Impediment

Смерть — странная штука. Люди живут всю свою жизнь так, как будто этого не существует, и все же это часто является одной из величайших мотиваций для жизни. Некоторые из нас со временем настолько осознают это, что живут тяжелее, упорнее, с большей яростью. Мы боимся этого, но большинство из нас больше всего на свете боится, что это может забрать кого-то, кроме нас самих.

---

I-Land Когда Сонхун впервые увидел Сону, в его голове зазвенели тревожные колокольчики. По большей части он был замкнутым человеком и старался держаться подальше от людей, чья энергия была бы слишком подавляющей или истощающей для него. За последнюю неделю он уже приобрел трех новых друзей; еще один, несомненно, настаивал на этом. А этот мальчик был на совершенно другом уровне. Находиться рядом с ним было все равно, что смотреть на солнце, ослепляющее и причиняющее боль, если слишком долго находиться под его лучами. Когда Сонхун впервые увидел его, он совершенно забыл, где находится. Все вокруг него потемнело и исчезло, и мир сузился до него и этого крошечного огонька в конце туннеля. Солнце сидел на трибунах, возбужденно разговаривая с кем-то еще, подпрыгивая на своем месте с сияющей улыбкой. Затем мальчик повернулся, и их глаза встретились, и если Сонхун думал, что он был дезориентирован раньше, это было ничто по сравнению с тем, что прямой зрительный контакт сделал с ним. Он распластался на льду прежде, чем у него хватило ума отвести взгляд. Сонхун знал, какой горькой может быть ревность; он постоянно был ее мишенью. Но, глядя на сияющую улыбку этого мальчика, когда он подпрыгнул, чтобы представиться, улыбку, в которой не было ни малейшего беспокойства, он не мог не почувствовать вспышку негодования. Она расцвела в его груди, уродливый и жалкий цветок с металлическими шипами, которые сжимались вокруг его сердца, как колючая проволока. Жизнь Сонхуна была циклом тренировок, еды и сна, и для него такая беззаботная улыбка была с трудом заработана. Этот мальчик носил ее так, словно это ему ничего не стоило. Сонхун ненавидел это. Он ненавидел то, как это на него действовало. Он решил, что ему нужно держаться на расстоянии от мальчика, который был подобен солнцу, чтобы тот не попытался подобраться слишком близко. Всего в нем было слишком много, и он знал, что это поглотит его, если представится такая возможность. У него не было ни времени, ни сил разбираться с отвлекающими факторами. Какими бы сияющими они ни были. Поэтому Сонхун держался подальше от Сону. Но семя уже было посеяно.

⥇

Их отношения превратились в игру «толкай и тяни». Сону толкается, а Сонхун отстраняется, несмотря на то, что ничего так не хочет, как притянуть его ближе. Когда мальчик подходил близко, Сонхун уклонялся; когда он пытался завязать разговор, Сонхун отмахивался от него; когда он пытался встретиться с ним взглядом, Сонхуну приходилось заставлять себя отводить взгляд. Прочь, прочь, прочь. Это было единственное слово, которое он позволил себе ассоциировать с Сону. Это было то, что держало его в безопасности, что удерживало его на земле, когда слова, которые продолжали проникать в его разум, вместо этого были такими, как милый, сногсшибательный, красивый. Светящийся. Он был полон решимости раздавить ту тварь внутри себя, которая расцвела в тот день, чтобы она ослабила свои усики, которые опутали его легкие. По крайней мере, Сонхуну нравилось воображать, что там есть такая штука. Как еще он мог объяснить, почему его дыхание прерывалось каждый раз, когда Сону смеялся? Когда они тусовались, если вообще тусовались, Сонхун всегда держал Джейка на буксире, создавая надежный барьер, защищающий его от энергии Сону. Они ходили куда-нибудь поесть, и Сонхун в основном разговаривал с Джейком и обменивался короткими словами или кивками в ответ на бессвязную болтовню Сону. Когда Джейк встал, чтобы сходить в туалет, Сону спросил его об этом: — Вы очень близки с Джейком? Сонхун молча кивнул. — Как так вышло? — Сону продолжал настаивать, не удовлетворенный немым ответом. Сонхун не знал, как ответить на такой прямой вопрос. — Джейк симпатичный, — сказал он, выпалив первое, что пришло ему в голову. Губы Сону скривились в надутую гримасу. Сердце Сонхуна заныло от одного взгляда на это. — Я наверняка симпатичнее, — сказал он, небрежно откидывая волосы с глаз. Он сказал это совершенно беззастенчиво, с невозмутимым лицом, как будто просто комментировал погоду. Сонхун подумал, что он, вероятно, заслужил право делать такие наглые заявления. Прежде чем он смог взять себя в руки, у него вырвался смешок. Глаза Сону сразу же заблестели при этом звуке. — Я тоже хочу быть ближе к тебе, хен, — сказал он застенчиво. Это был первый раз с тех пор, как Сонхун встретил его, когда он выглядел смущенным. Его руки скрючились на коленях, и он решительно уставился на них, сдвинув брови. Сонхун ненавидел себя за то, что собирался сказать дальше. Шипы впивались в него. Он должен был пресечь это в зародыше. — Прости. Я в основном держусь особняком.

