже побеседовал с представителями прессы; не стал делиться с ними излишними подробностями, сообщил лишь, что душегуб был застрелен при попытке побега. — Полагаю, они не успокоились, пока не сфотографировали со всех сторон его труп? — Вы правы: кружили они над ним, словно воронье... — Простите, что не проявил достаточной расторопности, — Якову было тяжело смотреть в глаза Юрию Владимировичу. — Это дело стоило жизни многим... — Бедный Александр Федорович... — с горечью промолвил Гусев. — И остальные тоже... И тепло, по-отечески потрепал коллежского советника по плечу: — Пойду передавать дела своему преемнику... Коллежский советник отвел в сторону взгляд; похоже, он чувствовал за собой определенного рода вину. — Я очень сожалею, что этот душегуб стал причиной вашей отставки... Гусев махнул рукой: — Вы, любезный Яков Платоныч, и вовсе здесь ни при чем. Конечно, не скрою: досадно весьма получилось. Все-таки мог бы я еще и послужить нашему отечеству... Ну да это пустяки, Яков Платонович. Слава Богу, теперь с этим негодяем покончено... — Покончено. Теперь уже точно.

***

Ксения Крушинина уже битый час вертелась перед зеркалом, не жалея ни дорогих румян, ни заграничной пудры. Она была в крайне бодром расположении духа, и на то имелась веская причина: сегодня графиня намеревалась нанести визит одному господину, который был ей весьма, если не сказать "крайне", небезразличен. Девушка даже готова была вытерпеть поток двусмысленных насмешек со стороны младшего брата; последний, впрочем, после вчерашнего возвращения из полиции и последовавшего за этим скандала, отправился в свою комнату, где и напился до непотребного состояния. Поддержку старшей сестры он получить не смог: как и прежде, Ксю находила его спектакль откровенным ребячеством. Сама же она намеревалась действовать открыто и напрямую. То, что у предмета ее обожания на данный момент уже имелась дама сердца, некая мадемуазель Natalie, ее совершенно не смущало: кто такая эта безродная провинциалка, чтобы соперничать с привлекательной светской дамой, графской дочерью. Закончив с приготовлениями, Ксения Георгиевна велела заложить коляску. Выходя, она заглянула мельком в комнату Алекса; там его не оказалось. "Странно, — подумала девушка. — Куда же он мог отправиться? Неужели..." Ей повезло застать Петра Ивановича одного. — Мадемуазель... — отвесил он ей галантный поклон. — Если вы к Наталье Николавне, то она, к сожалению, задерживается. Изволите подождать ее в гостиной? — Петр Иванович... — томно, с придыханием произнесла Ксения. — На самом деле я имела цель увидеться с вами... По всей видимости, господин Миронов сразу же догадался о цели ее визита, но из чувства такта решил промолчать об этом. — Вот как... И чем же я, собственно, могу быть вам полезен? — вежливо спросил он. Ксения подошла ближе, сократив дистанцию между ними менее чем до трех шагов. — Петр Иванович, — щеки молодой графини залились краской, — я должна с вами объясниться... Петр Иванович задумчиво коснулся ладонью своего подбородка: ситуация становилась все более неловкой. — Я больше не могу бороться со своими чувствами... — продолжила Ксения Георгиевна, с не присущей ей прежде стыдливостью склонив свою изящную головку чуть набок. — Можете поздравить себя с очередной победой, господин Миронов, ибо я страстно люблю вас. С первой нашей с вами встречи вы покорили мое сердце, и мой здравый смысл оказался совершенно бессилен... Мужчина, в свою очередь, решил изображать безразличие. В другое время, при иных обстоятельствах он бы и сам был не прочь поухаживать за привлекательной молодой графиней (разумеется, без каких бы то ни было обязательств). Несомненно, ее пылкое признание в самом деле тронуло самолюбие немолодого ловеласа. Но сейчас, когда у него был роман с Natalie — особой весьма ранимой и, как следствие, подозрительной, подобные отношения были бы как минимум неуместны. Самая же пикантность сложившейся ситуации состояла в том, что его нынешняя зазноба должна была приехать к нему буквально с минуты на минуту... — Ксения Георгиевна, в самом деле, я... — мужчина отступил на шаг назад, краем глаза поглядывая на дверь, откуда вот-вот должна была появиться Наталья Николаевна. — Право слово, вы застигли меня врасплох... Графиня подошла еще ближе, положила руки ему на плечи и решительно спросила: — Почему вы так холодны со мной? — Ксения Георгиевна, прошу понять меня правильно: дело в том, что мое сердце уже принадлежит одной даме, и... — Вы об этой простушке, которая пытается изобразить из себя важную особу? Да что она может понимать в любви... — Ксения Георгиевна... — не успел ответить ей Петр Иванович, как девушка