И имя мне - Парадокс

Поздний ужин я принимала в компании Данса и лорда Боулза. Старик тихонько попыхивал трубкой, а Данс курил кальян, что было для него в новинку. Стоило немалых трудов почти с нуля изобрести табак с ароматизаторами для этой диковинки востока. И еще больших для меня вспомнить, как эта хрень вообще работает. Но все-таки, не без кряхтения и скрипа, но мы, по сути, изобрели кальян заново. Табак для него, жидкости, уголь добыли. И это не единственная иноземная вещь, что пришла вместе со мной на эту землю. Как человек с востока, я принесла с собой память о восточной кухне Азии. Кухонь Турецкой, Кавказской, Грузинской, Армянской, Туркестанской и так далее. Но что самое любопытное — одна из восточных кухонь, турецкая, нашла самый горячий отклик в сердцах всех, кто пробовал. Дёнеры-кебабы, Люля-кебабы, Адана-кебабы, Искандер-кебабы, Симиты — широкие, тонкие бублики с кунжутом, Питы, лепешки из сдобного теста, Береки — слойки из слоеного теста с сыром и пряными травами, Кокоречи — рубленое обжаренное мясо на слоеной лепешке, турецкий чай и кофе, рахат-лукум, пахлава, пишмание, и так далее. Кухня у турков всегда изобиловала мясом, тестом и сладостями. А еще я привнесла вместе с собой культуру курения — кальяны, хороший табак, трубки, мундштуки, специально отведенные места под курение, а так же и штрафы в пару сотен крышек, за то, что некоторые все еще не доперли, что сорить и сбрасывать пепел на ковры и пол во многих местах запрещено. Ну не могу я до сих пор привить некоторым свиньям правила приличия, ну что теперь? Придется материально наказывать. Данс эти правила, как ни странно, быстро освоил — у себя в комнате не курил, а выходил на балкон, пользовался нормальной пепельницей и мусоркой. Правда вот вечером он отлучался в медицинский отсек, откуда вернулся с видом полного недоумения и кучей бумажек на руках. От позднего ужина он отказался, предпочтя вновь побеседовать со мной и Майклом на трассе среднего яруса Ангмарской крепости. Лорд Боулз, который отбудет только через пару дней, с радостью разделил ужин с приятной беседой под бокальчик пива. Профессор потихоньку доедал лагман со свежим сладким перцем, я предпочла съесть обжаренный картофель и салат, а Джозеф ограничился пивом и закуской в виде сырных сухариков в панировке. Лорд, когда мы вдвоем вышли к его столику, легонько кивнул, привстав, мне, а Дансу пожал руку и вновь опустившись в кресло. Пожилой мужчина уже выглядел куда спокойнее, чем ранее, потому беседа на троих у нас вышла довольно мирной. Пару раз Боулз припоминал смешные моменты во время лекций и экспериментов, особенно его позабавил вопрос одного из учеников — можно ли подобрать упавшую звезду. Данс слушал его, меня, но, по правде сказать, больше наслаждался новым для него ощущением при курении кальяна. Большими струями сладкого и легкого пара, который вдохнуть и выдохнуть все равно, что просто дышать. Это было куда лучше опостылевшего горького, тяжелого сигаретного дыма, что раздирал легкие словно иглами. Ему нравились ощущение, привкус приятного, сладковатого розового табака, то, как лежит в руке трубка мундштука и то, как струи пара медленно рассеиваются, поднимаясь в ночное небо. Он смотрел на мерцающие на темном полотнище небесного купола звезды, слушал разговор, как шумит столовая, и в целом наслаждался столь редким для него вечером в абсолютном спокойствии. И спокойствие его было подкреплено железобетонной уверенностью, что теперь в участке не двое, Гэбриел и Эстер, а как минимум человек 15. Сначала я сказала, что мы останемся на пару дней в Ангмаре, от чего Джозеф вообще чуть с места не сорвался обратно, а потом успокоила, сказав, что я выслала десять Кройцеров под управлением еще трех матерых Лэндкройцеров, для поддержки его отряда. Вместе с собой они увезли для отряда еду, одежду, генератор на ядерных блоках, предметы личной гигиены и лекарства. Оружия в участке пока было хоть задницей жуй, там даже место кончилось в гараже и на складе, после моих вылазок. Данс удивленно повернул голову, когда Лорд Боулз, читая что-то на складном компьютере, пробормотал: — Так… Вот мой мальчик, я нашел про фокусирующие линзы. Но первым делом, паладина заинтересовал складной компьютер. Он был функциональнее терминалов, имел цветной выпуклый экран и отличался возможностью показывать цветные изображения, а не просто вести записи. Рабочий компьютер, который был размером с небольшой кейс, был просто находкой для наших «Странствующих Ученых». Весь отдел ЭйЭкс был снабжен ими. Его память была феноменальной — почти 70 гигабайт. Это было невероятным достижением, сделать плоский жесткий диск в основании бронированного кейса, а еще уместить там же видеокарту, процессор и материнскую плату. И все это стало возможным, благодаря одному ученому, Уильяму Лилиенфельду, который целых 8 месяцев что-то химичил в своей лаборатории, постоянно советуясь с Лордом Боулзом, как физиком, и Лордом-Магистром Берроузом, который являлся радиотехником. И вот, через восемь месяцев, как шутил сам Уильям, он «родил» на свет новейшее слово в электронике — транзистор. Ох какие это дало возможности! Всего четыре года назад, гений Лилиенфельд, который всегда казался нам чересчур эсентричным, изобрел то, чего не изобретал еще никто в этом мире! Благодаря его изобретению, электрики и инженеры в электротехнике стали шагать просто семимильными шагами в прогресс, изобретая все более технологичные компьютеры, чипы, матрицы, процессоры, и прочее! Мы модернизировали роботов, сделав их внутренности компактнее, а функционал — гораздо шире. Благодаря его изобретению, в 15 штатах появились релейные радиовышки, которые позволили с нуля изобрести и улучшить систему курсоглиссадной системы захода на посадку, построить вышки для расчета азимутной системы наведения, и, как и в Пип-Боях, сделать новую систему — GRLS (Ground Radio Localization System). То есть дать пилотам прибор, который, используя данные о распространении радиоволн по земной поверхности, точно определяет ландшафт и даже положение самого прибора, с погрешностью в феноменальные двадцать метров. Это было самым технологичным прорывом в навигации. Никаких больше полугирокомпасов и компасов, не нужно летать с навигационной линейкой и картой, все, что теперь нужно — штурман, у которого будет этот компьютер и система GRLS. Я смотрела на компьютер в морщинистых руках профессора Боулза и то, как он, переключив свое внимание на Джозефа, показывал и рассказывал ему о принципах действия огнестрельного, лазерного и плазматического оружия. Рассказывал о фокусировке лучей, о плазме, о баллистических возможностях и погрешностях пуль, траектории лазеров и даже заставил решить пару уравнений. Сначала, паладин вообще не смог решить даже простейшей задачи по баллистике. Но через пару уравнений и объяснений буквально пальцах, стал решать их все лучше и лучше. Он ошибался, но уперто