На краткий миг

Шум. Громкий и совершенно неуместный сейчас. Глухой стук в дверь разрушает стеклянный купол сна, а острые осколки так и впиваются в голову, заставляя тихо стонать от боли. Больно, плохо и тяжело. Стук смешивается с громким и незнакомым мужским голосом, отчаянно что-то требующим. Что ему нужно? Где он вообще?.. Байрон прикладывает руку к лицу, пальцы натыкаются на очки. Он хмурится, неподатливым языком облизывая сухие губы. Во рту неприятный привкус, в голове густой туман, выталкивающий мысли. Комната перед глазами едва заметно плывет, а опора в виде кровати, на которой он со стоном поднимается, кажется такой ненадёжной. Это определенно его дом. Но как он здесь оказался? Последнее, что он помнит — чёртов бокал с вином, предложенный дьявольским мальчишкой… Крики за дверью становятся громче, а стук ещё требовательнее и чаще. Мужчина явно в отчаянии и просит… — Байрон пытается вычленить слова — просит о помощи… Самое последнее, чем бы он хотел сейчас заниматься, это помощью какому-то проходимцу. Да почему же так плохо?.. Он точно выпил всего один бокал. Может ли быть, что мальчишка что-то ему подмешал? Чёрт. Голова просто раскалывается. Держась за стенку Байрон доходит до двери, цепляясь пальцами за засов и, приложив куда больше усилий, чем обычно, наконец открывает его. Дверь с чужой помощью распахивается, а свет солнца, не преминув воспользоваться возможностью, врывается внутрь, ослепляя. Не успевает доктор сказать «гостю» хоть слово, как тот, несдержанно оттолкнув его, уже вбегает в дом. Алхимик разворачивается, собираясь возмутиться и выпроводить того прочь, как открыв рот, тут же закрывает его обратно. Мужчина не один — на его руках маленькая девочка лет четырех-пяти и совершенно очевидно, что именно ей и нужна помощь. Она одета в серое платьишко и закутана в какие-то лохмотья, но маленькие ручки так и норовят выпутаться из них. Ее почти бьёт в лихорадке, лицо покраснело, а дыхание громкое и прерывистое. — Помогите! Помогите ей! Я отдам все, что у меня есть… Только пожалуйста… — на лице немолодого мужчины застыло выражение настоящего отчаяния, глаза покрасневшие и влажные от подступающих слез. Сейчас в нем сложно узнать того улыбчивого городского кожевенника, которого алхимик порой видел в городе. А вот это растрёпанное белокурое создание на его руках, должно быть, его дочь. — Я помогу… — извлечь звуки из горла оказывается невероятно сложно, и Байрон тут же откашливается. Похоже, мужчина слишком обеспокоен, чтобы замечать такие мелочи как состояние лекаря. Он аккуратно кладет дочь на кровать ближе к изножью и склоняется над ней, боясь прикоснуться дрожащими руками. Кажется, что мир вокруг для него более не существует — только она, только эта малышка, что сейчас может умереть. — Ну же! — отец резко оборачивается. Ярость в его глазах смешивается с мольбой. Байрон окидывает взглядом его внешний вид. Даже с мутным сознанием, он ещё не потерял способность анализировать — лицо кожевенника изможденное, темные круги залегли под воспаленными глазами, многодневная щетина на впалых щеках и грязные волосы. Можно было бы сказать, что это портрет типичного горожанина, но все же алхимик видел этого человека и другим. — Как давно она заболела? — голос отдает хрипотцой, и говорить что-либо сейчас совершенно нет желания, но это мелочи. Он склоняется над ребенком, касается длинными пальцами воротника на сером платьишке девочки, слегка оттягивает его, чтобы проследить, как россыпь красных пятен с лица уходит и дальше по телу. — С неделю как, — мужчина обеспокоенно наблюдает за его действиями и реакцией в виде нахмуренных бровей. — Мы следовали тому, что говорил доктор… Ничего не помогало… Жена отговаривала идти к вам, но если не поможете вы — то кто? — он пытается заглянуть в лицо Байрону, но глаза так и возвращаются к дочери. Ей все хуже — дыхание становится совсем сиплым и прерывается сухим кашлем, тело пышет жаром, а глаза из-за полопавшихся капилляров покраснели и блестят от слез. Если даже у Байрона от этого екает что-то в районе сердца, то что уж говорить о чувствах отца. Доктор резко отклоняется — ему нужно быстрее дать девочке хоть что-нибудь, иначе будет слишком поздно. От этого движения начинает кружиться голова и опорой оказывается лишь спинка кровати, в которую тот успевает крепко вцепиться. Нельзя показывать свою слабость. Недопустимо. Требуется несколько секунд, чтобы Байрон почувствовал под ладонями деревянную поверхность стола и тяжело выдохнул. Взволнованное бормотание отца, надрывное дыхание девочки, шум крови в ушах и ни одной четкой мысли такой привычной и такой необходимой сейчас. «Какая же?..» — он беспокойно перебирает склянки, чувствует как время буквально течет сквозь пальцы, а вместе с ним и жизнь ребенка. «Вот эта!» — под очередной окрик мужчины, тот извлекает флакон с зеленоватой жидкостью, подносит открытым к носу, ощущая резкий и горький запах с последующим сладковато-приторным. Да, это оно. Уверенности в том, что лекарство поможет нет, но подавать вид нельзя. Он спасал каждого, просто не мог не спасти, и этот раз не должен стать исключением. Мысли постепенно обнаруживают порядок, раскладываются по полочкам. «Эдгар…» Где чёртов мальчишка, когда он мог бы помочь? Кажется, что дуновением ветерка чужие холодные пальцы касаются открытой кожи на шее, пуская мурашки по коже. Тут же из секундной задумчивости его буквально вырывает отец девочки, что грубо хватает его за плечо, разворачивая к себе. — Она умирает! Помоги же! Давай! — его голос буквально срывается на крик, пальцы стальными прутьями сдавливают плечо, от чего алхимик болезненно шипит, но без пререканий, одним широким шагом, подлетает к кровати. Почему?.. Почему ее состояние так резко ухудшилось? Воздух благодаря тяжёлым усилиям ещё поступает в лёгкие, но маленькая ручка, которая до этого сжимала край ткани, накинутой на неё отцом, теперь ослабла и безвольно опустилась. Карие глаза смотрят на Байрона так по-детски наивно, верят, что он сейчас ее спасет. Он ведь доктор, он ведь должен. Лекарь приподнимает ей голову, подносит ко рту склянку, жидкость касается сухих губ, мажет, стекает вниз на подбородок. Мужчина тихо ругается, подстраиваясь удобнее, пока наконец не вливает ей одно из своих зелий. Ее дыхание успокаивается, взгляд останавливается на лице алхимика и… стекленеет. Нет… Нет-нет-нет. Рука касается ее щеки, будто пытаясь привести в чувства, боже, она совсем горит… Та никак не реагирует, только карие глаза продолжают безэмоционально смотреть в одну точку. Он быстро соскальзывает на шею, пытается найти пульс, нужно уловить хоть какое-то лёгкое движение крови, хоть что-то… Ничего. — Она… умерла? — сухим шелестом голос кожевенника смешивается с тишиной комнаты. Нет? Да? Может, еще можно помочь? Байрон не может признать, что уже поздно. Но это ведь не его ошибка? Он ведь не мог убить ее? Убить своей несобранностью, неготовностью, своим плохим самочувствием и рассеянностью. Или… Нет. Это не он. Это вино, которое дал ему чёртов мальчишка… Где этот демон?! Алхимик прикусывает щеку изнутри, тяжело выдыхает, поднимаясь и уступая место отцу девочки. Смотреть на того почти больно, но кто же виноват в этой боли? Кожевенник выглядит так, будто в мгновенье постарел на десяток лет. До скрежета внутри сложно поверить в то, что собственный ребенок, секунду назад ещё живой, сейчас лежит на чужой кровати в доме какого-то проклятого алхимика и более не дышит. И нет больше этих прерывистых сиплых вдохов, сухого кашля и болезненно режущих своей чистотой карих детских глаз. Нет, эти глаза теперь стали кукольными, они больше никогда не прищурятся в улыбке, не заискрятся от радости и не заплачут. Отец сгорбился