Чёрно-белые дни

Достоевский, всё ещё сидя на окне, сделал затяжку, затем медленно стал выдыхать дым. Погрузившись в ностальгию с головой, он слушал, как капли дождя бьют по окну, убаюкивая его. Быть может, он бы и дальше продолжал пялить вдаль, не чувствуя капель, которые мельком попадали на бледное лицо, если бы не стук в дверь. Фёдор только и успел, что повернуть голову, как к нему сразу же ворвались. – Феденька, ты знал, что у людей принято дверь закрывать на замок? А ещё в такую погоду сидеть на подоконнике не самая лучшая идея. – шмыгнув носом, пролепетал Гоголь. – Переебёшься ведь, а мне потом твои косточки собирай. – Коленька, а ты, собственно, откуда такой красивый? – Фёдор оглядел с головы до ног друга, что шмыгал носом, стоя в мокрой одежде. – От матушки с батюшкой. – хмыкнул блондин, взяв полотенце, которое, на удивление, лежало на кровати брюнета. – Это уж точно. – докурив, Федя выкинул бычок на улицу и закрыл окно. – Феденька, тебе пепельница на что? – в голосе слышался упрёк, но улыбка всё так же была на лице. – Там, скоро дворники твои бычки будут лопатами грести, как снег по зиме. – Преувеличиваешь ты, Николай. – на это, Коля лишь хмыкнул. Перебравшись с окна на мягкую кровать, Фёдор взял книгу, что лежала рядом, и, открыв её там, где торчала закладка, а точнее согнутые в несколько раз тетрадный лист, стал проходиться взглядом по тексту на странице, краем глазом наблюдая за Гоголем, который пытался высушить полотенцем волосы. Достоевский потерял смысл того, чего читал, уже откровенно пялясь на Колю. Вот бывает так, что в человеке ты замечаешь каждую мельчайшую деталь, находя её до мурашек привлекательной. Фёдор знает, что у его Коленьки есть комплексы, которые он пытается скрывать. Именно из-за этого, он отрастил волосы, что были теперь ниже лопаток и закрывали ему глаза. Глаза, которые Достоевский считает удивительными. У Гоголя была небольшая особенность – гетерохромия. Левый его глаз был светлее, более жёлтого оттенка, а правый – насыщенно зелёного, будто новогодняя ёлка. Да, это первая причина, по которой Гоголь прятал глаза под чёлкой. Вторая же была шрам, что вертикально растягивался по глазу. Как-то сидя дома у Феди и ведя непринужденную беседу, Гоголь пошутил про шрам, чего собеседник не одобрил, ведь знал, что за шутками Коля прячется. Тогда то Федя аккуратно поинтересовался, и Гоголь, улыбаясь, рассказал ему о том, что отец оставил этот шрам. При каких обстоятельствах и почему – Коля не сказал, а Федя не стал настаивать. Достоевский считал Гоголя прекрасным. – Феденька, помоги, а... – напряжённым голосом, всё с той же улыбкой, попросил Коля, пытаясь прочесать запутанные волосы. Хмыкнув, Фёдор встал с кровати, придвинув невысокую табуретку, и взглядом указал Николаю сесть, что тот и сделал. Встав позади, парень взял из рук друга расчёску, начиная расчесывать его волосы от концов, где-то помогая распутывать руками, чтобы тому не было больно. Гоголь часто просил заплести его волосы, а Федя по счастливой случайности умел заплетать красивые косы. На вопрос Коли, откуда он научился, пожал плечами. Мол, не знаю, само как-то. Он действительно не знает, откуда научился заплетать волосы, но, так или иначе, он рад, что умеет. Ему нравится трогать светлые, почти белые волосы друга; они густые и жестковатые, чем-то напоминают солому. Но Достоевский испытывает невероятный кайф, перебирая их. – О, ты распечатал это фото! – брюнет перевёл взгляд туда, куда был направлен взгляд друга.– Ещё и в рамку поставил. Феденька, да ты просто чудо! – вполголоса воскликнул Коля. А Феденька лишь хмыкнул. – Да, Коля. Недавно чистил галерею телефона и наткнулся на неё. – Фёдор снова обратил внимание на волосы, ловко перебирая пальцами пряди. На фото, что стояло на тумбочке, были изображены они. В тот день было жарко – середина июля. Парни спрятались на задним дворе под деревом, который своими ветками прятал их под тенью. Федя что-то читал, когда Коля заметил синие васильки и сказал, что брюнету они очень пойдут. Фёдор тогда только усмехнулся, продолжая читать. А спустя несколько минут он неожиданно почувствовал как ему на голову что-то положили. Это был венок из васильков, что сплёл Коля. – Тебе до безумия шёл тот венок. – усмехнулся Коля, блаженно прикрыв глаза, чувствуя, как Федя копается в его волосах. Достоевский улыбнулся, ведь придя домой в тот день, он открыл первую попавшуюся книгу и положил туда венок, чтобы тот не завял. Ну не поднялась у него рука выкинуть его или оставить на улице! – Всё, Рапунцель. – усмехнулся