продолжал работать. И каким же это было визуальным удовлетворением для меня, когда я увидела на его лице широкую, искреннюю улыбку от того, что он смог сам решить 10 далеко не легких уравнений. И пока они с профессором продолжали эту обучение, а я вдруг подумала — я хочу, действительно ХОЧУ, похвастаться. Впервые. Я не люблю хвастаться. Считаю это лишним. Но сейчас, когда Данс наслаждался такими благами, которые этот мир не видел два века, я очень хотела показать ему главное достижение Ордена. И которым скоро, спустя всего сто лет, вновь будут пользоваться люди. Сам же паладин, замерев словно статуя, впитывал как губка массив знаний об оружии и его устройстве. Он спрашивал, переспрашивал, продолжал решать все новые уравнения и, кажется, открыто наслаждался этим. Глядя на него, и неспешно поглощая пиво, я подумала, что в нем словно тумблер переключили. Из строгого и собранного, Джозеф сейчас словно превратился в ребенка. Он радовался, все осматривал, восхищенно наблюдал за проезжающими по мостовым среднего кольца рабочими машинами, как свет их фар скользит по ровным зданиям из шлакоблоков, с облицовкой, окнами, а не по хибарам из хер-пойми-чего. Как он, словно дитя радовался решенным уравнениям и правильно понятым материалам. А когда Лорд распрощался и отбыл на отдых, я осторожно положила ладонь на предплечье Данса: — Идем. Я хочу кое-что тебе показать. Джозеф несколько недоумевал, куда, но все же послушно поплелся следом. Он ни слова не проронил, пока мы миновали уровни вниз, прошли по среднему и внешнему кольцу. Но я знала, что есть то, что не оставит его равнодушным. Когда мы вошли на территорию аэродрома, Джозеф восторженно распахнул глаза, в них даже словно цвет насытился, став золотисто карим. Он переходил от самолета к самолету, от винтокрыла к винтокрылу, осмотрел все летательные аппараты. Но основное его внимание перетянул на себя довольно большой самолет, который стоял на стоянке у ангара №4. Глядя на него, Данс удивленно спросил: — Что это? Никогда не видел даже в обломках ничего похожего… Чуть грустно улыбнувшись, я подошла к самолету, проводя ладонью по белоснежному брюху Лайнера: — Это — моя гордость. На ступеньку ниже тебя, но все же… Джозеф, отвлекшись от созерцания самолета, удивленно взглянул на меня, при словах, что он — моя гордость, но пока молчал. Я же произнесла, бредя рядом с самолетом и ведя по его фюзеляжу рукой: — Самолетам уже почти четыреста лет, Джозеф… Первый в мире самолет собрали двое энтузиастов аж в тысяча девятьсот третьем году, семнадцатого декабря. Орвил и Уилбер Райты. Это неуклюжая конструкция, с моторчиком на сорок восемь лошадиных сил и объемом в семьсот одиннадцать кубических сантиметров, смог пролететь целых пятьдесят один метр. Паладин, глядя на меня, перевел взгляд на окошки фюзеляжа, вынужденно задрав голову. Он пробормотал, положив обе руки на глянцевый бок самолета: — Так вот кто такие Братья Райт, о которых ты сказала в Аркджет Системс… Надо же… Я не знал, что самолеты появились настолько давно… — Это был самый первый самолет в мире, — немного грустно улыбнулась я, опустив руку и опиревшись плечом на фюзеляж, продолжила. — Всего через десять лет самолеты стали уже тем, что мы привыкли видеть: крылья, фюзеляж, хвостовой киль, хвостовой стабилизатор, винт на носу и шасси. Правда вот до металла им было еще далеко. Это были бипланы, трипланы, самолеты со сдвоенными и строенными комплектами крыльев. Ты видел один из таких самолетов у меня — Биплан Комету Р1. Данс чуть кивнул, неспешно бредя рядом с носом самолета и осматривая машину так и эдак. — Но пришла война. Великая Война тысяча девятьсот четырнадцатого и восемнадцатого годов. Первая глобальная война в истории человечества, которую мы запомнили, как Первую Мировую Войну. И страны были готовы к той войне. Схлестнулись в битве сразу четыре империи и их сателлиты, тридцать восемь стран в совокупности развязали кровавую бойню на всех направлениях — Африка, Азия, Океаны, Европа. И там, самолеты показали себя как эффективное и страшное оружие. Страшнее них были только танки. Совокупно, та война унесла жизни двадцати одного миллиона человек. И это неточная цифра, ведь никто не подсчитывал убитых досконально. Вот такой был итог той войны. Разруха… Смерть… Упадок экономики. Джозеф взглянул на меня испытующе. Я знала, что смогла привить ему любовь к истории, от чего он с упоением зачитывался разными книгами по разным периодам человеческой истории, но пока что я не затрагивала с ним двадцатый век. И сейчас самое время рассказать ему о двух самых страшных войнах в истории. — К тысяча девятьсот тридцать девятому, самолеты обрели свой металлический корпус. Первая Мировая закончилась, мир постепенно выкарабкивался из затяжного кризиса, выздоравливала экономика после Великой Депрессии, и люди верили, что на сей раз, ничего вроде Первой Мировой больше не произойдет, — горько усмехнувшись, я села на оставленную кем-то малую стремянку и проворчала, вытаскивая сигареты. — Ох как же тогда люди ошибались. — Люди не научились на той войне? — удивленно оглянулся на меня паладин, все еще держа руку на корпусе самолета. — Нет. Но что хуже, они не знали, как наказать поверженного врага, которого они СИЛЬНО недооценили. Первую Мировую Войну, по сути своей, развязала Германия. Ты помнишь, я показывала тебе награды в музее еще в Вашингтоне, кресты. — Да, помню. И форму показывала и портрет того офицера, Отто фон Бисмарка, — с готовностью кивнул Данс. — Именно. Так вот, страны в то время не знали, как наказать «зачинщика драки». Германию обложили санкциями по самую макушку, да еще, вдобавок, поставили крайне неграмотных управленцев во власть. Чтоб ты понимал общую картину — до войны в Германии ударными темпами развивалась экономика и промышленность, инженеры и изобретатели фигачили днями напролет, выкатывая все более и более новые изобретения. Двигатели, а позже и первые автомобили. Их изобрели такие чудесные люди как Готтлиб Даймлер, Вильгельм Майбах, Карл Бенц, Отто Николас, Фердинанд Порше, Генри Форд, Луи Шевроле, Уолтер Крайслер и прочие. Строились самоходные кареты с этими двигателями, считай, первые автомобили. Промышленность и экономика были у Германии очень сильны. Но после, экономика этой страны была так искалечена, что это не прошло незаметно ни для кого. Годы войны на истощение, дали свои результаты — не было работы, да и платить было нечем. А тут еще репарации, запреты на свою армию, долги по военным госзаказам, и, в целом, страна была по самые уши в дерьме. А тут еще и неграмотные руководители во власти, которые считали, что все можно решить тем, чтобы просто напечатать больше денег. И по началу это было даже неплохо. Только было одно но — репарации. Победители долго думали и считали, сколько же нужно на оплату всего того кино и домино что устроили они все. А Германия подписала акт о капитуляции без графы