на коленях, со стоном утыкаясь лбом в лоб своей девочки. Прошло около минуты гнетущей тишины, как он резко поднялся, беря на руки дочь, и молча вышел из дома. Байрон не сказал ему ни слова. Не решился оправдаться или хоть как-то утешить. Но он ведь и не обязан был? Оглушающая тишина давит со всех сторон. Здесь не может быть такой тишины. Не должно быть. Она слишком мертвая, будто укоряющая, винящая. Не ей его судить. Руки невольно сжимаются в кулаки, дыхание учащается, Байрон чувствует, как откуда-то изнутри поднимается ярость, поглощающая разум. Не на себя, на чертового мальчишку. — Покажись! Я знаю, что ты здесь, демон! — он не помнит, когда в последний раз так повышал голос, сейчас это выглядело и правда пугающе. — Ох, ну и утречко, — тут же раздается откуда-то сбоку и сверху. Байрон резко поднимает голову, встречаясь взглядом с зависшим около его стола парнем, злобно прищуривается. — Ты… — Я? — тот удивлённо вскидывает брови, но, видя, что мужчине не до шуток, приземляется на пол и разворачивает стул так, чтобы усесться к нему лицом, сложив руки на деревянную спинку. — Почему ты не помог? — алхимик чеканит каждое слово и, не отрываясь, смотрит в темные глаза демона. — Ты не просил, не приказывал. Я лишь ждал твоих желаний. Громкий прерывистый вздох был совершенно несдержанным и с головой выдающим, что Байрон сейчас крайне раздражён. — Так спаси ее! Оживи! Ты же демон! — он взмахивает руками, обращая их к Эдгару. Мальчишке хочется в привычной манере ухмыльнуться, ответить с иронией, но это будет неверной тактикой в данный момент. Он хмурится и делает серьезное лицо. — Увы, но я, как и все остальные, подчиняюсь законам Господним. Мертвых уже не вернуть. Их души не принадлежат земному миру. — Ты… — Байрон взволнованно облизывает губы, на лице так и отражается внутренняя борьба. Рука, словно не подчиняясь его мыслям, зарывается в волосы, сжимая у корней. Он отходит в одну сторону, затем в другую — Тц… — Милая была девочка. Очень жаль, — тянет Эдгар, наблюдая за ним. — Это ты виноват, — словно придя к какому-то выводу, тот резко останавливается, разворачиваясь к мальчишке. — Я? — теперь удивление уже не притворное. Эдгар подаётся вперёд, от чего деревянный стул поскрипывает. — Ты дал мне то вино. Что ты туда подмешал? Лицо парня внезапно озаряется пониманием. — Ах, вот ты о чем, — он поднимается с места, медленно обходя стул. — Я ведь доставил тебя до дома, ожидал, что всё будет в порядке, — он снова хмурится, поднимая глаза на мужчину. — Я ничего не делал с вином. Оно правда из моих личных запасов. Я хотел как лучше, правда… Тебе же понравилось. Я делаю всё то, что может понравится тебе, — он подходит ближе почти касается края одежды, однако снова отступает, — Но… Я ошибся. Видимо, простые люди не могут справиться с такими напитками как этот. Нужно было обойтись вашим местным пойлом. Дыхание Байрона становится спокойнее, теперь взгляд полон не ярости, а лишь ледяного презрения. — Ты знал об этом… — он даже не спрашивает, а бросает как обвинение в лицо. — И все равно дал мне его. Эдгар приоткрывает рот, будто бы в удивлении, но затем расплывается в улыбке. «Догадался, значит…» — Знал. И что с того? А вот теперь вновь становится ясно, что он не просто мальчишка, а демон. Внешний вид иногда позволяет об этом забыть. А ещё тот отлично изображает нужные ему эмоции и лжет. — Девочку я все равно не убивал, — шепотом раздается в помещении. — Это сделал ты. Ты, — он вновь каким-то образом оказывается за спиной у мужчины, выдыхая это на ухо, заставляя отскочить в сторону. — А может и не ты, — он весело смеётся, наблюдая за напряжённым лицом алхимика. — Но людям эта версия будет не интересна. Кожевенник видел, как ты влил «волшебное» зелье в рот дочери, и она умерла. Вот и все. Значит, виноват ты, — парень пожимает плечами, плюхаясь на кровать