брюнет. – А вы тогда, кем приходитесь, Фёдор Михайлович? Белоснежкой? – Федя, взявший со стола яблоко, которое собирался откусить, уставился на него. – Ты кушай Феденька, кушай. – Ты что, отравил его? – растянув губы в усмешке, Фёдор откусил яблоко. – Не волнуйся, мой милый друг, если что, то я спасу тебя от вечного сна! Хотя... – протянул он, осматривая друга. – Сон бы тебе не помешал, а то будто мячом сразу в два глаза заехали. – Это, Коль, естественно так. Кожа тонкая. – Ааа. Тогда, я в любом случае спасу тебя! – весело хмыкнул Гоголь. Отодвинув табуретку, он уселся рядом с Федей и выхватил у него из рук яблоко, кусая. – Ну, или ты меня. – Наглости Вам, Николай Васильевич, не занимать. – Гоголь на это, лишь положил голову на колени друга, удобно устроившись. – Всё равно кислое. А, казалось бы, спелое. – он поморщится. Честно? Выглядит так, будто ребёнок, которого заставили есть что-то невкусное. – А вот нехуй мои яблоки пиздить, Коленька! – согнув средний и большой пальцы, он приблизил их ко лбу светловолосого, сделав шуточный щелбан. – Ауч! Ты мог бы убить меня. – с улыбкой, чуть хохоча, произнёс Гоголь. – Ага. Тебя то, тварь живучая, убьёшь. Как же. Капли в окно стали быть в несколько раз сильнее. Дождь разыгрался. Гоголь хмыкнул, вспомнив: – Феденька, друг мой любимый, я только сейчас понял, что до сих пор в мокрой одежде. – В которой, кстати, ты наглейшим образом улёгся на мою кровать. Я тебя понял, Коленька. – Гоголь поднял голову с колен Достоевского, позволяя тому встать. Для них стало уже в порядке вещей вот так лежать, разговаривая друг с другом, и слушать капли дождя или спокойное дыхание, стук сердец, что бились в унисон. Гоголю нравилось, когда паучьи пальцы перебирали его волосы, но ему не меньше нравилось самому чувствовать мягкие тонкие волосы Феди, которые скользили сквозь пальцы. Они часто вот-так сидели в квартире Достоевского, ведь родители парня трудоголики, что могли сутками работать, не смыкая глаз. Они часто задерживались на работе или же могли вообще не приходить ночевать. Федя уже привык к новому образу жизни: научился готовить, ибо не любил еду, что приготовлена незнакомыми людьми, поэтому не брал деньги, которые пихали ему родители, чтобы тот заказал себе поесть, предполагая то, что задержаться, в квартире было всегда чисто, везде царил порядок, ведь Достоевский с детства был чистюлей, по родителям он, конечно, скучал, особенно по началу, но Гоголь скрасил его одиночество своей персоной. Он, казалось бы, прописался у Феди! Родители Фёдора знали парня и были только рады тому, что у их сына появился друг, а вот родители Гоголя не особо то и волновались за него. Приходил сын поздно или же вообще не приходил, без разницы. Пока не случится что-то серьёзное, то даже глазом не моргнут. Коля не говорил о том, почему у них такие токсичные отношения с родителями. Вообще эту тему старался избегать. А Федя и не просил. Если захочет высказаться, то Федя прижмёт его к себе, будет поглаживать по волосам и внимательно слушать, не пропуская не единого слова мимо своего слуха. – Держи, Коль. – Никалай поднял взгляд на парня, что протягивал ему уже излюбленную им чёрную футболку и серые спортивки, в которых Коля постоянно ходил, когда приходил к Феде ночевать. Да и в таких экстренных ситуациях, как эта. – Ты переодевайся, а я пока кофе или чай сделаю. Чего хочешь? – Выбираю третий вариант – тебя. – улыбаясь, пошутил он. – Коль, клянусь, будешь паясничать, пойдешь дождь пить. – Жестокий ты. – иногда Фёдору казалось, что улыбка на его лице намертво пришита, приклеена, приколота гвоздями. Ведь он при любых обстоятельствах улыбался. Ну не возможно постоянно улыбаться, хотя бы потому, что щеки устают и начинают болеть. – Давай чай. Зелёный чай, если есть. – Достоевский кивнул, включая чайник. АКоля стал снимать с себя влажную одежду: вязанный чёрный свитшот, штаны в чёрно-белую клетку и когда-то белые носки, которые из-за промокших ног приняли серый цвет. Светловолосый хотел было повесить вещи сушиться на батарею, как Фёдор шикнул на него. – Кудааа? – протянул он. – Закидывай в машинку стирать. – Гоголь лишь с притворством недовольно закатил глаза. Правда, чего это он? Знал ведь, какой Федя чистюля. Пока Коля закидывал вещи в машинку и одевал на себя чистую одежду, Федя разогрел борща, который, между прочим, готовил сам. Как-то он не додумался сделать это сразу после того, как промокший Гоголь явился к нему. Гоголь тоже стесняшка, блять, сдохнет с голодухи, но хрен попросит! – Охх, Феденька, цены