о точной сумме выплат. Ну и тут нужно обратить твое внимание на деньги. Как ты знаешь, в наших крепостях уже есть обменные пункты, в которых мы меняем крышки на настоящие деньги. Крышки и наши деньги это две валюты. По-сути в наших крепостях мы платим новой валютой — Галлеон, разных номиналов, которые привязаны к нашим запасам золота. Джозеф терпеливо кивнул, хотя он пока не понимал, как и из чего формируется ценность золота для денег. Что собственно я и решила ему объяснить, чтобы он дальше понимал, что и к чему в моем рассказе: — Мы не изобретали велосипед, ориентируя курс валюты на золото-резервные запасы, скажу тебе честно. Золото это ведь не просто драгоценный металл для побрякушек, верно? Золото используется во многих отраслях промышленности. Микросхемы, чипы, электроника, а еще медицина и химические отрасли. Плюс золото, само по себе, является достаточно редким материалом, за счет чего и обуславливается его ценность. И так как мы имеем довольно обширные запасы, наши деньги стоят дорого. Ты знаешь курс — шестьдесят крышек за один простой Галлеон, и сто десять крышек за один золотой Галлеон. Но, казалось бы, да, ну Галлеон и Галлеон, что такого в этой валюте, чтобы за нее и какое-то там золото платить? А вот тут начинается интересное — покупательская способность. Стоимость денег обусловлена не только резервами, но и человеческим трудом. Средняя зарплата в крепостях коррелируется от пятиста до трех тысяч Галлеонов в месяц. А зарплаты формируются из ценности труда. Работягам попроще — зарплаты платят меньше. Просто потому, что их труд не настолько незаменим. А вот ученые и солдаты получают уже тысячу Галлеонов и выше. Просто потому, что ученые создают нечто новое, и на подготовку такого кадра уйдет время, и то же самое и с солдатами. Это уже более сложные кадры, восполнить которых будет сложнее, соответственно их труд и оплачивается выше. И мы постепенно подбираемся к самому «сладенькому». Траты. Деньги это то, на что покупают и за что продают. Услуги и товары. Что, например, ты, имея сейчас двести золотых Галлеонов, можешь купить в наших крепостях? А я перечислю. Ты можешь спустить всю сумму на продукты питания, и тебе этого запаса хватит на три месяца. Притом это будет огромный и богатый рацион пищи животного и растительного происхождения, плюс специи, плюс готовые продукты вроде колбас, сыров, консервов, сладостей и напитков. На двести золотых Галлеонов ты сможешь арендовать винтокрыл на месяц. Это включительно с обслуживанием и заправкой машины. На эти деньги ты можешь купит двухкомнатную квартиру во Внутреннем Кольце. Но в целом — это много. Даже просто 200 обычных Галлеонов это достаточно, не говоря о золотых. Данс кивнул, переваривая, а я продолжила: — Так вот… Возвращаясь к репарациям. На Германию наложили репарации в размере ста тридцати двух миллиардов золотых рейхсмарок марок. Поясняю. Одна золотая рейхсмарка — эквивалента нулю целых тридцати пяти сотых грамма золота. То есть треть грамма. В килограмме золота, ну примерно — две тысячи восемьсот пятьдесят с гаком марок. Если округлить — три тысячи. А теперь мы берем сумму в сто тридцать два миллиарда золотых марок и считаем. И выходит, а сейчас внимание, СОРОК СЕМЬ ТЫСЯЧ тонн золота! Не сорок семь тысяч килограмм, а сорок семь, мать его, тысяч тонн золота! А чтобы ты понимал масштабы — на момент две тысячи семьдесят седьмого года, у США в золоторезервном запасе хранилось всего лишь девять тысяч сто шестнадцать тонн золота. То есть люди, в тысяча девятьсот девятнадцатом году такие, «будьте любезны, граждане немцы, заплатите нам пять с половиной экономик США, плюс проценты, спасибо, пожалуйста». Лицо Джозефа в этот момент надо было видеть — он смотрел на меня так, словно увидел танцующего ламбаду Когтя Смерти, на котором верхом восседает голый супермутант в шляпе с павлиньими перьями и веером из страусиных. Он несколько осипло переспросил: — Ты что, шутишь? Кто в здравом уме потребовал бы сорок семь тысяч тонн золота? Да к черту золото, где вообще найти сорок семь тысяч тонн любого материала? — Нет, я ни разу не шучу, Германию обязали выплатить именно эту сумму. Да, не самим золотом, а рейхсмарками, но все же. — А… А сколько сейчас золота у Ордена? — У нас в резервах около двенадцати тысяч тонн. Но даже мы, с нашими запасами и добычей не смогли бы выплатить ту сумму. Данс немного посчитал и икнул: — Черт… Да эта сумма больше веса «Придвена»! На семь тысяч тонн! Это… Сдуреть можно, целый «Придвен» из золота… Да еще семь тысяч тонн золота, а это ну, примерно… Ох ты ж ё… — Да, четырнадцать тысяч комплектов силовой брони Т-60 без модификаций. В чистую. Из золота, — ответила я, туша бычок и пряча в карманный мусорный бачок для мелкого мусора. — Или сто двенадцать танков «Королевский тигр». Или двести тридцать три «Шермана». Ну или, хер с ними, со старыми танками, возьмем поновее. Двуствольный «Абрамс Тип-6», десятого поколения, на момент две тысячи семьдесят седьмого года. Вес этой машины, в полном комплекте — шестьдесят девять с половиной тонн. При наличии семи тысяч тонн золота, получилось бы сто танков этого типа, да еще бы пара кило осталось. То есть прикидываешь да, полностью золотой «Придвен» и плюс сто танков. И все из золота. И вот эту сумму хотели страны в качестве репараций от Германии на момент тысячи девятьсот девятнадцатого года. Глядя на то, как неспешно техники обслуживают стоящие на ночевку винтокрылы, я пробурчала себе под нос: — Так о чем это я… Ах да. Раз уж мы заговорили об экономике и деньгах, отвлекшись от самолетов, позволь теперь рассказать тебе о таком термине, как «гиперинфляция». К самолетам мы вернемся, просто этот рассказ покажет тебе, из какого дерьма буквально за уши вытаскивали Германию, и какое еще большее дерьмо она выдала миру. Так вот, гиперинфляция… Как бы тебе по-простому объяснить, что такое просто инфляция… Хм… Ну, если совсем упросить, то инфляция, это когда деньги твоей страны дешевеют, а товары на полках остаются в прежней цене, но для тебя и твоих денег, они становятся дороже… Все еще не понятно?.. Ладно, давай мы с тобой прикинем писю к носу, и попробуем представить инфляцию в нынешних реалиях. Вот есть у нас крышки. Типа валюта. И есть товары. И скажем, тебе нужно купить себе новое оружие. Один лазерный карабин стоит двести крышек. Ты эти крышки зарабатываешь и сбываешь, покупая нужные тебе вещи, экономика, плюс минус, движется. Но тут происходит перенасыщение рынка деньгами, то есть крышек становится так много, что вот хоть жопой ешь. И их ценность падает. А товар тебе нужен. Но покупка будет стоить тебе уже не двести крышек, а двести тридцать. И так дальше, дальше, и дальше будет дорожать товар, а твои крышки перестанут что-либо стоить. Так понятно? Данс кивнул, наконец сообразив, что же такое инфляция. Я, сев поудобнее, насколько позволяло мое положение сидя на стремянке в две