и вытягивая ноги. — Кажется, теперь мое предложение о деньгах и славе становится куда более интересным, да? Тебя изживут отсюда, если отец ангелочка что-нибудь расскажет. А ведь я предупреждал, что страх легко превращается в ненависть. — Иди к черту, — шипит мужчина, в раздражении вылетая на улицу. Нужно успокоиться. Да, люди умирают, такое вообще происходит сплошь и рядом. Он не всемогущий и не может помочь каждому, это вполне ожидаемо. Только вот… это произошло впервые, и предсказать последствия от этого происшествия невозможно… Байрон медленно выдохнул, утыкаясь затылком в нагретую солнцем дверь, прикрыл глаза. Всё ведь было вполне терпимо до появления демона… — Хах… Нет, он знает, что это не так. Неведение его угнетало. Рано или поздно он бы влез не туда или разочаровался бы в жизни настолько, что захотелось бы уйти из нее. Стоит расспросить мальчишку ещё о столь многом… А сейчас лучше прогуляться, проветрить голову. Лес всегда успокаивал.

***

Ему даже не нужно задумываться, куда идти, потому что этой дорожкой он пользуется едва ли не каждый день. Примятая трава, обломанные сучки, что раньше мешали пройти — заметить, что по ней ходят не первый раз довольно легко, но кроме него самого других людей здесь никогда не наблюдалось. Лес позади дома алхимика был только его — детишек пугали, что здесь живёт страшный колдун, который обязательно затащит их в свой дом и… Бог знает, что он там с ними сделает, у людей ведь богатая фантазия. Байрон мог спокойно находится в лесу, потому что городские обходили эту зону по дуге, предпочитая искать грибы, ягоды и что бы там ни было в районах куда правее. Хотя однажды мужчина видел недалеко от той поляны, где он обычно собирал нужные ему травы, стайку детишек, но как только он подсек очередной стебель и выпрямился, те с шумом убежали прочь, по дороге потеряв одного мальчишку, который так торопился, что споткнулся о корень дерева, разбив себе коленку. О, как же тот ребенок его боялся… Это был настоящий животный страх будто перед диким зверем. Байрон не мог даже подойти к тому, потому что мольбы о пощаде перемежались с криками о помощи. Что ж, мальчишке он все же умудрился помочь, приложив примочку к его колену и заставив заткнуть рот лечебной травой, чтобы тот успокоился. Благодарности он, конечно, не получил, но оставлять ребенка на территории его леса было бы опрометчиво — кто знает, что там рассказали остальные дети, которые успели убежать? Размышляя, мужчина не заметил, как оказался у реки, и только близкий шум воды вывел его из задумчивости. Он поднял взгляд, тут же щурясь от бликов солнца, скачущих по ее поверхности. Пахло влагой и свежестью, аромат зелени смешивался с нагретой землёй и также стягивался сюда. Сквозь кроны деревьев пробивались лучи, неровными причудливыми фигурами расплываясь по траве, задевая белую макушку алхимика. Весь этот отрезок реки уже был изучен им и находился в его пользовании — набрать воды, помыться, постирать одежду. Для сушки же были присмотрены пара склоненных веток, как раз выходящих к берегу и попадающих под солнечные лучи. Особенно радовало то, что река была чистой, никаких людей, их грязи и прочего. Все это можно было обнаружить ниже по течению, но не здесь. Здесь лишь его уголок дикой, нетронутой природы. Щебет птиц, журчание воды и шелест листьев от легкого ветра — все такое лёгкое и привычное. Это успокаивает. Где-то в кронах деревьев пищат воробьи, в возмущении ругаются на чужака. Человек для них всегда представлял опасность, но в этот раз чужаком являлся другой воробей, что явно был не из стайки и права находиться здесь не имел. Но это маленькое событие никак не касается большого мира человека. Вода манит своей прохладой, обещает спокойствие и освобождение от груза мыслей. Байрон привычно оставляет одежду у берега, на выступающих корнях старых деревьев, и