порывисто обняла его, впившись в губы мужчины умелым и страстным поцелуем. Едва только она отстранилась, как из прихожей раздался тоненький голосок Natalie: — Пьер... Ксения Георгиевна, как это понимать? Миронов-младший, отпрянув подальше от генеральской дочери, дрожащим голосом принялся объяснять: — Ma chère, пойми: это какое-то недоразумение... Графиня же, смерив вошедшую особу взглядом победительницы, с насмешкой промолвила: — Ах, мадемуазель, думаю, вы прекрасно поняли, кто из нас более достоин занимать место рядом с этим прекрасным кавалером... Лицо Натальи Николаевны приобрело непривычно гневное выражение, пальчики злобно сжались. Хотя и была она весьма чувствительной особой с тонкой душевной организацией, но меньше всего на свете она любила уступать принадлежащую ей собственность кому бы то ни было — сказывалась горячая купеческая кровь, текущая в ее жилах. Последняя в конце концов одержала уверенную победу над робостью. — Что-о? Что вы сказали? Да как вы посмели, графиня! — возмущенно пискнула девушка, после чего с остервенением вцепилась ногтями прямо в лицо соперницы. Началась яростная потасовка. — Да кто вы такая? — прошипела Ксения Георгиевна, левой рукой защищая глаза от острых, выкрашенных в черный цвет "коготков", а правой срывая заколку из высокой прически Natalie. — Как вы осмелились поднять на меня руку?! Та в ответ принялась орудовать своими маленькими кулачками: — Ах вы, мерзавка! Змея подколодная! А еще давеча называли себя моим другом! Глаза выцарапаю! — разошлась не на шутку Наталья Николаевна, выдернув мимоходом у мадемуазель Крушининой клок светлых волос. Оторопевший Петр Иванович стоял молча с открытым ртом, не в силах что-либо предпринять. Несколькими минутами спустя графиня Крушинина со скоростью, довольно близкой к скорости пули, вылетела, в чем была, на улицу через парадный вход. Вслед за ней с громким свистом отправилась ее верхняя одежда. — Ma chère, прошу тебя, успокойся... — попытался урезонить свою пассию Петр Иванович. Но темперамент Натальи Николаевны Неузнавай-Кобыло, столь внезапно и неожиданно вспыхнувший, вовсе не собирался утихать. — Как ты мог?! — обиженно пропищала она, влепив возлюбленному смачную пощечину. — Как ты мог изменить мне с этой змеей? — Natalie, ты всё неправильно поняла: я не хотел... Девушка решительно уперла руки в бока. — Как ты мог позволить ей себя целовать? — обиженно надулась она. — А ведь говорил, что любишь меня! Я верила тебе, думала, ты не такой, как... Все вы, мужчины, одним миром мазаны... Напрасно Петр Миронов мысленно призывал на помощь все свои навыки дипломатии: в результате бурной сцены ревности, продлившейся чуть более часа, вся гостиная была приведена в полнейший беспорядок, а виновная в этом барышня спешно собрала чемоданы и уехала в неизвестном направлении, оставив "негодяю и изменнику" еще одну звонкую пощечину на прощанье.

***

— К вам господин Крушинин пожаловали... — доложила горничная Анне Викторовне. — Передай, что меня нет дома... — прохладным тоном ответила женщина. Сейчас она не была расположена ни к каким визитам; навязчивое же внимание Алексея Георгиевича ее утомляло. Горничная исполнила легкий книксен: — Слушаюсь... Но не успела Анна облеченно вздохнуть, как в прихожей раздался топот и послышался возбужденный голос графа: — Нет, я дождусь... Пропусти, кому говорят! — и, увидев Анну, замер на пороге гостиной. На секунду Алексею показалось, что Анна Викторовна смотрит куда-то вдаль сквозь него: настолько отстраненным (или же уставшим?) был ее взгляд. — Господин Крушинин, по какому праву? Я сегодня никого не принимаю... — Простите, госпожа Штольман, что ворвался к вам без приглашения... — задыхаясь от переполнявшего его волнения, произнес Алекс. — Мне было просто необходимо с вами встретиться... Руки его дрожали; он постоянно норовил набрать в грудь побольше воздуху. Анна, чуть-чуть смягчившись, но сохраняя привычный холодно-сдержанный тон, спросила: — Итак, чему я обязана столь бесцеремонному визиту? Несмотря на то, что молодой граф прежде весьма часто говорил барышням слова любви, сейчас он краснел, словно неопытный юноша. — Анна Викторовна, прошу вас, дайте мне возможность объясниться... Лицо молодой женщины не выразило никаких эмоций. — Извольте... Мужчина опустился на одно колено: — Полагаю, для женщины ваших способностей не будет секретом то, что я испытываю к вам самые нежные чувства... С того самого приема у мадам Шелестовой вы покорили меня, всколыхнув все самое искреннее и светлое, что было в моей душе. Я люблю вас, люблю страстно и горячо, и мечтаю только лишь о том, чтобы вы стали моей... Подобное признание, столь