ступеньки, достала еще сигарету. Прикурив я продолжила рассказ: — Так вот. В Германии после наложения репараций, экономика просто рухнула в дичайший обморок. Инфляция в двадцатых жахнула так сильно, как еще нигде и никогда. А все почему? А все потому, что в Германии расформировали старое правительство и назначили новое. А новички были прямо вот не в зуб ногой в экономике. И они такие: «А, че? Денег надо? Ща, ща все будет». Идут к станку и начинают печатать деньги. И вроде бы это даже годик работает, вроде промышленность даже немного начинает шевелиться. Но тут, с двадцать первого года по двадцать третий, инфляция составила три миллиона процента в месяц! То есть цены на товары удваивались каждые два дня! Вот получил ты зарплату и, скажем, сегодня еще можешь купить хлеб, а через два дня только половину. Ниче себе цены, да? Но погоди, это только начало этого цирка с конями. К тысяча девятьсот двадцать четвертому курс марки к доллару вырос в триллион раз! Цена курса марки к доллару, из четырех марок за доллар в тысяча девятьсот четырнадцатом, превратилась в четыре и два триллиона марок в тысяча девятьсот двадцать четвертом. За один доллар. То есть эти деньги вообще перестали хоть что-то стоить. Так, бумажки цветные, как сейчас довоенные доллары. Представил? Так вот, чтобы ты понимал, насколько тогда деньги были ничем: ими топили печи, из денег делали пресс-папье, аппликации и оригами, люди работали за еду, но не за деньги, ими дома обклеивали изнутри, потому что было дешевле деньгами обклеить стены во всем доме разом, но никак не купить самый задрипанный, говеный и дешманский рулон обоев. Паладин, который был немного знаком с такими вещами как обои, плинтусы, парапеты, карнизы, облицовка и грунтовка, только кивнул, хотя ему все еще трудно было представить, как работают деньги. Но он слушал, все больше ужасаясь тому, как страна о которой я рассказываю, катится в пропасть, это было видно. Он поджал губы и хмурился, как делал в минуты, когда ему страшно. А я знаю Джозефа как облупленного, особенно его мимику. Он и раньше то не шибко демонстрировал страх, а уж сейчас и подавно. — Но люди были бы не люди, если бы опустили руки и сказали, что все, я сдаюсь. Нет. Выход нашли довольно банальный — все предприятия, все люди в Германии начали вести свое хозяйство. То тут, то там, на производствах стали появляться небольшие фермы, коровы там, курицы, ну и так далее. И вроде бы, в час по чайной ложке, но экономика начала потихоньку приходить в себя. Плюс, страны победители видели, что Германия в полной заднице, народ нищий и голодный, и надо бы как-то помочь, ибо им все еще хотелось получить ну хоть кие-то деньги за репарации. Правительства тех стран собрались в кучу, пошевелили мозгами и такие, ладно, давайте мы уменьшим платежи, тут подкинем кредитик, тут заказик разместим, и криво косо, но поможем Германии встать из обморока, ну, хотя бы на коленки. Но тут в конце двадцатых, в мире, со всей своей дури, пизданула Великая Депрессия. Это был самый крупный экономический кризис за всю историю человечества. А по экономике Германии, которая и так едва дышала после нокдауна, и которая по самые зеньки в дерьме была, этот кризис не просто пизданул, он въебал буквально с ноги под дых, отправляя экономику несчастной Германии просто в днище, вместе с людьми. И вот обыватель Германии, который буквально недавно вспомнил, что такое нормальная еда и одежда, в тысяча девятьсот двадцать девятом такой: да бляяяяя! А что другие страны, спросишь ты у меня. А вот что. В один день, в США, примерно несколько десятков тысяч людей решили выйти погулять в окно. С последних этажей небоскребов. А все почему? А все потому, что случился обвал фондового рынка. Так, не смотри на меня глазами по паре пфеннигов, сейчас объясню. Паладин только пытался собрать мозги в кучку, но в принципе, пока нить повествования не терял. Я же, затушив окурок, стала буквально объяснять на пальцах: — После первой мировой, США были нетронуты разрухой, которая царила в Европе. И пока Европейцы отстраивали свои города, выкарабкиваясь из дерьмища послевоенной разрухи, а Германия пыталась свести концы с концами, в США все, напротив, было чики-бобоне. В США росли цены акций компании. Так, вкратце и для справки, чтобы ты не терялся, акция долей компании — это ценная бумага, которая дает инвестору, то есть тому, кто ее оплачивает, право на владение частью бизнеса и на получение энной части прибыли, то есть, дивидендов компании. Вот например, ты владеешь, скажем, пятью процентами акций Братства Стали. Это только пример, не смотри на меня как на супермутанта в балетной пачке. Так вот, у тебя есть пять процентов акций, а это значит, что ты владеешь одной двадцатой всего что есть в Братстве, получаешь процент с прибыли и имеешь свое место среди инвесторов. Если бы у тебя был, скажем, двадцатипроцентный пакет акций, то ты был бы ещё и среди управляющих, так как у тебя одна пятая всей компании и бизнеса. В некоторых компаниях, для того, чтобы быть таковым, нужно владеть определенным процентом акций. К примеру, в Фольксвагене эта доля должна была быть примерно двадцать один процент. Но не суть, а суть в том, что акция приносила доход и давала преференции в бизнесе. А в США в то время цены на акции компаний стремительно росли вверх за весь период с тысяча девятьсот восемнадцатого, по тысяча девятьсот двадцать девятый. И тут бах! Данс даже подпрыгнул и инстинктивно зажмурился на мгновение, когда я резко хлопнула в ладоши, все еще закованные в тяжелые перчатки с бронированными отбойниками на пальцах. Хлопок вышел что надо, даже эхо по ангару пронеслось, а я, словно ничего и не было снова заговорила: — Все это добро просто поверглось в геенну огненную, ведь чрезмерные цены акций стремительно рухнули в цене и образовалась огромная финансовая пропасть, в которой ценные бумаги просто перестали стоить хоть что-то. Это привело к тому, что многие инвесторы потеряли львиную долю доходов в своих компаниях, а вместе с этим, и сами деньги. То есть, все накопленное просто исчезло, все накопления сгорели. Не в буквальном смысле, конечно. Это произошло от того, что на рынке было слишком много компаний, цены акций которых стоили неимоверно дорого, да еще и продолжали дорожать, в то время как сами компании таких денег не стоили и не могли принести такой доход, как стоимость акций требовала. Этот мыльный пузырь оглушительно лопнул, а вместе с ним, и все сбережения акционеров. Случился обвал фондового рынка, то есть рынка акций. Но, казалось бы, да и хрен с ним, просто заменим спекулянтов, которые не способны вести дела на нормальные производства. Но не тут-то было. Инвесторы, держась за голову, сказали: Ну вас нахер господа, и так денег нет, инвестировать я не пойду, ибо нахер нужно, скажем дружно. Компании, которые лишились потока инвестиций, то есть денег, стали нищать. Никто не инвестировал в них