вскоре вода уже окружает его по грудь. Здесь это максимальная глубина — река не широкая и течение не сильное. Вода и правда холодная, но это не плохо, она должна освежать, в данный момент это то что нужно, чтобы прийти в себя. Пальцы покалывает, а дыхание перестает быть размеренным. Не покидает ощущение того, что грязь уже впиталась в кожу, проникла внутрь, что он покрыт ее с ног до головы, и очиститься от нее можно только погрузившись с головой в этот холодный омут. Байрон смотрит на свое колышащееся неровное отражение, погружает ладони в воду, буквально в себя, а затем запускает их в волосы, приглаживая их. Вдох, он отклоняется корпусом назад, откидываясь на водную поверхность и погружаясь под нее. Конечно, он не мог видеть, как беспокойно оторвавшийся от стайки воробей перескочил в это время с одного конца ветки на другой, посматривая своими черными глазами-бусинками. Вакуум в ушах. Вода обволакивает всё тело, холодно и удивительно спокойно. Может, вот оно — то, спокойствие, что он искал? Никаких волнений, проблем и гнетущих мыслей, лишь бесконечное спокойствие. Может ли счастье быть в буквальном слиянии с природой? Остаться, забыться, раствориться в течении реки времени. Хочется открыть глаза, посмотреть на то, как солнечные лучи преломляются о воду, пытаясь достигнуть дна, как цвет неба заменяется бесконечной синевой. «Абсолютное вечное спокойствие». В голове внезапно возникает образ мертвой девочки, ее кукольное лицо, безжизненный стеклянный взгляд, направленный только на него, а затем она вдруг улыбается, так знакомо, так по-дьявольски, будто эту улыбку сорвали с одного человека и пришили к другому. «Это твоя вина», — скрежетом раздается из чужого рта. Мужчину охватывает внезапный страх. Он делает резкий вдох — внутрь тут же попадает холодная вода. Мозг поддается панике, заставляя терять опору, путать верх и низ, заставляя захлебываться. Встать бы, просто выпрямиться, и все будет хорошо, но почему-то не выходит, будто вода всеми силами противится этому. Внезапная цепкая хватка на плече — и верх находится с неожиданной лёгкостью. Звуки взрывной волной врываются в черепную коробку, сбивая с толку. Он давится воздухом, пытаясь откашляться и прийти в себя. — Не вздумай так рисковать душой. Она завещана мне. Байрон давит позывы кашля, спешно стирает с лица воду, зачесывая мокрые волосы назад. Пара прядей липнет ко лбу, капли стекают по губам и ниже, теряясь в бороде. — Ты… — получается потрясенно и полувопросительно. Мужчина был уверен, что чёртов мальчишка точно за ним не пойдет. Он слишком привык к тому, что это место принадлежит только ему. Эдгар молчит. К удивлению, он даже не улыбается, просто стоит в воде, что доходит ему почти до ключиц. Он не снял одежды, и на ней теперь четко видна граница, где река коснулась ее, отяжеляя и пробираясь к телу, чтобы утащить в холодные объятия. — Я не… Кгх… Что… Зачем ты пошел за мной? — мужчина в очередной раз стирает капли с висков, хмурит влажные брови и отступает на пару шагов, чувствуя, как течение противится этому. — Я теперь с тобой связан, старик. Твоя жизнь — моя забота. Не вздумай уйти из нее, раньше, чем выполнишь условия сделки, — взгляд Эдгара серьёзен, он вообще не обращает никакого внимания на окружение, будто бы сейчас стоит не посередине реки, а на каком-нибудь ровном зеленом лугу. — Я не собирался здесь умирать, — фыркает тот, ежась от лёгкого ветерка, лизнувшего плечи. Парень молчит, а затем также молча разворачивается, начиная пробираться к берегу, но на выходе все же бросает: — Я представлял тебя немного… иначе что ли… Но в целом мне нравится, — не удерживается он от ироничных комментариев. Мужчина нервно облизывает бледные от холода губы, хотя к лицу в это время приливает жар. Не то чтобы он как-то смущался наготы, но вот подобных комментариев — да, пусть их и говорит демон.

