Слуга дьявола.

      Горло пересыхает от будоражащего нервы волнения. Руки дрожат бешено, как у больного неврозом пациента, еле удерживают в руках скрипку. Страшно. Дико страшно становится, когда взгляд устремляется в зал, и за бликами направленных на сцену прожекторов виднеются головы зрителей.       Их тысячи, все напряжены, но улыбаются. На лицах читается предвкушение начала игры, но так страшно даже на секундочку представить себе, что все они ждут одного тебя.       Я один стою на сцене, трясущейся будто землетрясение накрыло Лондон. И лучше бы так, чем ощущать себя таким одиноким, беспомощным музыкантом, чей талант, чьи многолетние навыки ждут тысячи ничего не смыслящих в музыке людей.       Взгляд падает на руки, те, будто послужив примером маятника Ньютона, передают толчок на скрипку, и она с грохотом падает на пол, пробивая дыру в паркете до самого ядра земного шара.       Тут же недовольные возгласы зрителей рушатся на мою голову, заливая в уши тяжелый свинец гнусных комментариев. Становится неимоверно стыдно, боязно, что ноги подкашиваются, и я падаю на колени, закрывая голову руками, лишь бы как-то спастись от людских возмущений.       Брань, ругань, мат слышатся из зрительского зала, я поднимаю голову, встречаясь с глазами дьявола, возвышающегося надо мной. Дьявол упрекающе качает головой, задорно улыбаясь острыми зубами, и льстит самому себе.       Я не смог. У меня не получилось.       Это ли страшно?       Это глупость, переживать которую я осмелюсь каждый день, в отличие от того, что происходит сейчас наяву.

***

      Жаклин стояла неподвижно, не моргая, но краснея всем окаменевшим лицом. Я поежился, не понимая, что происходит и не сделал ли что-то не так, но взгляд ее говорил об обратном.       Он горел ярче желтой краски, капающей с тонких запястий, когда те вдруг поднялись вверх, и пальчики коснулись первой пуговицы на блузке. Жаклин ни на секунду не отводила взгляда, ни одна морщинка на ее лице не дергалась, но от тела исходила бешеная энергетика. Отсчет пошёл, и я с его окончанием сегодня взорвусь, как бомба замедленного действия.       Ноги сами подняли тело, будто так и надо было: чтобы мы стояли друг напротив друга и молча играли взглядами. И счёт вела противница, когда пальчики ее так ловко, но мелко дрожа, справлялись со сверкающими пуговицами. Одна за другой, как мои мысли, вылетающие из головы.       Мур, не смущаясь, но заметно волнуясь, чуть склонила голову, смотря на меня теперь из-под густых ресниц, испепеляющихся ее же взглядом. И меня что-то изнутри дернуло зацепить край своей измазанной краской футболки руками и стянуть одним движением с бешено вздымающейся груди.       Мы стали отражением друг друга, пока поочередно снимали с себя одежду вместо кожи.       Стало прохладно. Теперь обнаженную спину продувал холодный ветер, колыхая волосы на затылке. А я зависнул в реальности, не веря своим глазам, которые отчётливо видели ее силуэт. Капли желтой краски, так утомляюще текущие по изгибам любимого тела, руки, ищущие силы скинуть с плеч промокшую цветными пятнами ткань. Жаклин закрыла глаза, полностью утопая в моем взгляде. Греющем ее замёрзшую кожу. Бледную, прозрачную кожу, под вьющимися тканевыми волокнами которой от жара зарождалась новая жизнь. Явно одной сегодня будет недостаточно.       Я не мог оторвать глаза, заливаясь краской от стыда и робеющего чувства любви. Стоял и открыто глядел на ее тело, выглядывающую из-за краев блузки грудь и, кажется, сверкающие на сосках металлические бусинки, и спортивные бедра, ловя себя на мысли, что дышать становится тяжелее не от духоты в пропахнувшей краской комнате, а от нарастающего…возбуждения?       