деньги, неоткуда брать расходные материалы, потому что нечем платить, сократилось производство и доход от продаж, а ведь людям тоже надо платить, а нечем, поэтому людей стали увольнять с производств. Уволенные остались ни с чем, и хорошо, если ты простой холостяк, но ведь у большинства были семьи и дети, а денег нет. И притом потребности никуда не деются, по-прежнему нужно платить за еду, одежду, за бытовые предметы и так далее. Фермеры, которые производили еду, тоже обанкротились, ведь у людей нет денег, чтобы купить их пищу, и соответственно они тоже не могут покупать расходники и выпускать свою продукцию. А так как на экономике США держался практически весь мир, то этот экономический пиздец затронул всех без исключения. Президент тогда был, мягко говоря, так себе, а потому, он принял ряд катастрофических решений. Он думал, что экономика сама себя за уши вытянет, но лишь усугубил положение. Пиздец вырос до глобального. Вкладчики банков, которые обосрались, что потеряют вообще все, поскакали дружной толпой забирать свои вклады, денег в обороте банковской системы стало меньше, обанкротились малые банки, а за ними и крупные. И вот, неграмотные люди в администрации президента, совершили еще один выстрел себе в ногу: они увеличили пошлины на ввозимые импортные товары. Страны, которые, мягко говоря, охренели от цен, сделали тоже самое, по сути разорвав экономические связи. Все торговые пути оказались похерены к чертовой бабушке, мир рухнул в глобальный экономический кризис и наступил ваще полный пиздосий иосий. Тут приходит новый президент, Рузвельт, и такой: ща я все разрулю. Значит так, банки закрыты, гуляйте господа вкладчики отседова, хрен вам, а не ваши вклады, ща тут все уляжется, потом возьмете, если будет надо. Так, ты и ты, подь сюды, вы у нас промышленники? Заебись, начинаем ебашить, а еще я вам тут профсоюзы сделал, если че, ноги в тапки и туда, чтобы ни одна сука даже не думала чет там ляпнуть об увольнениях. Так, ты, фермер значит? Короче смотри сюда. Новое не сажаешь, старое в утиль. Да, лей молоко в реку, а этот урожай в землю. Да я знаю, что у нас голодное население, не выеживайся и делай как говорю, потом ведь спасибо скажешь. И ведь сказали. Да, населению было не сладко, был голод. Не тотальный, но все же был. Но политика Рузвельта дала свои плоды, и вскоре, из обморока, но сельское хозяйство встало на колени, а после поползло, встало, и пошло. Но окончательно, из кризиса США помог выйти результат первой мировой. И о нем мы с тобой сейчас продолжим разговор. Данс, который быстренько разложил для себя все, что узнал по полочкам, пробормотал: — И как это все умещается у тебя в голове… — Поверь, у меня в голове много чего умещается, главное держать это все в виде визуальных образов, а не цифр и сухого текста. Я помню, что такое Великая Депрессия, но совершенно не помню сколько процентно была безработица. Единственные цифры, которые я помню, это то, что производство сократилось на 50%, то есть вдвое. А где-то и больше. Но это все… Ладно, едем дальше. Или не интересно? Данс наоборот выпрямился: — Ты что, напротив! Я никогда не рассматривал историю экономики, и когда ты рассказываешь, становится немного понятнее. Хотя я не совсем понимаю, каким боком экономика касается воздухоплаванья… — Экономика — равно производство. И чтобы понять, как из пепла возникает новый феникс, надо понять предыдущего. Итак, вернемся к Германии. К самому главному результату Первой Мировой. К обычному ефрейтору, который лежал в госпитале. Он был еле жив, когда его вытащили из окопа, его глаза были опалены после газовой атаки, а легкие истерзаны этим газом так, что он до конца жизни будет страдать приступами кашля и болью в обожжённом горле. И вот лежа там, средь белых простыней, слепой, беспомощный, этот человек не мог понять, и тем более принято то, что его страна проиграла войну. И звали этого человека Адольф Алоис Гитлер. И этот ублюдок был фанатичным, бескомпромиссным и яростным патриотом Германии. А как ты помнишь в Германии творится лютый пиздец, население в полном дерьмище, работы нет, еды нет, деньги ничего не стоят, а все перспективные и более или менее технологичные предприятия отбирают себе страны победительницы. Адольф смотрит на все это дело с выпученными от ужаса глазами и разве что волосы на голове не рвет. Но, он, руки в брюки и пошел на заседания разных небольших политических партий, чтобы выяснить, а че вообще творится в политике и че делать? Ходил он то в одну, то в другую партию, послушал выступающих, но нигде не нашел того что искал. И в итоге, более или менее, ему понравилась Рабочая Партия Германии, сокращенно DAP. И вот, на одном из собраний, первых, ему наконец дают слово, он выходит… и просто выливает на благодарную публику все, что накопилось на душе. Про несправедливость, унижение, нищету, про голод, про то что так жить нельзя, про то как страдает немецкий народ, и что пора бы распрямить спину, харкнуть в рожу тем, кто их угнетает, победить врагов, взять ноги в руки и пердолить навстречу к солнцу. Зал замирает, затихает, все слушают открыв рты… И через минуту, грохот оваций слышат все близлежащие микрорайоны. Вот так он и катался по ушам публики целый год, а потом встает у руля партии, переименовывает ее в НСДАП, Рабочую Национал-Социалистическую Партию Германии, и начинает продираться из говнища в Рейхстаг. Это так называется орган управления Германии и здание где они заседают. Дальше он подыскивает правильных людей, создает SS, это такая тайная полиция и палачи в одном лице, и главного человека который буквально превратит Адольфа в бога в глазах публики. Но встретится он с этим человеком не сразу. В тысяча девятьсот двадцать третьем он начинает Пивной Путч. Попытку госпереворота, но она провалилась и его заточили в тюрьму. И вот тут на поле появляется самая страшная из фигур в руках этого ненормального. Йозефа Пауля Геббельса. Этот сукин сын, Геббельс станет рупором нацистов, и обратит миллионы людей в кровожадных, бессердечных, хладнокровных убийц, он внушит людям ненависть к другим людям и совершит самое страшное преступление. По его вине и вине Адольфа Гитлера, умрет восемьдесят один миллион человек. Паладин вздрогнул и повернулся ко мне, когда я достала внеочередную сигарету прикуривая и давая и ему: — Гитлер восходит к верхам и в тысяча девятьсот тридцать четвертом, после смерти достопочтенного Гинденбурга, становится полноправным правителем Германии. И разверзся ад. Геббельс сутками промывал людям мозги просто чудовищным потоком пропаганды, он озлабливал людей и настраивал их на то, что Германия должна победить. А кто наши враги? Да все. Только немцы, только арийцы — это истинные люди. А кто главный враг арийской крови? Евреи. В тысяча девятьсот тридцать восьмом произошла Хрустальная Ночь, когда нацисты совершили ряд массовых погромов еврейской собственности, магазинов, лавочек, да