⥇

Было немного иронично, что дружба Сонхуна и Сону по-настоящему завязалась только после того, как остальная часть их группы распалась. После трех лет знакомства друг с другом они были в основном известны своей динамикой «Тома и Джерри», как солнечный свет и ледяной принц группы. Со временем они постепенно сблизились, но на самом деле они не знали друг друга, совсем не знали. Сонхун предположил, что он был единственным, кто был виноват в этом. Вот почему он так удивился самому себе, когда Ники набросился на Сону, и он почувствовал, как волна гнева и желания защитить поднимается в нем, как приливная волна. И когда все уладилось, и все встали на чью-то сторону, Сонхун тоже сделал свой выбор. Он был поражен тем, насколько простым был выбор. Он зашел в квартиру Хисына позже на той неделе без предупреждения. Он не знал, что привело его туда, только то, что он почувствовал желание убедиться, что у них обоих все в порядке после их поспешного ухода на днях. Дверь открыл Сону. На нем были черные джинсы с прямыми штанинами и черная рубашка на пуговицах. Наряд был далек от формального, и Сонхун сомневался, что у мальчика вообще было что-то столь же модное, как костюм, но он резко контрастировал с его обычными толстовками пастельных тонов и мешковатыми спортивными штанами. Он с некоторым удивлением отметил внезапную смену гардероба. Если и было что-то, в чем они с Сону всегда были хороши, так это подшучивание, и младший мальчик бесконечно дразнил его за его неизменно темную одежду. — Как поменялись ролями, — пошутил он. — Ты выглядишь так, словно одет на похороны. — Если Сону и обиделся на его колкость, он этого не показал. — Сонхун-хен, — улыбнулся он. — Тебе что-то нужно? На самом деле мы уже собирались уходить, — сказал он в замешательстве. — На самом деле, я… — Он резко остановился, когда Хисын появился позади Сону. Он оглядел мальчика с ног до головы. Он был одет в строгий черный костюм, галстук и все такое, его волосы были аккуратно уложены гелем и разделены пробором посередине. Сонхун нахмурился, глядя на этот наряд. — Куда вы, ребята, направляетесь? Хисын посмотрел на Сону, который просто легко кивнул, все еще сохраняя на лице эту маленькую, но усталую улыбку. — Мы едем на похороны, — осторожно сказал Хисын. Его мысли превратились в помехи. — Что. — Мать Суну скончалась на этой неделе. Сонхун тупо уставился на него, как будто в любой момент он мог расхохотаться и сказать ему, что все это просто какая-то странная шутка, которую они с Сону решили пошутить над ним. — Она долго болела, — тихо объяснил Сону. Сонхун переключил свое внимание на него. Его голос был нежным и мягким, как будто он говорил с ребенком, и Сонхун удивился, почему, черт возьми, казалось, что это его утешают. — В пятницу мне позвонили и сказали, что она не переживет эту ночь. Вот почему нам пришлось уйти тогда. Белый шум в его голове стал бесконечно громким, а воротник внезапно стал слишком туго обтягивать горло. Он приоткрыл губы, делая глубокие вдохи через рот, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты никогда ничего не говорил, — ошеломленно произнес он. Его грудь сдавливала какая-то невидимая сила, эти колючие лозы снова обернулись вокруг его сердца, как клетка. Она была твердой и холодной, проникала в его органы и распространялась по конечностям, оставляя их замерзшими. Жесткий и холодный, как лед, точно такой же, каким он был по отношению к этому мальчику, который всегда был только теплым. Он заметил, что Хисын смотрит на него с чем-то похожим на сочувствие. — Это было мое бремя, — ответил Сону. Он ни разу не позволил этой улыбке дрогнуть, отказываясь давать какие-либо видимые признаки того, что Сонхун должен чувствовать себя виноватым. Но виновен он был. Он посмотрел на ту улыбку, от которой так устал в ту первую встречу с мальчиком. Он носил ее так, словно это ничего ему не стоило, с горечью подумал Сонхун. Глядя на нее сейчас, он мог видеть, как она колеблется по краям так, как он никогда раньше не замечал. Он задавался вопросом, сколько же Сону стоило сохранить эту улыбку ради него. Утешение было не более чем красивой ложью, и образ мальчика, который он видел до сих пор, был самой красивой ложью из всех. Он не знал, почему сказал то, что сказал дальше. Он просто знал, что ему нужно, чтобы Сону это услышал. — Ты не должен улыбаться, — сказал он ему. — Ни для меня, ни для кого-то другого. Глаза Сону расширились. Его губа, которая всегда была так старательно изогнута вверх, начала дрожать. Два друга стояли там, один неподвижный, как статуя, другой застывший, как лед, и смотрели, как самый счастливый мальчик в мире начал рыдать во всю глотку. Маска соскользнула и со звоном упала на пол. Колючий цветок, политый обидой и страхом, засох, и на его месте начало расти что-то другое, невинное и любопытное. В тот день Сонхун понял, что не имеет ни малейшего представления о том, кто такой Ким Сону. Но он хотел этого.