Нет, только не сейчас, когда это самое лишнее из всего, что может быть! Я когда-то не знал, что такое любить кого-то, но примерно представлял какого это, когда стук собственного сердца слышен в атомах воздуха.       Но сейчас сердце будто не билось и вовсе, животный инстинкт засел первым пунктом в моей голове, и мне стало страшно. Кожа покрылась испариной, мурашками, стягивающими внизу живота ощущение накала в области сердца.       И клянусь своей жизнью, я в этот момент умер и заново родился. Она не просто без предупреждения скинула с плеч блузку, она ещё и улыбнулась. Так нежно и несвойственно ее серьезному в этот момент состоянию, что я на секунду не поверил, что реальность действительно реальна. Глаза тут же приковались к ее глазам, не собираясь даже на секундочку соскользнуть вниз, где из-под порозовевшей кожи лезло сумасшедшее сердце.       Она не выглядела мило. Она выглядела как искусство, а оно вовсе не милое. Искусство должно заставить тебя чувствовать. И я чувствовал нутром, что мне вот-вот придет конец.       — Оскар… — невзначай ухмыльнулась Жаклин. — мое тело ниже.       Что это? В моей голове уже ее голос разговаривает, или она действительно напомнила мне очевидное?       Двойственное чувство разорвало изнутри. От того, как я сглотнул скопившуюся за щеками слюну, глотка оторвалась и упала под ноги.       Было просто нельзя. Нельзя и точка! Слишком быстро, слишком рано! Я не готов, просто не знаю, что делать!       Что делать со своими глазами, упавшими вслед за кивком ее головы вниз. Неимоверный стыд окутал тело, я увидел ее полуобнаженную в тени настольной лампы и не отвёл взгляд. Небольшая грудь на выпирающих ребрах молила рассматривать ее, мазать по животу невидимые узоры вплоть до узкой резинки кружевных трусиков.       Знала ведь, чертовка.       Знала, что сведёт с ума, зацепит глаза пирсингом, приковав зрачки к металлическим сережкам.       Мое сердце замерло в один миг, когда Жаклин сама, не дождавшись каких-либо действий от меня, оказалась на максимально близком расстоянии. Я буквально ощущал прикосновение ее груди к своей через толстый слой запрета на себе, и боялся даже на секундочку взглянуть ей в глаза.       Смотрел тупо на стену за ее головой, будто там будет написан поэтапный план действий.       Жаклин же смотрела четко в мои глаза, я ощущал это всем своим нутром, намекающим на то, что мои зрачки наверняка уже выползли за пределы радужки от осознания, что происходит в этот момент.       — Обними меня… — тихо попросила она, потеревшись о мое тело своим.       И я ни секунды не думая, завёл руки за ее холодную спину, прижимая к себе всем телом и пачкая ладони в краске. И она оказалась уже не просто рядом, она физически оказалась под моей покрытой мурашками кожей. Я прикрыл глаза, склонился вперёд, положив голову на женское плечо, и замер. Ощущение жуткого страха непредсказуемости и удовольствия в теле прошлось молнией до низа живота, согревая изнутри приятным теплом.       Я был возбуждён не столько ею, сколько этой близостью между нами. Самим осознанием, что она целиком и полностью в моих руках. И сама этого попросила.       Сделал бы я это, не надышавшись краской? Или будь передо мной не такая принципиальная девушка? Не знаю, мне стало совершенно все равно, когда кончик ее носика повёл вверх по моей груди, останавливаясь на шее. И я почувствовал незаметный поцелуй, который она так осторожно оставила на ключице.       Напряжение мигом успокоилось, буквально исчезло. Все страхи и сомнения, переживания и запреты слетели вместе с моей головой, которую я вдруг поднял, сам того не осознавая, и столкнулся с ее щекой. Прикрыл глаза, полностью окунаясь в мимолетное движение носа по чужой скуле, отстранился на пару сантиметров, всматриваясь в любимые глаза.       А в них любовь плескалась, вытекая за края вместе со жгучей страстью.       — Не бойся, пупсик, — вновь усмехнулась Жаклин, выныривая из темноты перед глазами. — я хочу, чтобы ты поцеловал меня…       А я хочу, чтобы я поцеловал ее.       Я завидовал смелости Жаклин, в какой-то степени. Она нисколько не стесняясь медленно сняла с моего лица очки и положила их на край стола. Снова повернулась ко мне лицо, привстала на носочки в силу разницы в росте и провела костяшками от скулы до брови, пересчитывая в мыслях миллиметры кожи.       А мне было страшно касаться ее тела, будто она возьмёт и испарится. Рассыпется перед моими ногами на миллионы мелких крупинок, и я потрачу полжизни на то, чтобы собрать ее обратно и снова ощутить себя в той сущности, в которой пребывал сейчас.       Положив ладонь на затылок Жаклин так, чтобы не надавить и не напугать, я медленно приблизился к ее лицу и прикоснулся губами к щеке, сцеловывая румянец смущения. Но какое к черту могло быть смущение, когда она и так успешно завладевала моим разумом, сама собой же разрушив всю неуверенность.       Одним твердым шагом Жаклин столкнула меня с места, я врезался в край кровати и машинально сел на мягкое одеяло, укрытое шуршащей пленкой, опираясь руками сзади. Мои чертовы ноги затекли так, будто я не менял позу несколько часов подряд, и вдруг пронзились мелкими иголками. Когда Жаклин, расставив ноги пошире, нечаянно дотронулась моих коленок своими. Это касание в очередной раз пробило в моем теле острую дрожь, и, казалось бы, куда больше.       Но я сам стал сплошной иглой, уколоться которой Жаклин было жизненно необходимо. Прямо-таки сесть на нее, на самый кончик, и пронзить себя насквозь. И она села. Легко так, как пушинка, приземлилась на мои бедра, перекинув одну ногу на другую сторону, схватила лицо ладонями и слегка так поежилась, чтобы выбрать комфортное положение.       А я бросил взгляд на зеркало, висящее за на дверце шкафа, и предательски четко увидел ее обнаженную спину. Провёл по ней кончиками пальцев, ощупывая каждый выпирающий позвонок. Изгибы кожи, натянутой на стройное тело, как бархатное полотно, в ответ не мое неловкое движение выразились еще четче.       Жаклин выгнула спину и будто поцарапала кожу моей груди колечками. Я тут же дёрнулся назад, едва не падая на спину, но она не дала сдвинуться больше, чем на пару сантиметров, ухватилась за мою шею, заблокировав тело в одной позе.       — Осторожно, Оскар, убьешься ведь… — улыбнулась. Черт.       А я ведь уже убился, когда впустил ее в свою жизнь. Я был простым, скромным парнем, который не знал, что находится ниже моего живота! А сейчас ниже моего живота находились упругие, женские ягодицы и так и делали все возможное, чтобы нечаянно поерзать на мне.       — Жаклин?.. — шепнул я тихо-тихо, думая, что она не расслышит.       — М? — но она слышала даже, наверное, как мчится кровь по моим венам.       — Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.       По ее правилам в ее же ворота. И, кажется, удачно. Жаклин улыбку не сдержала, наоборот, изо рта ее в мой рот выскользнул звонкий смешок, и она придвинулась ближе, влажным языком облизывая мою нижнюю губу.       Достаточно ли ты брезглив, Оскар Бартон, для такого?       Мне не было дела до этого, я давно позабыл о всех своих принципах. Мои мысли были сосредоточены только на одном. На одной. Целующей мое лицо со всей страстью, будто со всего мира собрали по кусочку огненных сердец и вручили на тушение Жаклин.       И она уже сама была на гране сорваться и уничтожить меня одними только губами. Непроизвольно, под давлением желающего чего-то большего тела начала укладываться на меня сверху, вынуждая поползти назад, едва успевая переставлять руки с одного места на другое.       