даже целых предприятий. Некоторые евреи после этого такие: «так, ноги в руки и тикаем куда глаза глядят, иначе порвут на трусы нахер». Нацисты ведь сразу тогда сказали: «Евреи — не люди. Они меньше, чем люди. Унтерменши. И мы уничтожим всех евреев, которые угрожают арийцам». Данс, глядя на меня вдруг притих и… стыдливо опустил глаза, как-то понуро опустив плечи, от чего я прервалась: — Ты чего, сахарок? Ты то точно не несешь вины за действия нацистов, которые произошли триста пятьдесят лет назад. Тем более что ты Американец. — Я просто провел параллели… Чем же мы отличаемся от нацистов?.. Вздохнув, я села рядом: — Послушай меня, Джозеф Данс. Ты — паладин Братства Стали. Ваш орден не орет, что только люди определенной расы должны существовать. Вы не уничтожаете невинных. Вы не громите их собственность. У вас нет репрессий за нелестное слово в сторону главнокомандующего. Вот что вы сделаете с тем, кто скажем, нарисует карикатуру на Оуэна Лайонса или Артура? — Ну, ему будет выговор, — несколько смущенно пробормотал паладин, отводя глаза и стараясь на меня не смотреть. — Выговор. Не концлагерь, не расстрел, а выговор. Посмотри на меня. Ты — не нацист. И никогда им не был. Паладин взглянул на меня и в который раз поражаюсь тому, как он умеет меняться рядом с разными людьми. Рядом со мной, Данс превращается в подростка, который готов внимать и слушать, которому я стала образно говоря, старшей сестрицей, которая и по головке погладит, и объяснит если не понятно. Правда сейчас он несколько отвык от ласки, но это поправимо. Рядом с подчиненными — это суровый и непрошибаемый танк, разве что дула не видно, хе-хе… Рядом с Боулзом, он становится ребенком, учеником, который с жадностью, словно губка начнет впитывать знания. А рядом с остальными Лордами он становится холодной глыбой, которая будет давить своей массой, но стоять на своем. Да, ему промыли мозги пропагандой, но она легко вымывается. И я проделаю это не только с ним, но и с остальными. А вот Арти ждет порка. Видать подзабыл малец, что такое отеческий ремень, раз дурью мается и отправляет отряды по шесть человек с голыми задницами в неизвестность. — Как бы то ни было, но во время второй мировой, если вернуться к разговору о самолетах, самолеты стали тем, что мы более или менее привыкли видеть. Помнишь самолет под потолком музея в Ривет-Сити? — Разумеется, помню, как ты в первый день рассказывала, что он был хорошим для своего времени. — Это был Р-51 Мустанг. И он сражался против Нацистов и Японских империалистов во время второй мировой. А вслед за этими появились и реактивные самолеты. Первый из них явился миру в тысяча девятьсот сорок третьем. Турбореактивный самолет Мессершмитт Швальбе. Ласточка. И когда война кончилась, ее достижения стали использовать во благо. Все открытия в медицине на поле боя пошли в обычную гражданскую. Турбореактивные истребители превратились в узкофюзеляжные реактивные гражданские самолеты, радио стало не просто предметом связи, но и развлечением, а мир узрел силу атома и стал использовать его в мирных целях… Вот как-то так… Но всем этим движет история краха. И из экономического краха возродился феникс, чтобы вновь сгореть, заново переродиться, и дать новую веху в индустрии транспорта. Принести своим изобретателям признание и заслуженную награду Джозеф только покачал головой: — Люди тогда были сосредоточены только на выгоде. Хмыкнув, я произнесла: — Деньги движут мир. Ты не понимаешь ничего в экономике, ведь ты вырос в мире, где работает лишь ее жалкая, обглоданная, облезлая пародия. А экономика между тем, двигала все на этой планете. Науку, медицину, образование, инфраструктуру, гражданские технологии, социальные структуры, да все в этом мире держалось на экономике и договоренности стран о взаимовыгодной торговле и общих экономических базах. И кровью экономики были деньги. А без нее нет ничего. Именно поэтому вы уже двести лет сидите в дерьме, живете в дерьме, едите дерьмо, лечитесь им, и бесконечно пиздитесь за остатки старья, хотя у вас есть все шансы начать производить новое и свое. Все проистекает из отсутствия экономики. На чем базировалась моя модель власти и Ордена в целом, как ты думаешь? Джозеф только скуксил мину из разряда «да хер его знает» и пожал плечами. Хмыкнув, я отвела его к дальней стене ангара, где стояли диванчики, и сев, перекинула ногу на ногу, любуясь теперь своим самолетом с расстояния: — Деньги. Я вышла в Пустоши в две тысячи двести семьдесят втором. И что я сделала? Я сначала разведала все. Выяснила, чем платят нынешние люди, чем живут, чего хотят. Во время второго выхода я запаслась крышками, новенькими, блестящими, ехала на своем пферде в полной амуниции, в новеньком кожаном пальто, в красивых новых сапогах, с ремнем вместо веревки на поясе, с портупеей и с новым, начищенным до блеска оружием. Я вышла и красовалась, показывая: «Вот что я могу дать». И когда я протянула в руках горсть крышек и сказала, айда, я покажу как сделать еще, я дам вам нормальную еду, воду, кров и работу, за мной пошли. Рейдеры отказывались от своих привычек, становясь послушными и мотивированными солдатами. Они научились сражаться, выучились тактике, научились оценивать врага и себя, освоив тяжелое ремесло военных, а не как раньше, толпой, лишь бы запиздить, и дай Ксил, выжить. А теперь они знают себе цену. Фермеры учились своему ремеслу заново, научились производственным цепочкам, поставкам, поливу, удобрению почвы, фермерству и животноводству. И как видишь, сейчас вспахивают поля гектарами, разводят огромные поголовья скота, получая урожай тоннами, молоко литрами, мясо тоннами, и перерабатывают все это в то, что мы с тобой так любим. В консервы, сыры, сладости, сахар. И это ведь отличается от их прежней жизни, когда на поле торчали два жалких чахлых кустика, и дай Шшок, если получали два кило урожая. И то если повезет. И теперь они знают себе цену. Ученые в моих стенах нашли себе приют и возможности, разнорабочие получили шанс реализовать себя и получать нормальную зарплату, на которую можно купить нормальное жилье и нормальные продукты питания, оплатить лечение и досуг. И все это достигнуто с помощью денег. — И это же… — Нет, — прервав его я произнесла, чуть нахмурившись и прикрыв глаза. — Нет, не это уничтожило мир. А неспособность стран договариваться. К моменту две тысячи семьдесят седьмого года в мире произошел коллапс. Ресурсы горючего, нефти и газа истощились, а технологий чтобы достать нефть из более глубоких шельфов земли не существовало. Мир пришел к краху. А когда нет ресурсов на которых держится 70% мировой промышленности, это ахтунг. Поясню. Мы имеем продукт — нефть. Чтобы ее добывать, обрабатывать, сбывать, получать продукты и уже из них производить следующие нужны люди. Это все рабочие места, соответственно, деньги на зарплаты, соответственно, благополучие и жизнь для рабочих и их