тебе нет! – воскликнул Коля, усаживаясь за стол уже в чистой одежде, – Хоть женись на теб- Ауч! За что?! – возмутился Гоголь, получив довольно таки больно ложкой по лбу. – Женятся на девушках, дурень! А я, как-то, не очень на неё смахиваю. – Гоголь задумчиво приложил палец к подбородку и прищурив глаза, стал всматриваться в Достоевского. – Ну почему же.. – Фёдор вскинул брови то ли от удивления, то ли от возмущения. – Вот помнишь, мы мультик с тобой смотрели про невесту то мёртвую.. мм, – Гоголь прикусил губу, щелкая пальцами, в попытке вспомнить название. – Труп невесты, что ль? – Во! Да, он. Так вот, главная героиня, ну, невеста то та, умершая, прям копия тебя. Думаю, тебе бы подошло свадебное пл- Да хватит меня избивать, ну Федь! – Тогда прекрати хуйню молоть. – фыркнул Фёдор, делая глоток кофе. – Но похож- А! Да понял, понял. Всё, молчу. Вообще больше и слова не вымолвлю, даже тише рыбы буду! – признаться честно, Фёдора умиляла такая реакция друга. Он ведь прекрасно знал, что не пройдёт и минуты, как Коля начнёт задавать какие-нибудь бессмысленные и не связыне друг с другом вопросы, поэтому сдержав улыбку, уже отсчитывал в обратную сторону десять секунд. – Как скажешь. – пять.. четыре.. три.. два.. – Фееедь. – вуаля! – М? – А ты как к нетрадиционной ориентации относишься? – Федя от такого вопроса аж супом подавился! – Ну ты как всегда. Вот куда торопишься вечно? Нормально ешь! – стуча по спине ошарашенного Федю, сказал светловолосый. Прокашлявшись, брюнет поднял на него шокированный взгляд. – Кхм, кхм. Коль, а... а чего это ты вдруг решил такой вопрос задать? – более спокойным тоном спросил он. Нет, он, конечно, знал, что его друг всякое может выдать, но такого точно не ожидал. – Да просто интересно стало. Вот, например, в Америке разрешены однополые пары. Там можно спокойно ходить за руку, целовать своего возлюбленного, когда и где хочешь, обнимать. А в России что? Да и не только в России! – белокурый активно жестикулировал рукми, говоря всё это. – Увидят двух парней, что за ручку идут отпиздят. И это причём в лучшем случае, а в худшем случае грохнут. Хотя неизвестно, что еще из этого лучше... – слушая Гоголя, Фёдор ощущал, как меняется настроение его Коленьки и не в лучшую сторону. – Я вот понять пытаюсь, чего люди так оскалились на такую любовь?  – взяв в руки кружку с зелёным чаем, он обхватил её ладонями и опустил взгляд в пол, смотря узор на линолеуме. – Быть может, ты гомофоб, а я тут тебе залечиваю. – он хохотнул. Федя, всё еще не ничего не понимая, пододвинулся к белокурому, что, казалось бы, пробывал в своём мире. Не зная зачем, но что-то ему подсказывало, что так нужно. Необходимо. Он заправил за ухо выбившуюся из косы прядь, чем вывел Колю, который тут же поднял на него взгляд из транса. Федя мягко и едва ощутимо поглаживал большим пальцем щеку друга, который приластился к его ладони, тихо вздохнул, смотря Коле в глаза. – Да чёрт знает, Коль. Просто есть некоторые индивиды, которые просто живут ради того, чтобы заглядывать в чужие койки. Быть может, завистно, а может недотрах... – услышав смешок, что издал Гоголь, Федя улыбнулся. – Я более чем уверен, что в Америке тоже есть такой вид комаров, которые питаются не кровью, а чужой жизнью. – Думаю, ты прав... – он тихо посмеялся, сжимая кружку в ладонях. – Коль, а к чему ты завёл этот разговор? – Ты удивился, что ль? – наигранно усмехнулся Гоголь, – Я думал, ты привык к моим странным вопросам и знаешь меня. – Вот именно, Коль, что знаю. – Гоголь напрягся. – Но, если ты не хочешь говорить, то я не буду давить на тебя. – Фёдор убрал руку с щеки парня, взяв ей кофе, а другой подпёр свою щеку. – Ты бы знал, Феденька, как я тебя люблю – ахуел бы. – хохотнул Гоголь. – Ты бы был не в ахуе, Коленька, от того насколько я тебя люблю, ты бы был в трихуе. – в тон ему, последовал ответ. Они оба посмеялись, но каждый задумался о своём. Впервые, за всю их дружбу, которая началась с первого учебного дня в новой школе, они разговаривали на такую тему. Были у них, конечно, шутки такие, но ведь шутки – это совершенно другое! Для них стало нормально гладить волосы друг друга, слушая стук сердцец. Для них стало нормально ночевать вместе, прижимаясь друг к другу. Для них стало нормально сидеть на уроке, скреплять руки и перебирать пальцы друг друга. Для них стало нормально закутавшись в одеяло, смотреть фильм и пить один чай на двоих. Для них стало нормально, случайно касаться друг друга. Они не помнят, когда всё это стало нормой. Но оба молчат. Оба не хотят это прекращать.