⥇

Сонхун зажег свечу тыквенного цвета и, сморщив нос, поставил ее на подоконник. Он старался не задохнуться, когда запах начал рассеиваться в воздухе. И почему Сону нравились такие вещи? Несколько минут спустя он услышал тихий стук, возвестивший о прибытии парня. Дверь распахнулась, и показалось сияющее лицо Сону. Сонхун заметил, что чем больше времени они проводили вместе, тем более искренними становились его улыбки; или, может быть, это было просто принятие желаемого за действительное с его стороны. — Хен! — Сону шумно втянул воздух. — Здесь так вкусно пахнет, — с удивлением заметил он. Он оттолкнул Сонхуна и запрыгнул на его кровать, не дожидаясь приглашения. Сонхун вздохнул, притворяясь раздраженным. — Не клади свои грязные ноги на мои простыни, — без энтузиазма пожурил он. Сону рассеянно скинул ботинки, прежде чем поджать под себя ноги; его отвлек бутылек с обезболивающим на тумбочке, который Сонхун забыл убрать. Он с любопытством взял бутылку. — У меня болела голова, — попытался небрежно сказать Сонхун. От него не ускользнул подозрительный взгляд Сону, брошенный на свечу, горящую на подоконнике и все еще источающую пьянящий дым. — Тогда ты не должен делать то, от чего у тебя будет болеть голова, — многозначительно сказал Сону. — Тогда, думаю, мне следует перестать приглашать тебя, — парировал он. — Я не головная боль, я благословение. — Сонхун хранил молчание. — Что, никакого ответа? — Сказал Сону, приподняв бровь. Он пожал плечами. — У меня закончились аргументы. — У меня есть еще один, — сказал Сону, его глаза внезапно сузились. Сонхун начал искать путь к отступлению, но идти было некуда. — Скажи мне, почему Джейк упомянул мне, что ты пропускаешь танцевальный показ в этом месяце? Сонхун вздохнул. Он ожидал этого. — В тот день у меня тренировка. — И ты не можешь пропустить один день из сотен? — Сону неумолимо продвигался вперед. — Я должен четко расставлять приоритеты, — сухо сказал он. — Это твой приоритет? Или чей-то еще? — Как мой друг, разве ты не должен уважать мой выбор? — Как твой друг, я уважаю выбор, который ты делаешь, и оставляю за собой право оспаривать те решения, которые принимаются от твоего имени, — сказал Сону, сверкая глазами. Он выглядел таким страстным, что Сонхун даже не мог разозлиться. В конце концов, это было то, что он любил в нем больше всего. Он поднял руки в знак капитуляции и лег рядом с Сону на кровать, жестом предлагая ему тоже лечь на спину. Когда они впервые узнали друг друга, Сонхун не особо много говорил о личных вещах. Он был осторожен, не желая раскрывать какие-либо слабые места. Они проделали долгий путь. Не было никого другого, с кем Сонхун был бы более неразговорчив. Он раскрывал свои секреты и сокровенные мысли, как бросал монетки в фонтан, бросал Сону монеты, которые держал при себе, в надежде получить взамен немного мудрости. "Пенни за ваши мысли" Говорил Сону, и его глаза сияли, как медь. — У меня есть все. Люди знают мое имя. Если я попробую другой путь и заблужусь по пути, кто меня вспомнит? — Он посмотрел на Сону, ожидая ответа; как будто он действительно был источником знаний, содержащим все ответы в мире. — Ты когда-нибудь беспокоился о том, что умрешь, а тебя никто и не вспомнит? Сону некоторое время молчал. — Есть вещи и похуже, — сказал он наконец. — Я боюсь умереть, не вспомнив, ради чего я жил. — Глаза Сонхуна расширились. — Это не твоя работа, чтобы тебя