семей. А благополучие семей рабочих — это надежная гарантия продолжение работы в бесконечном процессе добычи и производства, что в свою очередь пополняет запасы горюче-смазочных материалов, лекарств, пластмассы, резины, синтетических тканей. А это, как ты понимаешь, гигантские рынки. А эти продукты, в свою очередь, приносят доход в общий фонд экономики, является статьей экспорта и дохода. И пока эта махина работала, работало и все остальное. Люди жили и зарабатывали, промышленность работала, рынки наполнялись продуктами производства, люди покупали это и так осуществлялся денежный оборот. Странам тогда не хотелось войны, глобальной. Да, были мелкие конфликты в отдельных регионах, но глобально не было повода для войны. А тут раз, и вот так сюрприз — нефть кончилась. Кончилась и порвала огромную цепь экономики, базовую. Обрушились фондовые рынки, обрушились и обанкротились тысячи предприятий, миллионы остались без работы и без средств к существованию. Прикрыв глаза, под взглядом паладина, я вытащила еще одну сигарету и прикурив выпустила носом дым, вспоминая, как мне пересказывали то время и давали газеты, чтобы прочесть обо всем, что произошло за пятьдесят лет моего отсутствия. — Но это произошло не во мгновение ока. Все началось в две тысячи пятидесятом году. Уже в две тысячи пятьдесят втором истощились запасы в Техасе. В апреле того же года начинается вооруженный конфликт между Европейскими странами и Востоком, откуда поставлялась нефть. В августе распалась ООН — Организация Объединенных Наций и ООЧ — организация Объединенного Человечества. Спускаются на землю орбитальные станции, вылетает последний рейс на луну. США в том же году официально запирают границы. В пятьдесят третьем вспыхивает Новая Чума, уносящая тысячи жизней. В том же году уничтожают город Тель-Авив, это крупный город в Израиле. В пятьдесят четвертом произошли первые ядерные удары на ближнем востоке и появляется проект Убежищ. Подряд берет Волт-Тек и начинает шарашить новые бункеры по всем США. В пятьдесят девятом США перебросили еще больше солдат на Аляску, где были еще места добычи нефти, чему совсем не обрадовалась Канада. Это натянуло нити еще больше. В начале две тысячи шестидесятого года Евросоюз распадается на парочку региональных держав и продолжает иступлено меситься с ближневосточными странами, но все тщетно — запасы нефти там иссякли и обе стороны конфликта проиграли, обратившись руинами и перестав существовать. В шестьдесят шестом кончились запасы нефти у Китая и всего мира, вынуждая страну стать агрессивнее, а США — разорвать с КНР все торговые соглашения. В том же году, зимой, Китай вторгается на Аляску, начав войну с США. В шестьдесят девятом США вторглись в Канаду. Напряжение росло по геометрической квадратной функции, вверх и резко вверх. И что хуже, истощались и другие ресурсы. В семьдесят третьем США захватывают последние месторождения нефти в Тихоокеанской акватории. Но это ненадолго вытягивает положение. Разработки ядерного синтеза буксовали, ресурсов не хватало, а заменить горючее новыми источниками энергии необходимо было в перспективе ближайших пяти лет. В том же году цены на бензин выросли в десятки раз, перебив даже цену на золото. И в конце семьдесят третьего появляется первый прототип ВРЭ. Вируса, который должен был помочь с борьбой против Новой Чумы, от которой на момент семьдесят третьего погибло уже полторы сотни тысяч людей. На этом моменте, Данс как-то резко нахмурился и сжал челюсти. Я видела, как желваки ходят ходуном, его едва не трясло. Но я продолжила: — В семьдесят четвертом закончены испытания ВРЭ на базе Марипоза. В том же году США и выжившие страны проводят неудачные переговоры. Нефти нет, ее немалочисленный запас есть только у США, и продавать или обменивать ее страна не решается. Все оканчивается плачевно. В Семьдесят пятом США аннексировали Канаду. А в семьдесят шестом пошла жара: В Январе аннексировали полностью все участки Канады, всех несогласных — к стенке. В том же месяце нефтепровод занят военными. В феврале испытали Т-51 и «Тостяки», к июлю закончили. Все прошло на ура и новое оружие отправилось на Аляску. В апреле, собаки, на которых испытывали ВРЭ, взбесились и их уничтожили. В Августе по всей стране вспыхивают бунты — безработные не могут ничего купить, начался голод, и, вдобавок, энергетический кризис, машины редеют, порваны последние цепочки производств, растет инфляция и к концу года она составляет уже 1000% каждый день. В сентябре и октябре ударными темпами достраиваются убежища. Вест-Тек успешно проводят испытания ВРЭ на шимпанзе. Семьдесят седьмой. В январе Аляску отбили, китайцы отброшены, фронт стабилизировался и вошел в стадию стагнации — ни туды, ни сюды. С начала года участились тренировочные сигналы тревоги к эвакуации. К июню люди перестали на них реагировать, считая каждую новую сирену тренировочной. В начале октября, мой старый друг и товарищ Роджер Мэксон, на базе Марипоза использует мозги для робомозгов, но все проваливается. Его люди в упадке, у них падает мораль, и они буквально требуют его стать лидером, а остатки ученых тем временем на базе изничтожаются. Насколько я знаю, примерно двадцать второго октября он объявляет себя новым командиром базы, и по радио объявляет о массовом дезертирстве его и его людей, но реакции не следует — их просто бросили, а их канал связи оказался чем-то вроде крика в колодец. То есть, ничем. К тому моменту меня уже заморозили, я узнала обо всем этом только когда проснулась и проверила наш канал связи с Роджером, но там после двадцать седьмого января билеберда какая-то, о братстве, о единстве, о кодексе, а потом и вовсе данные перестали идти, видать, они покинули базу… Я гулко сглотнула, затягиваясь и вытаскивая старый портсигар, в котором хранила фотографии из прошлого. Открыв его и полистав, я достала старенькое фото с немного «пожеванным уголком. На нем стояла я, а меня с двух сторон обнимали двое улыбающихся мужчин, на нашем фоне виднелся мой корабль Тулпар. Показывая фото Дансу, я произнесла, указывая пальцами, с зажатой между ними сигаретой на людей на фото: — Это вот Роджер. Мэксон который. Друг мой, первым помогал мне осваиваться в новом мире, пока его не перевели в Калифорнию, а меня в Вашингтоне оставили. А это второй Роджер, кстати удивительное дело, Роджер Данс. Может предок твой? Но Джозеф не разделил мой смешок, глядя то на фото, то на меня. А потом как-то осипло спросил: — Ты знала Роджера Мэксона? — Ну да, знала. А что в этом такого? Мужик был, как говорится, «рубаха парень». Свой в доску. Пил как бык, шмалил со своей сигарой без отрыва от производства двадцать четыре на семь, от его хохота стены содрогались, но все равно, он был самым классным мужиком из всех, кого я знала. Но если дело касалось военных действий, он словно сливался со своими людьми. Один за всех, и все как один, такой был у него девиз. — Он