пылко произнесенное, должно было тронуть сердце любой, даже самой бесчувственной особы; однако Анна Викторовна, услышав его, лишь с равнодушием признесла: — Встаньте, граф. Мне очень не хочется вас огорчать, но ваши слова в данных обстоятельствах совершенно неуместны. Я замужем. Алексей послушно поднялся, встретившись с ней отчаянно-умоляющим взглядом. — Прошу вас, умоляю, только не гоните меня... Если бы вы только знали, как мучает меня одна лишь мысль о том, что вы принадлежите другому... Но поверьте, Анна Викторовна: я буду готов сделать все, дабы освободить вас от этих оков. Вам ведь, полагаю, известно, что моя семья представлена при дворе, и если будет необходимо, я лично буду хлопотать насчет развода... В голосе Анны появилось раздражение: — Господин Крушинин, извольте оставить этот тон. За время нашего с вами знакомства я ни разу не давала вам повода для подобных мыслей... — Простите, если смутил вас, мадам; ваша скромность делает вам честь... — Боюсь, вы меня не так поняли, граф. Я не имею намерения разводиться. И потому настоятельно прошу вас оставить меня в покое. Алексей был в отчаянии. — Анна Викторовна, вы разбиваете мне сердце... — Мне очень жаль, если так. — Вы не можете любить его... — Отчего же? Он мой муж. А вам, Алексей Георгиевич, думаю, следует поискать свою спутницу жизни где-нибудь в другом месте... Поддавшись порыву, мужчина крепко схватил ее за плечи. Анне сделалось не по себе: она пожалела о том, что револьвер ее находился в другой комнате и был разряжен. — Что вы себе позволяете? Немедленно отпустите меня! — Прошу вас... — томным голосом прошептал Алексей Георгиевич, — давайте уедем... вместе... Клянусь вам, обещаю: вы будете богаты, счастливы и любимы, я стану для вас идеальным супругом... Она с возмущением отшатнулась назад, пытаясь вырваться из его объятий, но он лишь крепче обнял ее. — Да как вы смеете! — Поймите же, Анна Викторовна, — почти простонал Алексей, — что вы совершенно недооцениваете силу своей красоты. Вы достойны большего, чем быть женою скучного полицейского чиновника, который старше вас почти на двадцать лет... — А вот это вас не касается... — Ошибаетесь. Я люблю вас и хочу, чтобы вы были по-настоящему счастливы. Уже поэтому я не могу оставаться в стороне... Женщина попыталась решительно возразить, но молодой человек рывком притянул ее к себе, вжавшись ненасытными губами в ее губы. Отчаянно дернувшись и толкнув графа кулаком в бок, Анна наконец сумела вырваться, и только тогда заметила, что в дверях стоял ее муж, Яков Платонович. Он судорожно сжимал в карманах кулаки, зеленовато-серые глаза метали молнии. Обрадовавшись, Аня сразу же подбежала к нему и спряталась за его плечо, словно умоляя о защите. Обернулся и Алексей Георгиевич. — Господин Штольман? — тон его резко сменился на враждебный. — Так даже лучше. Думаю, нет смысла скрывать от вас те чувства, которые я питаю к вашей супруге и к вам лично... — Я вижу, — подойдя ближе к сопернику, прорычал Штольман. — Не утруждайте себя объяснениями... — и Алексей, получив сильный удар кулаком по носу, отлетел в другую сторону гостиной. Едва успел он подняться с пола, коллежский советник скинул с себя сюртук и засучил рукава рубашки. — Яков, не надо... — испуганно прошептала Анна Викторовна. — Вы не заслуживаете такой женщины, как она... — Алексей Георгиевич попытался отразить следующий удар, но безуспешно: спустя полсекунды он вновь оказался на лопатках, оставив на лице противника лишь небольшую ссадину. — Вы даже не заслуживаете носить звание дворянина, ибо вам незнакомы понятия чести и достоинства... Штольман, ловко увернувшись от удара в грудную клетку, скрутил Алексею правую руку за спину, после чего изо всей силы приложил графа об пол. — Вы ведете себя, как и подобает тупоголовому полицейскому, — огрызнулся Алекс, всерьез испугавшись за свое красивое лицо. — Или как каторжанину... Зря вас когда-то выпустили из Петропавловки: вам там самое место... Яков стиснул зубы и отступил. Алексей выпрямился во весь рост, приготовившись к продолжению боя, гораздо больше походившего на избиение. — И это говорит человек, только что покушавшийся на честь моей жены... — сквозь зубы процедил Штольман, едва сдерживась. — Что же касается вопросов чести, извольте... Он резким движением стянул с руки перчатку, с презрением швырнув ее в лицо своего соперника. — Я вызываю вас. — Нет! — испуганно воскликнула Анна, схватив мужа за рукав. — Яков, прошу тебя, не делай этого! Алексей вытер платком кровь, густо растекающуюся на его лице, и с уверенностью промолвил: — Я принимаю вызов... И с торжествующим видом покинул "поле боя", отчетливо хлопнув дверью.