помнили, — продолжил он. — Создавай воспоминания для себя, а не для других людей. Сонхун уставился на него в ошеломленном молчании. Может быть, у него действительно были ответы на все вопросы. Во всяком случае, все ответы, которые искал Сонхун. Сону, похоже, это не нравилось, но он внимательно слушал, и когда ему задавали вопрос, он очень долго искал именно те слова, которые могли бы сформировать его ответ. Сонхун наслаждался подобными моментами, когда его обычно мягкие черты лица становились сосредоточенными, а в его глазах появлялась захватывающая дух нестареющая мудрость, когда он говорил, он был одержим. Как он мог подумать, что этот мальчик был поверхностным, просто симпатичным лицом? Сону слегка вздохнул. — Живи для себя, пока ты жив. Мы все равно окажемся в одном и том же месте, — тихо закончил он. Сонхун ошеломленно посмотрел на него. — И что бы это было за место? — Сону повернулся к нему лицом. Его щека была очаровательно прижата к подушке, а нестриженная челка низко падала на лоб, едва касаясь ресниц. Сонхун почувствовал необъяснимое желание отбросить ее в сторону. — Ты когда-нибудь думал о том, как выглядели бы небеса? — внезапно спросил Сону. Но вопрос не застал его врасплох. Это было так глупо спрашивать, с нежностью отметил он. Пальцы Сонхуна дрогнули, и он сдался, потянувшись вперед, чтобы осторожно убрать волосы, закрывавшие эти наполненные звездами глаза. — Думал, — ответил он, глядя на мальчика рядом с ним. Когда Сонхун впервые увидел Сону, он был ослеплен. Отвлекающий маневр. Кем он был сейчас? Может быть, муза. Может быть, даже больше. — На что похож твой рай? — спросил ослепляющий мальчик. Сонхун посмотрел прямо на свет. — Когда-нибудь я тебе расскажу.

⥇

Сонхун постепенно узнавал, кем был Сону, изучая его времена года, когда снег уступал место новой жизни. Он узнал, что осень — это сезон тыквенных свечей со специями, горячего шоколада, зажатого между его бедер, когда он сидел, скрестив ноги, на полу, обхватив пальцами подержанную книгу в мягкой обложке. Зима была сезоном клетчатых кашемировых шарфов и теплых водолазок, и единственным временем года, когда Сону охотно носил черное. Что касается весны… — Почему у тебя так много желтых толстовок? — спросил Сонхун. Он рылся в шкафу Сону, который он делил с Хисыном, пытаясь найти что-нибудь, что он мог бы позаимствовать. Желательно, черное. Вместо этого он обнаружил радугу, то есть желтую радугу. Он взглянул на выбор Хисына, прежде чем быстро исключить его. Он предпочитал свою верхнюю одежду с явным отсутствием дыр, большое спасибо. — Потому что они милые, хен! Ты так не думаешь? И действительно, Сонхун не мог отрицать этот факт. Но только потому, что Сону носил их. Та, что была на нем сейчас, была теплого золотистого оттенка. Он накинул капюшон на голову, убрав все волосы и закрепив ткань за ушами так, чтобы они торчали. Туго затянув завязки, он наклонил голову и лучезарно улыбнулся Сонхуну. Весна была сезоном ярких толстовок и мятного мороженого с шоколадной крошкой, веселого хриплого смеха и танцев с друзьями. Это были поздние ночные прогулки, когда влажный воздух начал охлаждаться до терпимой жары, что не помешало ему потереться костяшками пальцев о те, что качались рядом с его. Это был сезон теплых дней, когда снег и лед таяли, а на их месте росли… — Смотри, я подсолнух! Весна была сезоном, когда Сонхун решил, что желтый — его любимый цвет.

