Слуга дьявола.

11 января 2021 год

      Изобрёл бы кто машину времени да переместил все человечество на пару-тройку веков назад, когда утро начиналось с яркого солнца, запаха свежей, чистой природы и отдалённо кричащего где-то в глубинах деревеньки петуха. Тогда бессовестное животное можно было бы просто зарезать, а сейчас вышвырнуть орущую под ухом машину в окно, прямиком на кипящую бензинным запахом улицу, было бы как минимум жаль. Себя жаль. Слишком дорого обходится в нынешние времена новомодная техника. Правда, бездонная пропасть сновидений настолько глубоко затянула сознание, что даже истошный звон коробки на прикроватной тумбе не в силах была до конца выполнить свою основную функцию.       Разбудить утром понедельника человека, на рабочем столе которого беспорядок умоляет дать время отдыха, равносильно объяснять глухому, что он притворяется.       Худощавая рука показалась из-под подушки, нащупывая источник звука пальцем, а, вместе с тем, задела костяшками стакан чистой воды. Тот бы разбился вдребезги, упав с самого края, если бы деревянный, потрескавшийся пол вообще можно было таковым называть. Сплошная гниль, проросшая из почвы сквозь старый фундамент сыростью — настолько рыхлым он был, что ноги проваливались к соседям снизу. Зато пушистый коврик цвета беж отлично скрывал жестокую реальность, да и приступ отвращения помогал смягчить.       — Семнадцатая Кёркдейл стрит вызывает… — защебетал высокий голосок вперемешку со звоном будильника. — вижу неопознанный объект, приём, навожу прицел и…       Представьте себе: вы стоите на одной стороне батута, и кто-то прыгает на другой его край — как далеко и больно вы улетите? Сравнить выстрел мужского тела в потолок можно было только с этим.       — Вы совершили ужасное преступление, Мистер Бартон, каковы ваши оправдания? — запрыгала девчонка по подушкам, как лань, самопроизвольно ищущая смерти.       — Без адвоката давать показания не намерен… — сонный голос вырвался из объятий тёплого постельного белья, растворяясь в уличном шуме.       — Ваш адвокат мёртв, как вы на это смотрите?       — Отстань, я сплю…       После этих слов, кажется, виновницу пробуждения должно было смыть из спальной комнаты, но время уже было позднее, и лишние минуты сна поставили бы под угрозу последние двенадцать лет жизни молодого человека. Спрыгнув с кровати на пол, девчонка распахнула тяжелые, серые шторы, позволяя холодному зимнему ветру проникнуть в комнату, затем схватила со стола два идеально заточенных карандаша и принялась долбить ими по изголовью кровати, пискляво напевая идиотскую песню, которой местная шпана любила пугать старушек. Но голова на подушке даже не пошевелилась, мало того, мотив будто убаюкивал, отчего пришлось переместиться своеобразными барабанными палочками с деревянной основы на затылок непослушного жителя квартиры.       — Оскар, ну правда, вставай уже… — разомкнув веки молодого человека пальцами, девочка дунула в самый зрачок и отпрыгнула от греха подальше. — без пятнадцати шесть, ты опоздаешь…       — Я никогда не опаздываю…сколько?!       Двадцать один год назад, на самом деле, он опоздал в первый и последний раз. Появился на свет в 00:01 первого марта. А так дата рождения вышла бы красивой — 29 февраля, но, видимо, не судьба было ему стать особенным — он и без того отличался от здоровых людей и параноиков примерно на одинаковый процент. И понятие «прийти не вовремя» осталось в стенах роддома, где он сейчас будто бы очутился снова, выпрыгнув из одеяла в чем мать родила.       Проорав спросонья мелодию будильника, босой ногой Оскар наступил в разлитую по полу чистую воду, схватил все ещё орущую машину в руки, чтобы точно убедиться в том, что назойливая муха с растрепанной блондинистой шевелюрой не просто так жужжала над ухом. Но нет, действительно до выхода из дома оставалось пятнадцать, а теперь уже и четырнадцать минут, и парень швырнул будильник на кровать, выбегая из помещения.       — Оболтус. — фыркнула вслед девчонка, вприпрыжку догоняя старшего брата.       В этой семье все было в идеальном равновесии — один молодец, другой — обязательно идиот. Кто из них кем именно являлся, они ещё не решили, во всяком случае, часто менялись ролями, и по утрам вторую занимал именно старший член семьи. Хотя было странным видеть Оскара таким несобранным, обычно в это время он уже возвращался с утренней пробежки с бумажным стаканчиком свежего кофе и содранными носами кроссовок.       — У нас есть хотя бы хлеб? — возник голос с другого конца квартиры, а за ним и грохот падения чего-то тяжелого. Возможно даже человека.       — У нас есть все для хлеба, кроме…муки, яиц и…ничего нет, в общем.       — Ладно, я зайду сегодня в супермаркет.       — Давай я, м?.. — подозрительно умоляющее детское личико вылезло из-за угла, строя щенячьи глазки, а за ним показалось и тело, переминающееся с ноги на ногу.       — Опять побежишь к тетушке Роузи за ватой? — прищурившись в надежде услышать правду, Оскар наполнил большую кружку кипятком, перемешивая чёрный кофе.       — Ну, может быть… — промямлила девчонка, хлопая ресничками. — мне нужно совсем немного для плюшевого зайца. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       И как вообще можно было отказать такой умоляющей просьбе. Всего два фунта, и ребёнок доволен несколько ближайших недель, пока одна из немногочисленных игрушек снова не растреплется.       — Хорошо, только не больше двух фунтов, Холли, у меня пока нет других денег.       — Все-таки когда-нибудь ты купишь мне ту куклу…       В пышном коралловом платьице с парой изумрудных, конечно, искусственных камней и огромными зелёными глазами. Загнанную в угол прилавка коробку Холли заметила совершенно случайно пару месяцев назад и с тех пор безустанно говорила о ней, как о своей самой заветной мечте. Словно пластиковая девочка, совершенно пустая внутри, в отличие от Холли, была способна стать для потенциальной хозяйки единственным верным другом. И кто там говорил, что друзей за деньги не купишь? Огромные деньги. Стоила она все состояние Оскара, и то если бы он был членом королевской семьи, и возможности купить ее не было даже на прошедшее недавно Рождество. Тогда все деньги ушли на коммунальные услуги, а в качестве подарка младшей сестрёнке досталась общипанная елка с соседнего двора.       Стыд внезапно подобрался к самому горлу, вынуждая парня опустить голову и скрыть глаза. Сколько раз он обещал когда-то купить ее, чуть ли не клялся однажды прийти домой не с пустыми руками, сделать приятный сюрприз — каждый раз что-то обязательно шло против. И так было всегда и во всем — похвастаться чем-то новеньким, свежим, а тем более дорогим, ни он, ни его сестра не могли.       — Обязательно куплю, Холли, клянусь. — присев на корточки перед девочкой из-за большой разницы в росте, Оскар чмокнул ее в нос и продолжил пустой завтрак.       — Кстати, мы с Дэйвом сегодня идём в библиотеку Сиденхэма, — протягивая брату коробку с сахаром, замялась Холли. — пустишь?       — Это тот самый, который неделю назад назвал тебя ирландской устрицей? — ухмыльнулся Оскар, вспоминая горькие слёзы сестры.       — Он уже попросил прощения.       — И ты, конечно, его простила?.. — что другого можно было ожидать от одиннадцатилетнего ребёнка. Особенно от такой непоседы, как она.       — Все мальчишки обзываются, когда влюблены. — заявила маленькая леди, вздергивая подбородком.       — Допустим, я никогда не обзывался.       — Ты просто никогда не был влюблён.       Она была так права и так ошибалась в то же время. Любовь для Оскара — понятие широкое, бескрайнее, кажется, как вселенная вовсе, о глубинах которой никто до конца четкого представления не имеет, и он тоже, да и не интересовался никогда астрономией. И любовью.       — Холли, послушай, — убедительно громко поставил кружку на стол. — я переживаю за тебя, солнце. Мало того, что наш район вчера внесли в список особо преступных, так ещё и ты ходишь не пойми, с кем, куда-то.       — Миссис Адамсон хорошо знает его родителей…       Та самая женщина, что больше пятнадцати лет отслужила в местной полиции, и только после ее ухода из самого центра Сиденхэма с клумбы пропала ромашка. Хотя в ее пенсии тоже были свои плюсы — за последние несколько месяцев она по-настоящему сошла с ума.       — В таком случае, пока я не поговорю с ней, ты никуда не пойдёшь! — строго отчеканил Оскар, удаляясь в сторону ванной комнаты. — и не забудь, что у тебя через пару дней экзамен в академии.       — У тебя тоже, между прочим, — показав язык и обиженную гримасу в спину брату, Холли, в добавок, швырнула в него мягкий тапок. — через пару часов.       — Сегодня в половину седьмого репетитор!       Квартирка на втором этаже старого жилого дома больше смахивала на комнатушку самой простой коммуналки. Крохотная кухня, три на три метра, где с трудом можно было разойтись боками двум людям, переходила сразу же в прихожую. Никакой тебе гостиной, телевизор висел над кухонным столом, и то, в темноте его можно было легко перепутать с обычной дырой в стене — до того маленьким он был. Только два года назад удалось выбить комнату соседской квартиры по случаю переезда Холли, тогда общая площадь немного увеличилась.       И это было прекрасно! Серые стены покрывали обои с геометрическим рисунком, вышедшим из моды лет тридцать назад. Пожелтевшие от старости листы кое-где отошли от стен, и маленькая Холли, когда только начала обживаться, прилепила свисающие куски на законное место своими яркими рисунками. Сначала на синюю изоленту, совершенно не сочетающуюся по цвету с остальным интерьером — потом уже где-то раздобыла двусторонний скотч. Даже деревянные полки, что держались на ржавых гвоздях, торчащих в разные стороны, украсила лентами-оригами радужного цвета, ассоциируя обстановку с жизнеутверждающей радугой в дремучем лесу. Повсюду висела цветная бумага в форме птичек на белых нитках, будто те были живыми и летали по мрачной квартире, а, вдобавок, часто включала на телевизоре передачу про живую природу, заставляла Оскара с закрытыми глазами встать посреди комнаты, поднять руки вверх, чтобы те касались неживых ласточек, и представлять, будто они гуляют в сказочном парке.       С ее появлением в квартире возникла жизнь, которая прежде существовала разве что в виде старшего жителя, а теперь даже оранжевый горшок с живой орхидеей давал понять, что кислород в этом местечке не искусственный.       Вылетев из ванной комнаты, Оскар как обычно долбанул дверью о стену, попадая металлической ручкой точно в приклеенную тряпку. На случай таких моментов, чтобы не пробить дыру насквозь. Полотенце улетело в сторону, за ним и тапки, а тело буквально запрыгнуло в идеально выглаженные брюки.       — Трусы…       Нет, назвать Оскара недоумком нельзя было хотя бы потому, что он все-таки был человеком образованным, но, конечно, со своими склонностями. Сегодня был, пожалуй, первый день за последние несколько лет, когда Оскар вел себя несвойственно ему же: мало того, что опаздывал, так ещё и про банальные вещи совершенно не думал — голова была занята другим. Хотя приехать он должен был как минимум к десяти утра, но его математически устроенный мозг посчитал, что переступить порог академии будет лучше в половину девятого — как и в обычные дни занятий. Справившись с одеждой, Бартон рванул к стулу, хватая с него кожаный портфель и запихивая внутрь документы, необходимые для экзамена. Благо все уместилось — создавалось впечатление, что чёрный чемоданчик не имел дна, оттого туда хотелось спрятать расстроенный рояль Миссис Адамсон, от которого голова болела уже третий день подряд.       И, конечно, без внимания не остался и внешний вид, убедившись в идеальности которого, молодой человек натянул на нос очки с маленькими круглыми стёклами и метнулся к выходу.       — Я ушёл! — прежде чем захлопнуть дверь, Оскар заглянул в комнату к Холли и обнаружил ее спящей в обнимку с плюшевым зайцем. Тем самым, которому срочно требовалась реанимация, как и ногам торопящегося парня.       Преодолев две лестницы фактически двумя шагами, Оскар проехал пару метров на пятках скользящих ботинок, влетев в железную дверь, и, наконец, оказался на улице. Погода и правда держалась не самой приятной, хотя для середины января температура воздуха была чересчур высокой. Около двух градусов, плюс-минус, такого тепла не было примерно с середины октября. Серые тучи, низко повисшие над крышами не многоэтажных домов, предупреждали о возможном снегопаде, что, только коснувшись мокрой земли, тут же растает. Да и в целом для Лондона такое состояние природы было обычным — серость вокруг разбавляли разве что рождественские гирлянды между столбами электропередач и украшенная в центре улицы высоченная ель. На что, кстати, тоже пришлось собирать деньги.       — Доброе утро, Мистер Эванс! — перепрыгивая сразу через две ступеньки, Оскар распахнул низкую, кованную калитку и заметил возле дороги пожилого соседа.       — Оскар! Как хорошо, что я тебя встретил! — заулыбавшись во все тридцать два, мужчина пожал парню руку, тут же хватаясь за голову. — ты не представляешь, какой кошмар творится! Ужас! Да ещё и где?! У нас — в самом сердце Лондона!       О чем говорил старик, догадаться было сложно. Он часто любил преувеличивать, особенно когда орал на всю улицу о том, что бессовестный почтальон опять задерживается на двенадцать секунд. Да и времени сейчас на выяснение не было — автобус вот-вот должен был приехать на ближайшую остановку.       — Что стряслось, Мистер Эванс? — вежливо улыбнувшись соседу, Оскар сделал максимально заинтересованный вид, сам одним глазом поглядывая на расписание транспорта на экране мобильника.       — Беспредел и коррупция! — крикнул мужчина так, что с проводов слетели птицы. — я вчера звонил в управление, чтобы наконец-таки разобраться с безопасностью нашего района, и, знаешь, кого они нам поставили вместо Миссис Адамсон?!       — Ни за что не догадаюсь, кого же?       — Тома, сына Майкла Вуд! Как так?! — бедный старик начал мотать головой, что-то шепча самому себе под нос, пока Оскар, проживший в Сиденхэме больше пяти лет, старательно вспоминал, о ком вообще шла речь.       — Чем же он вам так не угодил? — замечая движение на другом конце улицы, парень зашагал в сторону остановку, вынуждая старика отчаянно плестись за ним.       — Как чем, Оскар, ты что, тоже из этих? — прищурился Эванс, в ужасе отшатываясь в сторону.       — Из каких это этих?       Вот-вот мозг бы уже взорвался от количества информации, хотя, благо, вспомнил того самого Тома, искренне не понимая, с чего вдруг рыжеволосый громила пришелся Мистеру Эвансу не по нраву в качестве кандидата на главное место в полицейском участке.       — Из наркоманов ваших, бессовестных! — возмутился мужчина, проясняя голову соседа. — весь в рисунках, ужас! Да он сам на преступника похож, такого не жалко будет отправить в северную часть страны!       — Мистер Эванс, если он так выглядит, не значит, что сам нанесет вам вред, в самом деле, — улыбнулся Оскар, роясь в карманах в поиски карты для проезда. — к тому же, вы и сами понимаете, в нынешней обстановке Сиденхэму нужен хоть кто-то в униформе.       — Ну, это да… — задумался мужчина, крутя в руках конверт. — Оскар, ты не мог бы снова выручить меня?       — Письмо?       — Да, я сам не доеду, а мне очень надо, — протянув конверт парню, Мистер Эванс склонил голову. — надеюсь, на этот раз она мне ответит.       — Я отвезу, не переживайте, — по-доброму улыбнувшись, Оскар убрал конверт в портфель и зашагал в сторону подъезжающего к остановке автобуса. — простите, Мистер Эванс, сейчас мне нужно бежать.       — Опять в свою академию едешь? — ухмыльнулся старик, махая соседу рукой. — у вас же закончилась учеба две недели назад, если мне память не изменяет…       — Сегодня решающий экзамен! — прыгая в двери, прокричал Оскар в ответ. — до встречи!       — Удачи тебе!       К большому сожалению, Мистер Эванс был больным человеком. Два года назад его жена попала в больницу в воспалением лёгких и буквально на следующие сутки скончалась. Это стало большим потрясением для всего Сиденхэма. Она была бодрее многих молодых ребят, торговала цветами на центральной улице и полученные деньги отправляла в местную больницу и дом малютки. Видно, бог действительно забирает лучших, потому что за всю свою жизнь она не совершила ни одного греха — это знали все. Да и дети их, повзрослев, бросили любящих родителей на произвол судьбы и разъехались в разные страны. Даже так и не узнав, что их матери больше нет.       И мистер Эванс остался совершенно один в этом многолюдном мире. Первые три месяца к нему невозможно было подойти. Он и вовсе практически не выходил на улицу, разве что в магазин, и то это происходило пару раз, а чем он питался остальные дни, было неясно никому. Потом стал вести себя странно — когда с трудом начал появляться на людях, мог разговаривать с пустым местом рядом с собой, будто с ним под руку шла его жена. И все жители небольшого района старались обходить свихнувшегося старика стороной.       Все, кроме тех, кто понял его и принял таким, каким он стал.       Оскар и Холли — вот, кто заменил ему семью. Старший всегда помогал с деньгами, отдавал последнее, что имел сам, на лекарства, продукты и прочие мелочи, лишь бы старик потихоньку жил свою жизнь. А для Холли Эванс стал фактически дедушкой. Именно Мистер Эванс и помогал ей наполнять плюшевые игрушки ватой, мастерил ей шкатулки и водил в ларек за мороженым, а она, взамен, готовила ему пирог по рецепту его жены. И со временем он немного пришёл в себя, по крайней мере, стал жить так, как жил раньше.       В прямом и переносном смысле.              Он считал, что его жена жива, просто уехала куда-то ненадолго, и возвращаться в ближайшее время не намеревалась. А он каждый четверг отправлял ей письма, не указывая адрес — просто передавал конверты Оскару с просьбой доставить до почты, а тот, конечно, складывал их в портфель, а вечером прятал у себя дома.       Рука не поднималась выкинуть их в мусорный бак.       Потому что у Оскара было большое сердце, хоть и мало возможностей из-за финансовой ситуации и отсутствии времени, но он старался.       Слишком чистый для этого мира.       С отполированными чёрными туфлями, на которые обратил внимание каждый сидящий в автобусе. Ехать от Сиденхэма до академии было несложно, особенно если хорошо знать точное расписание транспорта. Сначала один автобус, дорога на котором занимает около двадцати минут, потом пешком через Тауэрский мост, и ещё столько же минут на следующем автобусе. Даже владельцы автомобилей могли позавидовать ему, потому что на машинах добираться было дольше. Да и возможности рассмотреть окрестности Оскар никогда не лишался.       Только не сегодня. Сегодня на колени упал белоснежный, помятый лист с нотами, и начался обратный отсчет.

***

«ROYAL ACADEMY

OF

DRAMATIC ART»

      Первое, что бросается в глаза на фоне старинных серых зданий, в рождественское время завешанных блестящей мишурой. Каменная плита с отколотыми кое-где местами, кажущаяся издалека порталом в мир искусства. Два человека, стоящие по бокам от выколотой надписи, держат над головами театральные маски, как бы ещё раз твердят прохожим о предназначении огромного здания. Только от силы пару лет назад его удосужились покрасить, а, если быть точнее, просто подправить совсем потрепанные временем стены и поменять окна на более новые и абсолютно не подходящие под общий стиль академии. Тот самый, кажущийся истинной архитектурой Лондона, сохранившийся ещё со времён Герберта Бирбома Три — английского актера, театрального педагога и основателя академии.       Это место стало для Оскара вторым домом, если даже не первым, и он с особой гордостью носил звание ее студента.       При ней также имелась и обычная школа с гуманитарным уклоном для тех, кто с раннего детства мечтал связать свою жизнь с актерским мастерством или же музыкой. Соседнее здание, соединенное с основным перекинутым над небольшой территорией мостом. Именно там и училась Холли, мечась от барабанщицы до актрисы и обратно. Все-таки в одиннадцать лет сложно было определиться с выбором на всю оставшуюся жизнь.       Ненужные мысли крутились в голове, отвлекая от главной цели, пока нога не переступила порог входа в здание. Оскар знал планировку наизусть, мог ориентироваться в многочисленных коридорах вслепую, оттого сейчас, повторяя уже и так вызубренные на зубок ноты, спешно шагал по направлению к стилобату.       