***

Спустя пару минут они оба сидят недалеко от берега возле разведённого Эдгаром костра. Парень так и не снял мокрую одежду — сказал, что не чувствует холода, как люди. Байрон же не мог оставить мысль о том, что мальчишка может высушить их одним движением пальца, но по какой-то причине предпочитает этого не делать. Мужчина же вновь был облачен в те вещи, в которых пришел, отказавшись от предложения создать демоном новые. — Впервые не смог кого-то спасти? — неожиданно произносит парень, спокойно смотря на алхимика, пока в его глазах отражаются отблески огня. Хотя нет, они были там всегда — адское пламя, в котором скачут черти, только теперь это было куда заметнее. — Так бывает. Люди имеют свойство умирать, — выдыхает он со смешком. — Хрупкие, несовершенные создания… — понять говорит ли он искренне невозможно, Байрон и не пытается это сделать. — Но при этом они хотят мнить себя всемогущими… Почему ты думаешь, что обязан был вернуть ее к жизни? Ты не Бог и не тебе решать, кому суждено умереть. И снова эта удивительная схожесть всех людей — они видят себя лучше и совершеннее других тварей, населяющих мир. И почему? Потому что получили способность мыслить — искру, связывающую их с Создателем? Да, они могут мыслить, в этом их счастье, но в этом же их проклятье… Разум заставляет стремиться и страдать. Эдгар разглядывает задумчивый профиль алхимика. Очевидно, что тот жаждет понять мир, осознать смысл и свое место в нем, но бессилен в своих попытках, от того и несчастен. Хорошо тем, кто довольствуется лишь поддержанием жизни в теле. Таким нужно беспокоиться лишь о том, что есть, где спать и как не мёрзнуть, таких проще всего убедить и забрать душу, но, увы, та до обидного мала и почти пуста. Куда тяжелее с теми, чей дух рвется к познанию, но так же и интереснее. — Что там… после смерти? — повернув к собеседнику голову, тихо интересуется алхимик, в который раз отвлеченно поправляя рукава рубашки. — О, выбор небольшой: рай, к которому так стремятся люди, там тепло, светло, постоянно звучат молитвы, а главное наслаждение в том, чтобы восхвалять бога. На деле же ты будешь лишь бестелесным сгустком энергии, потому что земная оболочка… отягощает, — парень говорит все это как-то пренебрежительно, жестикулируя круговыми движениями кисти. — Есть ад, где твое тело все еще будет при тебе, чтобы ты мог чувствовать все страдания, которые заслужил при жизни. Там весело — крики грешников, запах горящей плоти, кровь и боль, — он незаметно косится на Байрона, но у того это не вызывает выраженных эмоций. Парень меняет тон на более непринуждённый: — Но тебя ждёт другое, и по мне так это даже лучше, чем жариться в аду. Тело, душа — все будет моим, — рука непроизвольно сжимается в кулак, словно он уже заключает мужчину в цепкую хватку. — Вечный раб… Хотя людям не привыкать быть «рабами божьими». Эдгар поднимается, потягиваясь, бросает взгляд на течение реки, сейчас оно такое же беспокойно-бурливое как и состояние Байрона. Демон это чувствует. Чувствует также как и то, что этот страх не безосновательный — люди в городе не примут смерть ребенка, им нужен виновный. И человек на роль виновного был найден задолго до всего произошедшего.