⥇

Сонхун часто задавался вопросом, каково это — влюбиться. Поразит ли его осознание, как фейерверк, взрывной и яркий, или оно будет подкрадываться к нему медленно? Ответ пришел в виде человека, налетевшего на него на полной скорости, сбив их обоих с ног. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что произошло, как это обычно бывает, когда в один момент ты занимаешься своими делами, а в следующий оказываешься на спине. Он застонал, поднимаясь, прежде чем протянуть руку налетевшему. Некоторые люди недооценивали, насколько больно падать на лед; поверхность была гладкой, как стекло, и не имела шероховатых краев, по которым можно было порезаться, но с таким же успехом могла пролиться кровь. Мальчик, еще более измотанный, чем он, позволил Сонхуну поднять его на ноги, бормоча извинения себе под нос со скоростью мили в минуту. Он не смотрел ему прямо в глаза и выглядел совершенно подавленным. На его подбородке был небольшой порез, из которого сочилась красная капля. Сонхуну стало жаль его. — Не беспокойся, — легко сказал Сонхун. — У меня в сумке есть несколько пластырей, если тебе нужно подлатать себя. Фигурист кивнул в знак благодарности и последовал за Сонхуном со льда. Почти мгновенно к ним направился мужчина, целеустремленно направляясь прямо к Сонхуну. — Ты должен смотреть, куда идешь, — рявкнул мужчина. — Ты чуть не убил моего сына. Сонхуну захотелось закатить глаза от такой драматичности. Это был один из таких родителей. Он искоса взглянул на мальчика, который выглядел так, словно хотел раствориться в земле. И снова Сонхун поймал себя на том, что жалеет ребенка. — Я стоял неподвижно. Ваш сын был тем, кто врезался в меня. — Он дружески подтолкнул мальчика, чтобы показать, что он не расстроен, но ему все равно пришлось защищаться. — Все равно, ты был на его пути. — Я понимаю, — задумчиво сказал Сонхун. — Кто-то, должно быть, забыл покрасить дорожки сегодня утром. Кажется, я не могу их найти. Мужчина кипел от злости. — Ты можешь думать, что сейчас ты на вершине мира, Пак. Но несколько трофеев не смягчат твоего падения, когда придет время. Так этот тигриный родитель знал, кто он такой. Сонхун задавался вопросом, почему все были больше заинтересованы в исходе его соревнований, чем он сам. Он получал больше удовлетворения, когда совершал прыжок во время тренировки, свидетелем которого был только он сам, чем когда ему на шею вешали медаль перед ликующей толпой. Он всегда задавался вопросом, зачем он вообще это сделал, если он делал это только для того, чтобы доставить удовольствие другим. Или, по-видимому, разозлить их. Ответ пришел к нему в момент внезапной ясности. — Ты можешь получить все трофеи, какие захочешь, если сможешь их заработать, — холодно сказал он. — Я катаюсь на коньках не для того, чтобы побеждать. Я катаюсь на коньках, потому что мне это нравится. — Он потянулся к своей спортивной сумке, роясь в ней в поисках пластыря. Он выудил один и бросил его фигуристу, прежде чем уйти, оставив за собой изумленного родителя.