А руки отчего-то дрожали — то ли холодно было в подземной части здания, то ли…страшно? Нет, определённо, Бартон не знал, что такое внутренняя паника, особенно перед экзаменом. Каким бы он ни был, насколько рискованным или с новой комиссией — в голове не укладывалась даже мысль о том, чтобы тратить время и силы на волнение, а сейчас… Сейчас необъяснимая тревога овладела мозгом настолько, что Оскар в задумчивости прошел мимо нужной двери, благо, вовремя заметил это и спиной вернулся обратно, нервно приоткрывая щелочку.       — Доброе утро! Мистер Картер на месте? — привлекая внимание девушки, сидящей на краю стола, поинтересовался парень, заранее зная ответ на вопрос.       — Да, у себя. — отчеканила она, закидывая ногу на ногу.       Типичная практиканта, вышедшая на работу только потому, что ничем другим заниматься не хотелось. Проще всего было так и сидеть на дубовом столе, болтать ногами и произносить одну и ту же фразу каждому пришедшему. Таких Оскар не понимал совершенно, но не его дело было вдаваться в подробности чужой жизни, поэтому он, улыбнувшись даме, распахнул старую железную дверь.       И тут же с головой его накрыло облако колючих опилок, вылетающих из-под громадного черного рояля.       — Кого там опять… Оскар! — послышался голос за массивным облаком пыли, и лицо, вылезшее наружу, скривилось, прежде чем чихнуть. — какими судьбами?       Да так чихнуть, что и сам мужчина отпрыгнул в сторону, своим телом разбивая чёрную тучу, и Оскар, зажмурившись, вжал шею в плечи.       — Будьте здоровы, Мистер Картер!       — Да куда уж мне, эх… — седовласый мужчина покачал головой, устало присев на табуретку.       Картер был, пожалуй, самым древним человеком академии и, судя по его рассказам, застал еще основателя академии. И откуда в нем только бралось столько сил и энергии, не знал, кажется, даже он сам, но каждый божий день ровно в семь часов утра приступал к своим обязанностям. Оттого и помимо диких болей в коленях заработал искривление позвоночника, но работу не пропускал — на все уговоры лечь в больницу и наконец-то вылечить проблемы крутил пальцем у виска. Эдакий фанат своего дела даже рождественскую ночь провёл в мастерской, и не потому, что сроки горели, а директор уже чуть ли не пенделями гнал работника быстрее закончить реставрацию богом забытого рояля, а потому, что сам Картер горел желанием сделать из старого, уже никому не нужного инструмента, простоявшего на чердаке больше пятнадцати лет без дела, самую сладкую вишенку.       — Что там у тебя? — потерев нос, спросил мужчина. — что-то с инструментом?       — Да, я пришёл забрать его.       Глаза старика поползли вверх, прежде чем он почесал затылок, задумчиво оглядываясь по сторонам, пока Оскар, рассматривая помещение, машинально выискивал свой инструмент среди десятков других.       — Пф, шутник что ли? Или больной… — самому себе прошептал Картер, вставая со стула. — в каком смысле забрать, Оскар? Тебе нужна вторая скрипка?       — Нет, почему же, — ненавязчиво пожал плечами Бартон. — мне нужна моя, первая и единственная. Я же отдавал вам ее на прошлой неделе в четверг, кажется.       — Н-да…отдавал, — все ещё с подозрением на паранойю, мастер приоткрыл железную дверь. — куколка моя, зайди-ка на минуточку.       Скорее всего из-за количества работы, уж тем более после окончания учебного полугодия, Картер вёл себя странно, что Оскар тут же подметил, внимательно наблюдая за происходящим. Та самая девушка со стола вошла в помещение, стреляя глазками в сторону студента, и выгнулась чуть ли не дугой, выставляя прелести на показ.       — Да, мистер Картер, вы что-то хотели? — нелепо хлопая ресничками, нахмурилась она.       — Скажи мне, ты же вчера списала инструмент Оскара Бартона? — прищурился мужчина.       — Да, он заходил вчера около пяти часов, вроде бы. — гордо заявила мадемуазель, будто бы продала ему эту скрипку за миллион фунтов стерлингов.       Теперь не по себе стало не только Картеру, начавшему считать Оскара больным, но и самому Оскару, вслушивающемуся в разговор. Хотя информация доходила как-то слишком медленно, потому что по крутым извилинам бегали друг за другом выученные ноты, оттого он все ещё мялся в стороне.       — Тогда я не понимаю, в чем дело, — пожал плечами Картер, поворачиваясь. — Оскар, ты…       — Я не мог вчера забрать скрипку, я был у родителей… — промычав самому себе под нос, Оскар вскинул голову, округляя глаза.       — Ну, так не вы же забирали. — ухмыльнулась девушка, словно издеваясь.       Да, факт и правда на лицо смазливой блондинки, уверенной в том, что она даже больше молодец, чем может себе представить. Только вот Оскар, переваривая информацию в голове, никак не собирался принимать происходящее, как что-то… Даже не понятно, как что!       — Что?! — воскликнул Бартон, хватаясь за сердце.       Невозможными можно было представить только две вещи: Бартон забудет надеть часы или потеряет свой инструмент. Самое дорогое, что у него есть, самое важное, как аппарат искусственной вентиляции лёгких, музыкой которого он дышит. Потерян. Не по его ошибке.       — Так, спокойно! — тут же спохватился Картер, а девушка, с ужасом подглядывая за Оскаром, как можно скорее сделала ноги. — давай я пока дам тебе другую скрипку, а сам постараюсь выяснить, кто мог…       — Нет! Это невозможно! — перебив мужчину на полуслове, Бартон схватился за голову, отважно мотая ей из стороны в сторону.       Не верил в происходящее, и теперь, кажется, убедился, что за странное предчувствие изнывало в организме по дороге. Его скрипка неизвестно где да ещё и накануне экзамена, на который уже стало попросту плевать, главное, инструмента нет на месте. В его руках, в чехле, дома — да где угодно!       — Оскар, постой же! — крикнул Картер внезапно, когда Бартон сорвался с места, молниеносно выбегая из мастерской.       Голова пошла кругом, нет! Она слетела с шеи и покатилась вперёд своего владельца, цепляясь за напольные выступы и разлетаясь в лохмотья. Абсолютное непонимание, что делать дальше, как пойти на экзамен, как вернуть инструмент, как?! Широкими шагами удаляясь куда-то вперёд, Оскар не видел перед глазами ничего, кроме застывшей в памяти скрипки и его же собственных дрожащих рук. Никогда он даже представить себе не мог, что можно так просто лишиться самого важного в жизни, а сейчас бежал вперёд, не замечая ничего вокруг, будто там, в конце коридора, у стены его будет ждать знакомых потертый чехол. Но впереди только человеческие тени, как черти, ехидно пляшущие от совершенной радости.       — Опачки, а кто это у нас тут? — разнесся наигранно высокий голос на весь коридор. — заплутал, дружок?       Толчок широкой ладони пришёлся меж лопаток, отчего на миг перехватило дыхание. Но он не остановился.       — Не слышит что ли… Эй! — высокий парень схватил Оскара за плечо, дергая на себя, резко остановил на месте. — перепонки продал или забыл про должок?       Опустив голову, Бартон попытался пройти дальше, но со всех сторон, в узкий круг, его окружила шайка. Рослые парни в одинаковой униформе с ядовитыми ухмылками, не предвещающими ничего хорошего.       — Вы чего пристали-то к нему, а? — бросил рыжеволосый, хватаясь за голову. — ай-ай-ай, наш малыш уже расплатился. Кстати, Ос, удобные струны…для шторки в моей ванной!       Громкий хохот компании разнесся эхом по пустому коридору, вонзаясь в самой мозг виновника торжества. Как пощечина, внезапно отрезвили чужие слова Оскара, уставившегося на одногруппника и в ужасе, и в удивлении. Да, впрочем, он догадывался, кто бы мог так поступить, прекрасно понимая, что сделать ничего не сможет уж точно. Но сейчас налитая кровью рожа бесстыдно ржала ему прямо в лицо, перекрывая возможность адекватно соображать.       — Где моя скрипка?! — воскликнул Бартон, и одноголосый смех медленно поник.       Сделал бы он вообще так когда-либо? Нет, даже подумать себе не мог, чтобы так просто повысить голос на кого-то, тем более, Фрэнка. Пойти против того было равнозначно подписать смертный приговор и внизу ещё оставить заметку с завещанием, предназначенным этому рыжеволосому дьяволу. Из-под земли достанет ведь.       — Воу, у нашего Оси есть зубки?.. — ухмыльнулся Фрэнк, делая твёрдый шаг к Оскару. — а ты не боишься, что тебе твои же зубки засунут в задницу?.. Или там все место занимают зачетки с отличием?       — Ну уж лучше зачетки с отличием в заднице, чем вялый член папаши во рту, — ещё одна попытка отстоять права… — как дела дома, Фрэнк?       … увенчивается успехом только в том случае, если говорит не Оскар.       Оскар округлил глаза в ужасе, едва роняя рванный вздох, когда плечи Фрэнка расправились в мощную скалу, и на лице проскользнула ядовитая улыбка.       — Вы тоже слышали где-то писк? — ухмыльнулся он, разворачиваясь на сто восемьдесят.       Но ловкое движение острой коленки, и парень согнулся пополам, кряхтя и жмурясь, оказываясь захваченным рукой в области шеи.       — Я тут, Фрэнк, здравствуй, — улыбнулась девушка соблазнительно, крепко удерживая чужую голову на уровне своего лица. — шалишь?       Фрэнк, конечно, попытался выкрутиться из хватки, но оттого ещё сильнее затрещали шейные позвонки, острые ногти впились в кожу, не оставляя шанса ни на малейшее движение из-за пронзающей боли.       — Пусти, больно же! — заныл парень пониженным голосом, извиваясь всем телом.       — Ты не ответил на мой вопрос.       — Он первый начал! Как маленький ребёнок начал оправдываться, сваливая всю вину происходящего ранее на Оскара, который уж мало того, что обалдел от страха за свою жизнь, так теперь ещё и начал переживать за Фрэнка. Но девушка, все же, пустила его на свободу, отряхивая руки так, будто трогала самую жуткую грязь, и вскользь взглянула на Бартона, тут же взрываясь в смехе.       — Он первый начал что?! — наигранно хватаясь за живот, особа выгнула бровь в удивлении. — случайно задел тебя плечом, а ты подумал, что это катит на разрыв селезёнки, да?       — Тебе какое дело, Мур, иди, куда шла, — огрызнулся Фрэнк, кажется, совсем позабыв про Оскара. — не хватало нам тут ещё детского сада…       Можно было бы подумать, что унижение с его стороны — до ужаса глупое и даже детское какое-то, равнозначно дёрнуть за косичку и отобрать школьный пенал, но…       Большие чёрные глаза налились кровью, буквально каждый сосуд лопнул от давления в черепе. И приятная улыбка розовых губ сменилась на легкий оскал, отчего по мужским телам пробежалась дрожь.       — Детский сад, да? — скрепя зубами, хмыкнула девушка. — ну, раз так…       На миг макушка будто пропала из поля зрения, или глаза Оскара выпали на каменный пол, когда Мур дернула его за руку, и он влетел в противоположную стену лбом, едва разворачиваясь и замечая в женских руках небольшие шарики. Которые она, подкинув в воздух, поймала одной рукой и все разом запустила под ноги недоброжелательной компании.       — С Рождеством, ясельки!       Фольгированные горошинки докатились до носов ботинок, встретив в виде них преграду, и с грохотом на весь Лондон, кажется, начали подрываться. В ушах зазвенело, перед глазами яркие блики заискрили разноцветными огоньками, подлетая вверх на уровень головы, отчего Оскар прикрылся руками, сгибаясь пополам и чуть ли не падая на пол, чтобы найти защиту от взрывов. А компания парней во главе Фрэнка заорала во весь голос, прыгая на месте то ли от страха, то ли от боли, и помчалась куда-то вперёд под аккомпанемент женского смеха и взрывающихся карманных петард.       — Что здесь происходит?! — внезапно раздался преподавательский голос из одного из кабинетов.       Ручка двери дернулась, практически позволяя открыть ту, и ещё бы момент, и одна из самых серьёзных преподавателей академии лично подписала бы бумагу на отчисление Оскара, потому что его парализовало в один момент, он уставился на дверь полными непонимания глазами и тяжело задышал, совершенно не зная, что делать. Делать ноги…       — Бежим! — воскликнула девушка и, схватив Бартона за руку, помчалась против грозного голоса.       Оскар спотыкался, падал, снова ускорял шаг, хотя каждое утро устраивал пробежки по району по два-три километра, но сейчас бежать было особенно тяжело. Каменные ноги отказывались слушать мозг, что, кажется, летел впереди своего хозяина, а в глаза то и дело били пряди чужих длинных волос. Будто специально хлестали его по морде, чтобы он в один момент влетел головой в стену. И, казалось, коридор никогда не закончится — даже неясно было, где они бежали, а, главное, куда. Просто пол под ногами никак не заканчивался, стены будто сужались, или в голове уже мерещился лабиринт, которые обязательно закончится острыми шипами, на которые Оскар насадит своё тело целиком.       Накаркал.       Земля под ногами внезапно исчезла, парень выставил вперёд руки, готовясь к жёсткому падению, но лицом приземлился во что-то мягкое, как облако, возможно противный пух, что тут же полез в рот, нос и глаза, до ужаса щекотя слизистую.       Упал в рай? Так рано…       Но вновь заливистый женский смех с тяжёлой отдышкой ударил по вискам, позволяя понять, что он все-таки ещё в реальности. Ногами и руками в бумажных коробках, наполненных кучей ваты, где кто-то похлопал по плечу.       — Ну ты дурень! — рассмеялась незнакомка, падая в соседнюю коробку. — мягенько тебе?       Что вообще за чертовщина — наглая мадама ещё смеет издеваться над ним?!       — Ты чокнутая! — воскликнул Бартон, подрываясь на ноги и принимаясь отряхиваться от ваты, буквально приклеившейся к чёрным брюкам. — петарды в стенах академии?!       — Да, Рождество же все-таки, — подмигнула девушка, болтая ногами. — видал, как я его, а?! Ай, молодца…       Мозг Оскара отключился, перегружаясь в попытке сфокусировать зрение на объекте особого веселья, чуть ли не с головой зарывшегося в белую вату. И кто тут ещё обижался на детский сад?..        Хотя выглядела она очень даже взрослой. Особенно судя по коротким шортам и сетчатым чулкам, порванным то ли специально, то ли в порыве такого же активити, как сейчас. Типичная шваль, в общем, такая же, как и Фрэнк.       — Ты…ты! — нахмурился Бартон, выставляя вперёд указательный палец. — а если бы мы не успели убежать?! Нас бы отчислили из-за тебя! Я…       Договорить не дал ком ваты, прилетевший прямо в открытый рот молодого человека. Он принялся плеваться, сдирая вату с языка уже почти вместе с кожей, пока недовольно качающая головой особа вылезала из коробки, почесывая кулаки.       — Ты, кажется, перепутал, радость моя… — прищурилась она, подкрадываясь, как бешеная кошка — пока что медленно. — вместо рожи в вате, твой зад сейчас мог бы сидеть на кулаке Фрэнка, во-первых… Во-вторых, где твое спасибо?       Она явно не шутила, даже когда казалось, что сейчас вот-вот рассмеется. Что, собственно, и сделала, хохоча так, будто они прибежали в психиатрическую больницу.       Мистер Эванс сказал бы, что она наркоманка.       — Расслабься, ты чего? — успокаиваясь, улыбнулась девушка. — мне от тебя ничего не надо, наоборот, ты предоставил мне отличную возможность поиздеваться над Фрэнки!       — Фрэнки… — фыркнул Оскар, закатывая глаза. — черт!       До экзамена вообще не понятно сколько оставалось, потому что телефон, как и портфель, остались валяться где-то в углу того места, где Бартона и перехватили. К тому же ещё и скрипки не было — ни с собой, ни там же, где все остальное, ни вообще нигде. Даже представить себе было невозможно, куда рыжий мог ее подевать.       — Уже соскучился? — ухмыльнулась девушка, кажется, не собираясь уходить. — эй, ты чего?       Чего это он, действительно… Просто сел на закрытую коробку, роняя лицо в ладони, и замычал отчаянно, пытаясь понять, что делать или хотя бы придумать в качестве замены инструменту. Скрипке, которую он никогда и ни на что не мог променять — буквально не выпускал из рук ни на секунду, чтобы не дай бог с ней ничего не случилось, иначе все… Конец карьере, отчисление и жизнь в глухой деревне родителей до самой смерти, в добавок ещё и в окружении скота и рыночной торговли.       — Он украл мою скрипку, — простонал через ладони, все ещё закрывающие лицо, Оскар. — а у меня решающий экзамен через…не знаю, сколько даже, в десять часов!       — Мм, и что?       И что? И правда, подумаешь… Всего лишь трехминутный выход к комиссии, от которого будет зависеть дальнейшая судьба Оскара Бартона — человека, не знающего, что такое «четыре» в зачетной книжке.       — И что?! — вскинув голову, пискнул Оскар срывающимся голосом. — ты не понимаешь, от этого зависит все, все, что можно!       — Тебя посадят, если ты пойдёшь в другой день? — выгнула бровь, сложив руки на груди. — или, может, о Боже!.. пригласят Королеву Елизавету вторую на твой выход?!       — Нет… — не понимая совершенно ничего, насторожился Оскар.       — Ну а чего тогда париться-то, я не понимаю!       Сейчас они оба не понимали друг друга, будто были из совершенно разных миров, и либо должны были поубивать друг друга, либо плюнуть и разойтись в разные стороны.       — Я должен выйти сегодня. — твёрдо заявил парень, развернулся и пошёл обратно по коридору.       Куда именно — сам не знал. Точнее, не знал, для чего. Найти Фрэнка и потребовать, чтобы тот вернул скрипку? Да он быстрее вернёт Оскара в мир иной, чем послушает его и, уж тем более, попросит прощения. Совершенно тупой парень, решающий дела кулаками. Но. Как там говорят: чтобы поймать преступника, нужно думать, как преступник?       — Пожалуйста… — внезапно протянул Бартон, останавливаясь на месте, отчего девушка влетела в его спину носом. — ты…       — Что я? — нахмурилась Мур с подозрением.       — Ты можешь мне помочь, пожалуйста, — в его глазах мольбы было больше, чем во всех церквях Великобритании, что немного пугало. — забери у Фрэнка скрипку, попроси вернуть, чтобы я вышел, пожалуйста, я тебя очень прошу, помоги!       Он уже чуть ли не на колени упал перед ней, складывая ладони в умоляющем жесте, лишь бы помогла. Конечно, эта особа умудрилась поставить рыжего на место, да ещё так, что вся его шайка не посмела помочь ему, когда она держала его за шею. И убежала, сверкая пятками, от какой-то девчонки, на первый взгляд, самой простой, но, кажется, на деле более чем страшной для жизни главной шпаны академии. А может, и всей академии…       — Пф, попросить вернуть скрипку… — усмехнулась Мур. — может, ещё пару брюлликов? Ну так, в качестве морального ущерба, а?       — Я серьезно! — возмутился Оскар, теряя терпение на эту даму. — пожалуйста! Ты не представляешь, что будет, если я ее не верну! Это моя скрипка, она…она, она самое дорогое, что у меня есть! Я не…       — Да поняла я, поняла, успокойся. Без скрипки ты впадёшь в глубокую депрессию, перестанешь питаться, спать, выходить на улицу, начнёшь писать ей мемуары и, в конце концов, сбросишься с окна. А потом начнешь приходить ко мне во снах, обвиняя в том, что я сломала тебе жизнь, я же, в свою очередь, начну принимать таблетки от панических атак и плохого сна и сдохну в полном одиночестве и понимании, что хладнокровно уничтожила тебя, — протараторила девушка. — хотя, мне вообще глубоко до пи…       — Все, что хочешь сделаю, обещаю, — схватив женскую руку, Оскар сжал ее чуть ли не до хруста в костях. — любое твое желание, любая прихоть, все!       Она явно задумалась, сверху вниз скользя взглядом по собеседнику и, кажется, уже придумывая тому желание. А у Оскара будто мозг выключился — в любой другой ситуации он бы никогда в жизни не согласился на такое, тем более, для такой сумасшедшей, как она, но сейчас в голове крутились мысли только о том, что скрипка любым способом должна вернуться к нему. Он живет ради неё.       — Прямо-таки готов стать моим слугой?.. — загадочно улыбнувшись, спросила незнакомка.       — Да!       Боже, Оскар, что же ты творишь?..       Девушка облизнула губы, постучала носом ботинка по полу недолго и сорвалась с места, широкими шагами уходя прочь от Оскара, и он остался один, не понимая, поможет она или нет.       И руки, которыми он намертво схватил ее ладони в попытке вбить понимание всего ужаса ей в голову, будто обожглись о бледную, почти прозрачную кожу с виднеющейся под ней голубоватой паутинкой вен, и теперь горели огнем, стремительно краснея на его глазах. Она не то, что вылезла из ада, она словно сама была горящим котлом подземелья, дитем дьявола, исчадием. Оскар на мгновение даже забыл о потерянной скрипке, о предстоящем экзамене и себе самом — настолько взгляд чёрных глаз въелся в его мозг, будто две чёрных дыры высосали из Бартона душу, отрешая от жестокой реальности.       Нет, он определённо видел ее впервые. В академии все поголовно ходили в одинаковой униформе, некоторые группы даже прически носили похожие — косы да тугие пучки, якобы объединяя себя в единое целое, чтобы другие знали, что это та самая группа. Да и Оскар никогда особо не оглядывался по сторонам: ходил с опущенной головой, изредка смотря в лицо идущего навстречу человека.       