основал Братство, Парадокс… и Артур, это его потомок… А ты знала Роджера… — Цин милосердный, Джозеф, — я закатила глаза, давая Дансу посмотреть другие фотографии в портсигаре. — Он был человеком. Обычным, мать его, человеком. Со своими заебами, со своими тупняками и головной болью. Не надо его возвеличивать, никого не надо. Не сотвори себе кумира, как говорится. Ибо сам Реджи косячил так, что мое почтение. Да, он был умным, точно не дураком, но и он мог где-то жестко налажать. Паладин, рассматривая фото ткнул пальцем в другого человека: — А это кто? — Это? Это Рой Рэйнальдс, глава моей научной кампании. Это он создал тот бункер, над которым вырос Актагон, и он же за 12 лет натаскал туда все, чем сейчас пользуется Орден. Земля ему пухом, великий был человек… Данс только примолк, а я произнесла: — Ну и… Двадцать третьего октября две тысячи семьдесят седьмого все закончилось. В девять сорок семь упала первая ядерная бомба, а за ней на Землю, во всех уголках мира обрушился град ракет. Взаимные удары всех со всеми. И хрен его знает, кто начал. Через пятнадцать минут все было кончено, а земля превратилась в пылающие и стонущие руины. Погибли миллиарды. Лишь немногие успели к убежищам, ведь тревогу, которую подняли в десять сорок, восприняли лишь как учение. Помимо людей погибли триллионы животных во всех уголках света. И благодаря запасам, которые сделал Рой, мы сможем восстановить популяцию. Без него, мир навсегда бы потерял сотни миллионов чудеснейших созданий. И кстати о созданиях, скоро мы с тобой навестим новый Зоопарк, который строят здесь, в Ангмаре. Когда пройдет Долгая Ночь, а животные успешно переждут этот метеорологический ад в уютных камерах в бункерах Эптагона, сюда привезут сотни удивительных животных. Жирафы, зебры, бобры, львы, леопарды, снежные барсы, пингвины, буйволы, бизоны, змеи всех видов и мастей, волки, пантеры, ленивцы, скунсы, павианы, гориллы, лемуры, коалы, кенгуру и еще много-много-много кого еще. — Львы? — Джозеф поднял на меня вновь загоревшиеся глаза. — Вы правда привезете живых львов? Настоящих? — Да, семью, если уточнить. Трех самцов, Геркулеса, Одина и Перуна. Их самок, у каждого свой гарем из трех львиц, у Геркулеса это Геката, Мегара и Геба, у Одина Фрея, Фригга и Фрия, а у Перуна это Аста, Мороша и Тисса. И у каждого свой выводок львят. Так что, налюбуешься еще этими чудными кошками. Ну и так как выросли они под присмотром и среди людей, все львы которых мы вырастили — ручные… Так что и погладить сможешь. Правда мы не знаем, как адаптировать их, чтобы, когда наступит относительный мир и покой, и когда мы сможем очистить Африку от радиации… В общем мы не знаем, как сделать их дикими. Но думаю, и с этим справимся. И тогда, мои и твои далекие потомки вновь увидят эту планету в цвету… Данс вновь уловил нотки в моем голосе, нотки тоски и печали, которая накатывает на меня каждый раз, когда я вспоминаю прошлое: — Они будут вновь жить, как жили в мое время, но мир будет чище. Мы хоть и нашли метод добывать нефть пластами глубже, но… Думаю мы не будем раскрывать тайну, что нефти еще много, и хватит впрок еще нам, нашим праправнукам и их далеким потомкам. Мы адаптируем создание искусственной нефти и решим проблему с мусором и трупами, избавив мир от свалок и массовых захоронений. Кладбища станут компактными, потому что мы хотим искоренить практику земного захоронения и будем создавать крематории, а прах людей — в урнах. Это много компактнее и лучше, чем традиционные похороны. И не надо на меня так смотреть, надгробную плиту можно и в стенку вмонтировать, а тело, так вот оно, в урне, и тогда навещай сколько влезет. Мы очистим атмосферу от радиации, распыляя в облаках специальные растворы, а потом будем снимать зараженные пласты земли, очищать их, обогащать и возвращать на место, сдабривая семенами. Вновь заколосятся поля, зашумят кронами деревья… Не этого ли ты и я оба хотим? Чтобы мир стал чище? — А… А как быть с мутантами? — Кого сможем — подвергнем реверсиву. Кого не сможем — истребим. В мире нет и не будет места мутантам. Они — тупиковая ветка эволюции. Их не было, когда я ходила человеком по этой земле и не должно остаться после. Животных кстати тоже. Не хочу видеть эти порождения в возрожденном мире. Оставим пару десятков особей для зоопарков, а остальных — в утиль. У меня даже губы задрожали. В новом мире меня наизнанку выворачивает от этих двухголовых тварей. И мне поголовно не нравятся все они. Ни рад олени, ни брамины, ни ободранные лишайные шавки, ни кротокрысы, никто из них. Вся эта гадость будет уничтожена. Вздохнув и туша бычок, я пробормотала: — А на счет моего самолета… Это проект широкофюзеляжного пассажирского самолета, который называется Фокстрот Новембер. Я до сих пор фанатею от неба, Джозеф, от его возможностей, высоты, свиста ветра и безграничной свободы. Я трудилась вместе с остальными своими людьми не покладая рук, чтобы вернуть миру величие Боингов, Эйрбасов, Дугласов, Комет и других великих самолетов. И мне удалось. Это первый пассажирский самолет за двести десять лет. И он совершил первый свой рейс всего год назад. По традиции, мы дали рейсу номер и кличку. Так было принято в мое время. Рейст 1439, Бесшумная Ласточка. Что значили цифры? 14 — ровно столько ученых механиков, что рекорд для всего мира, создали нашу Ласточку с нуля. Мы имели обрывки чертежей старого мира. Но турбовинтовые самолеты меня не интересовали. Это был бы шаг назад. Мы замахнулись на реактивный самолет, на турбореактивный. И смогли. Потратили 7 лет на разработку двигателя, пройдя весь путь от самолетика Братьев Райт, до шедевра Вилли Мессершитта. И вот, вот он результат. Фокстрот Новембер. — А что значит цифра «39»? — Это количество недель. Если отмести все альфа, бета, гамма, омега и прочие вариации проектов, то конечный, Фокстрот Новембер мы строили 39 недель. Он оборудован самыми новыми системами для корректирования курса полета и курсоглиссадная система для посадки. Мы вмонтировали в него систему GRLS и она прекрасно себя продемонстрировал во время перелета из Вашингтона в Лос-Анджелес. Пилоты не сбились с пути, и прекрасно ориентировались на высоте тридцати трех тысяч футов, то есть, десяти тысяч метров. Это был первый за двести десять лет трансмагистральный перелет на широкофюзеляжном самолете. Однако я ощутила тяжесть на плече и прервалась. Данс просто вырубился, положив голову мне на плечо. Прямо как в старые добрые времена, когда я ему что-то рассказывала, а его это убаюкивало и он вырубался у меня на коленях или, как сейчас, положив голову на плечо. Устроившись поудобнее и переложив прикорнувшего друга на свои колени, я тихо промурчала слова старой песенки, глядя в ониксовое небо, что искрилось тысячами звезд: — Пройдет печаль, растают горюшко, не плачь друг мой, ведь нам не впервой, пусть сниться сон, что легче перышка, и ведет домой… Пусть ведет он нас домой…