⥇

— Ты был прав. Он сделал то, что всегда делал в эти дни, когда ему нужно было поговорить о чем-то, что было у него на уме. Он пригласил Сону. — Я знаю, — ответил Сону. — В чем? — Мне нравится то, что я делаю. Я знаю, что это не похоже на правду, но я действительно так думаю. Когда я был моложе, и я постоянно спотыкался, падал и у меня все болело, я думал: почему мои родители так поступают со мной? Но, оглядываясь назад, я бы не знал, кто я такой без катка. Что такое Пак Сонхун без катания на коньках? Сону выглядел так, словно хотел возразить, но позволил ему закончить. — Но, — продолжил он. — Ты был прав. Я посвятил этому всю свою жизнь. К соревнованиям, к победам, к тому, чтобы оправдать все ожидания от меня. И я не хочу прекращать это делать. Я просто хочу перестать делать это для других и начать делать больше для себя. Теперь в глазах Сону что-то светилось, что-то похожее на гордость. Сонхун выбросил бы все трофеи в мире и пропустил бы тренировку ради всех танцевальных шоу, если бы это означало, что он снова увидит этот блеск в его глазах. И что самое приятное? Он не собирался лезть из кожи вон, чтобы делать то, что доставит удовольствие Сону. Потому что то, что доставляло ему удовольствие, было тем, что Сонхун делал для себя. Самым большим желанием Сону было просто, чтобы Сонхун жил для себя. — Возможно, катание на коньках — это все, за что меня помнит мир, — сказал Сонхун. — Но я не хочу, чтобы это было все, что помню я.

⥇

— Сонхун-хен, ты не хочешь пойти куда-нибудь со мной? Куда бы я не пошел с тобой? Хотел сказать Сонхун. Если бы у него была способность оглядываться назад, возможно, он бы заколебался. Но это тоже было неправдой, не так ли? Единственное, что стояло между ним и неминуемой опасностью, был Сону. И это было неприемлемо. Сонхун даже не мог сказать, что он действовал дальше, не подумав, потому что, если бы у него было время все обдумать и подумать, он бы сделал точно то же самое. Сону был похож на статую, вся кровь отхлынула от его белого лица. Мужчина кричал на него, приказывая ему отойти с дороги, но Сонхун сомневался, что он мог что-то слышать в состоянии шока, в котором он находился. Поэтому Сонхун двинулся к нему, отбросив его в сторону, и быстро занял место, где только что стоял Сону. Он должен был быть в ужасе, но это была самая легкая вещь, которую он когда-либо делал. — Я боюсь умереть, не вспомнив, ради чего я жил, — сказал когда-то Сону. В то время Сонхун повторил этот страх. Но теперь он больше не боялся. Его сердце почувствовало свободу, когда он стал непоколебимым барьером перед мягким мальчиком, одетым в солнечный свет. Сону никогда бы не захотел, чтобы кто-то отдал за него свою жизнь. Он был человеком, который верил, что каждый человек должен жить только для себя. Но знал ли Сонхун вообще, что это значит, до Сону? Подсолнух, яркий и желтый, расцвел в груди Сонхуна там, где когда-то были шипы. Его страх остался в прошлом, и он научился смотреть солнцу в лицо, искать его тепла, а не убегать от него. Вот что значит жить для себя. Сону сделал бы какое-нибудь упоминание о том, что это уловка-22. Сонхун уже принял решение. Раздался выстрел. Я точно знаю, ради чего я жил.

⥇

Когда Сонхун был младше, его мать сказала ему, что для того, чтобы добиться успеха, ему нужно научиться любить катание на коньках так же сильно, как он любил дышать. Это сбило его с толку, потому что есть ли кто-нибудь, кто любит дышать? Это не то, чем человек увлечен, и это такое же сознательное усилие, как биение сердца или размножение клеток. Вы не любите дышать, вы просто делаете это. Вы делаете это, потому что у вас нет выбора, потому что, если вы перестанете дышать, ваше тело не сможет жить дальше. Когда Сонхун позже подумал об этом с большим самоанализом, он понял, что на самом деле он чувствовал к катанию на коньках то же самое, что и к дыханию. Он сделал это, потому что всегда так делал, сначала только потому, что от него этого ожидали. Но если бы ему дали указание, мог ли он поступить иначе? Если он перестанет кататься на коньках, сможет ли он жить дальше? Если бы эта часть его жизни внезапно пропала, его грудь вполне могла бы по-настоящему разорваться. Он понял, что именно это имела в виду его мать. То, что он всегда делал, не задумываясь, из чувства вынужденного долга, стало таким же жизненно важным, как набрать воздуха в легкие. Сонхун влюбился в Сону так же, как он влюбился в катание на коньках. Неохотно; Затем так же легко, как дышать.