Но что-то точно было знакомо в ней. Будто черты лица напоминали кого-то другого, кого Оскар видел хотя бы раз, даже мельком, или же он все-таки встречал ее в стенах здания. Хотя эту особу невозможно было не заметить. Острые углы челюсти и скул буквально рвали кожу, зачем-то ярко выкрашенную румянами. Нос. Самый обычный из всех с кольцом в крыле, и обязательно сияющий блеск на губах, куда без него, чтобы те смотрелись неестественно. Да все в ней смотрелось в диковинку для него. Отнюдь не подходящая под учреждение одежда, растрепанные волосы и подтёкшая туш на нижнем ряду ресниц — вид самой обычной проститутки, коих Оскар встречал разве что по дороге домой в одном из пабов, где подобные девушки зашивались круглыми ночами, и шарахался, как огня, лишь бы не вешали свои грязные руки на его белоснежную рубашку. Особа примечательная, но до жути неприятная. Однако эта дама точно была не из таких, хотя всем видом будто специально подчеркивала свою непристойность.       Разве что глаза. Только они, пожалуй, будто были не ее. Чужие какие-то, слишком глубокие, разумные даже, выделяли контраст между наружней оболочкой и внутренним содержимым.       Бред. Просто чёрные, будто полностью радужку покрывали широкие зрачки с тонким огненным ободком вокруг. Точно вылезла из недр ада, где, видимо, и жила, раз вела себя так, словно все ей дозволено.       Время не просто летело, оно мчалось, пиная и раскидывая секунды стрелками. Очень вовремя Бартон вспомнил про часы на запястье, протер циферблат пальцем и взглянул на цифры. До начала экзамена оставалось каких-то сорок минут, а буквально через секунду уже двадцать, и Оскар запаниковал. По-настоящему, кажется, впервые в жизни отчаянно сел на единственный в коридоре стул и уронил голову на ладони.       На кой он вообще попросил помощи у этой сумасшедшей? Будто ей делать больше было нечего, только гоняться по всей академии за Фрэнком и выпытывать у него чужую скрипку.       Действительно, идиот. Ещё и практически себя предложил ей взамен за помощь, какое желание или что-то подобное она могла ему придумать? Снять штаны в оркестровой яме и кукарекать? Ворваться в кабинет директора, утроить там файер шоу и дать пару пощёчин? Убить кого-то… Кажется, под шортиками скрывалась пушка, и она, как в индийском кино, разрывала сеточку чулок, доставала пистолет и разом укладывала на землю несколько десятков душ. Да и ей самой, наверное, было в радость принять вызов: в очередной раз поставить Фрэнка на место, поиздеваться над ним. Да ещё и эта фамилия. Мур. Такая идиотская, что даже необычная. И снова этот бред в голове крутился вокруг образа непривычной для Оскара девушки, отгоняя все действительно важные мысли в сторону. Полный хаос, даже на столе музыканта было чище и понятнее, чем в собственной черепной коробке. В которую резко вонзили пять заточенных стрел.       — Ты Оскар? — послышался женский голос за спиной и прикосновение острых ногтей к коже головы, на что Бартон вскочил с места, теряя равновесие, благо, схватился за спинку стула. — скрипач без скрипки?       Незнакомая девушка с огненно-рыжими волосами помахала перед мужским лицом, пытаясь вернуть застывшего в пространстве человека в реальность.       Только тот от испуга потерял дар речи — покачал головой, засматриваясь за спину студентки.       — Отлично! — обрадовалась она, пихая Оскару в грудь узкую коробку. — тут скрипка, сразу говорю, не твоя, но она сделала все, что могла.       Она все-таки попыталась помочь.       — Спасибо, но… — опомнился Бартон, принимая в руки не свою вещь, предназначенную ему. — мне нужна…       — Так, давай по порядку. Тебе нужна была скрипка, тебе достали скрипку. Твою не твою — это уже не так важно за десять минут до комиссии, верно? — гордо улыбнулась девушка. — я Вивьен, кстати, будем знакомы.       Сама взяла руку парня в свою, пожала и отпустила, отчего та безжизненно повисла вдоль мужского тела, принимаясь мелко вздрагивать.       — Оскар, — очухавшись снова, промямлил Бартон своё имя, будто сам только что узнал его. — а где?..       — Роется в помоях в поисках твоего инструмента, дружок, ты крупно попал!       И как ни в чем не бывало, рыжеволосая девушка похлопала парня по плечу и ушла за его спину, цокая каблуком явно с намёком на то, что за такие жертвы Мур придумает самое жестокое наказание из всех, что Оскар только мог себе предположить.       Очередной развод, глупость и бред. Такой же, как и весь начавшийся не с той ноги день! Скрипка в коробке оказалась максимально похожей на его родную, только все равно сильно отличалась от неё. Совершенно чужая в руках не лежала абсолютно, будто сама не хотела, то ли Оскар просто настолько не привык к другим инструментам, что сейчас, шагая в сторону экзаменационного зала, едва удерживал ее.       И в чем была сложность найти именно его скрипку? Даже обида некая зародилась в груди на эту Мур: вроде, пообещала, хотя сама этого не сказала, но явно не просто так ушла куда-то с гордым видом, будто уже выполнила свой долг. А сама передала через кого-то чужую вещь, работать с которой для Бартона будет так, будто он только первый раз в жизни вообще притронулся к музыкальному инструменту.       Но и помогла ведь. Боже, Оскару не мешало бы угомониться и думать о нотах, которые выпрыгнули из его мозга как только чёрные глаза высосали из него сознание. Даже когда он переступил порог зала, где комиссия уже сидела на своих местах, готовая завалить каждого второго студента, Бартон тупо прошёл мимо, коротко кивнув в знак приветствия, и поёжился на месте, держа в руках не своё. Чужое.       — Оскар Бартон, пятая группа…четвёртого курса. — неловко растянул речь Оскар, поднимая голову вверх.       В глаза тут же ударил свет прожекторов, направленных на сцену будто специально, чтобы сразу ослепить студентов и те даже инструменты в своих же руках не видели. Глухая тишина выдержанной паузы раздавила череп прежде чем одна из преподавателей прокашлялась, показательно громко шурша бумагами.       — Какая безупречная рекомендация у вас, я впечатлена! — высокий голос женщины, как лезвие по струнам, проник в мозг, окончательно отрезвляя Бартона.       На деле бояться ему и правда было нечего. Каждый раз перед зачётом и экзаменом комиссии выдавали рекомендации студентов со всеми их оценками, результатами годовых мероприятий и прослушиваний, и они уже заранее, ещё до того, как студент брал первую ноту на своём инструменте, знали, какую оценку поставят в итоге. Просто смотрели на результаты в общем и делали выводы — не всегда справедливо, но для многих очень в пользу.       — Начинайте!       Свет будто немного приглушался, как и шум вокруг, и Оскар приложил смычок к струнам, прикрывая глаза в попытке полностью отречься от окружающего мира и сосредоточиться только на музыке, принявшейся литься из-под длинных изящным пальцев. И чужой инструмент подстроился под мысли Бартона, его игру и напор, коим он выбивал вызубренные ноты из головы и скрипки, разнося их по пустому залу.       — Достаточно! — неожиданно произнесла все та же женщина, отчего руки музыканта самопроизвольно резко остановились. — скажите, вы сами все это…сочинили?       — Да, конечно. — немного растерялся Оскар, опуская скрипку.       Женщина поправила очки на переносице, сначала бросив взгляд на студента, после вернув внимание папке в руках, пролистнула пару страниц и хмыкнула.       — Последователь Паганини? — ее взгляд снова прошёлся с ног до головы, вынуждая Оскара вытянуться в ровную позу и расправить плечи.       — Мне приходится по душе слушать его творчество, но не более того. — скромно улыбнулся Бартон, понимая, что все равно что-то идёт не так.       — А вы знали, что им управлял дьявол? — нахмурилась женщина ещё сильнее, казалось, веки ее вот-вот слипнуться вместе, зацепившись рядами густых чёрных ресниц друг за друга. — и что в современной истории его не признают скрипачом.       — Безусловно, я… — конечно, он знал, как мог сам Оскар Бартон не знать малейших подробностей обо всем, что имеет хотя бы косвенное отношение к музыке. — читал его биографию и…       — Четыре. — твёрдо заявил женский голос, и папка с рекомендацией студента закрылась громким хлопком.       В этот момент, кажется, он воспринял услышанное не сразу, а когда мозг разжевал ему каждую букву отдельно, принял чужие слова за шутку. Но лицо женщины не выражало никаких эмоций, кроме уверенности и полной серьёзности в своих словах — будь то шуткой, она бы хотя бы прищурилась. Но нет, четко смотрела в глаза студенту, будто специально своим взглядом возвышаясь над ним. Что это — банальная зависть чужому таланту?       Это провал для Бартона! Это самый страшный сон, это то, чего существовать просто не может!       — Но… — спохватившись, воскликнул Оскар, на что экзаменатор стукнула шариковой ручкой по столу, затыкая чужой рот.       — Не задерживайте следующих студентов, — улыбнулась она так мило, что губы ее не мешало бы разорвать до ушей. — всего доброго!       Таких, как Оскар, называют гениями. Потому что те часто остаются недопонятыми обществом.       А сейчас он не понимал самого себя.

***

      Тяжелый воздух последождевого Лондона завис в тропосфере заметными каплями тумана. Через него идти равносильно пробираться сквозь дремучие дебри в глубине джунглей, где нет ни единой души, кроме дикой животности, водящейся вдалеке от человеческих глаз. Температура и вовсе упала до предела, ртуть в градусниках жителей города вероятно пробила землю насквозь, и чёрная вязкая жидкость течёт теперь себе по тротуарам, скрываясь за решетками в асфальте.       Неторопливо люди вылезают из автобусов после рабочего дня, шагают по дорогам, расходясь в разные стороны — кто куда — в бары на встречу с друзьями, в магазины за ежедневными покупками, по домам. Город кишит человеческими голосами, звонками мобильников, криками ворон. В январе те обычно отсиживаются в укромных местечках, редко показываясь наружу, но сегодня день определённо не зимний, чтобы им самим не убедиться, что мокрый снег тает в огромные глубокие лужи. Сегодня ночью лондонская служба очистит дороги от воды и приведёт город в порядок для следующего дня — такого же бессмысленного, зато чистого.       Оскар медленно шагал по тротуару, смотря себе под ноги и не замечая булыжников на пути, о которые заляпанные уличной грязью носы ботинок спотыкались через шаг. Ему точно не мешало бы сейчас напиться где-нибудь в пабе дешевым алкоголем, чтобы забыть этот день, как страшный сон, и забыться вовсе. Перестать думать о неудачном утре, о потерянном инструменте и заваленном на четыре экзамене. Кто бы мог подумать, ему поставили не пять! Лучшему студенту академии с безупречной, как сказала сама комиссия, репутацией. Во всем виновата эта чертова скрипка, решившая бесследно исчезнуть в самый неподходящий момент, и девчонка, поехавшая головой и пониманием, что застрянет в мыслях некогда отрешённого от людей человека.       Даже сейчас, переходя через подвесную для пешеходов часть Тауэрского моста, Бартона никто не замечал. Ни маленькая девочка, отважно прыгающая по лужам, ни пожилая женщина, устроившая себе вечернюю прогулку, ни даже ее лохматый пудель на поводке. Оскар один в этом сером тумане уже давно утонул, стал таким же незаметным, как висящие в воздухе капли.       И прежне более менее хорошее настроение утекло вслед за ручейками воды, стекающими в городскую канализацию. Теперь настроения нет совершенно, будто человек этот родился без эмоций.       Сиденхэм встретил Бартона сумерками, запахом гнилой земли и заваленным мусором баком. Его вывозили каждый вечер в одно и то же время, но сегодня явно погода не позволяла рабочим выйти из своих подвалов, где они жили толпами из-за нехватки средств на нормальное жильё, и синие пакеты так и валялись вокруг, уже чуть ли не перекрывая дорогу.       Оскар приблизился к своему подъезду, останавливаясь перед низкой калиткой, и медленно поднял голову. Вроде бы за один световой день ничего не изменилось: все также на двери висела потертая цифра «17», в окнах горел свет, кожаный коврик перед входом с оторванным краем лежал неровно, свисая одним углом на нижнюю ступень. Но что-то было иначе, будто кто-то стёр краски района, и кирпичные стены обрели чёрный оттенок. Кто-то, кто живет в голове Оскара, переключил режим меняющей цвет гирлянды над входной дверью на тусклые тона серого, мрачного, ничуть не яркого, а наоборот, печального цвета, вынуждающего думать только о плохом. Как в кабинете психолога, когда тот мельтешит белыми листами с чёрными разводами и требует назвать картину бабочкой.       Так всегда происходит, так надо, запрограммировано тем, кто придумал жизнь. Смотри на ведро мусора и представляй, что оно пустое. Смотри на грязь под ногами и замечай только купленные недавно ботинки. Думай, что какая-то там четверка за экзамен — ещё не конец света.       А что, если света больше нет, потому что наступила ночь?       Едва перебирая ногами по земле, Бартон вошёл в подъезд, тихо прикрыв за собой скрипящую на все этажи дверь, и зашагал по лестнице вверх в сторону такой же мрачной, как и все внутри головы, квартиры. Холли уже должна была быть дома, ждать старшего брата, с порога кинуться в его объятия и весь вечер трещать о том, как провела день, пока Оскар уминает свежий ужин из остатков продуктов и внимательно слушает сестру.       Ступив на последнюю ступень, Бартон пошарил в глубоких карманах старого пальто в поисках ключей, и, найдя, кажется, первый раз за вечер вскинул голову вверх.       А на пороге, на небольшом засыпанном уличной грязью коврике, прислонившись боком к холодной стене, стояла его душа.       Его белоснежная скрипка с выцарапанными на поверхности инициалами отца.       И маленькая записка:       «Четверка — это как ворона с одним отрезанным крылом — вроде жаль, а лететь все равно ещё может. Не унывай) Жаклин Мур.»