Я замялся на пару секунд, вспоминая, как правильно управлять своими же конечностями, но полусидячую позу все-таки принять додумался. Все дело то ли в том, что все сбережения крови из мозга перетекли в руки и утяжелили их раза в два? Думать адекватно сейчас было невозможно.       Усевшись между моих ног, Жаклин победно улыбнулась, явно ощущая себя ведущей роль, и так оно и было. Я боялся лишний вздох сделать без ее позволения, от того краснел из-за нехватки кислорода, который она высосала из меня поцелуями.       Штаны уже стали очень тесными, но все еще терпимо, мне не хотелось заканчивать эти ласки, только бы чувствовать Жаклин везде. Я гладил ее лицо, плечи, попутно расстегивая пуговицу на собственных штанах, чтобы хоть немного снять напряжение. Но Мур не давала сделать этого, не переставая отвлекать на поцелуи и тихий шепот.       — Это многое поменяет, Оскар.       Это противоречило моему пониманию происходящего сейчас, но я все же сумел ощутить невесомое прикосновение чужой, мягкой кожи руки к низу живота. Тут же каждый заметный и не очень кубик пресса окаменел в ответ.       — Что именно, Жаклин?       Ледяные пальчики кончиками пробежались по моему торсу сверху-вниз-обратно, будто Жаклин играла сама с собой. Но действительно, ничем большим эту проверку моей выдержки назвать было невозможно. И она, как ни странно, прекрасно понимала это и так чертовски игриво улыбалась в ответ на реакции моего тела, что сама уже держалась из последних сил.       Принялась все теми же, только теперь еще и дрожащими пальцами расстёгивать молнию на моих джинсах. Все ещё сомневалась, видимо, что делает правильные вещи: мы оба оказались в плену сумрачного сознания, оба до беспамятства влюблены и измазаны краской. Грязные, лохматые, одни в квартире и будто на всем белом свете.       — То, что между нами происходит сейчас… — звук расстегивающейся молнии заставил Жаклин замереть на полуслове. — поменяет то, что будет происходить между нами дальше…       Та, конечно, не поддалась изначально, будто останавливала и меня, и ее от неправильного поступка, но как только взбешенный неудачными попытками взгляд черных глаз упал мне в ноги, молния сама разъехалась до упора, освобождая меня от давящей боли.       О боже…       — Это поменяет разве что наши планы на завтра, — слова вылетели из моей глотки вместе с рванным вздохом облегчения. — я буду не в силах встать с постели и докрасить пол.       — Ты псих, пупсик!       А я ведь действительно, кажется, свернул не на ту дорогу! Я сейчас сидел перед девушкой с раздвинутыми ногами и покорно ждал, уже еле выдерживая, на самом-то деле, когда она приступит к следующим этапам своего задуманного плана.       Я в жизни бы не поверил, что секс для меня окажется чем-то, что способно будет перевернуть мое сознание с ног на голову и заблокировать адекватный разум. Я ощущал себя так разве что на сцене, когда все сосредоточение и мысли были направлены в область моих рук, играющих музыку. Но даже это было не так страшно, как то, что некогда глупая и психованная, по моему неверному мнению, девушка сейчас царапала мою кожу ногтями.       Теперь я целиком и полностью оказался в ее руках, играющих на моем теле, кажется, балладу о любви.       Заметив, что я раз за разом отвлекаюсь на лишние мысли, Жаклин лукаво хихикнула и зацепила пальчиком край серых боксеров. Я тут же забыл обо всем, что надумывал себе пару секунд назад, и замер в нарастающей панике, но Мур резко отдернула палец, и жесткая резинка хлестнула меня по животу.       — Больно? — это явно заботило ее сейчас меньше всего.       — Нет. — и я соврал, заливаясь еще большей краской.       Знала ведь, что больно, но так актерски повела бровью в полном удивлении, что я на секунду поверил ее сопереживаниям. Пока она не повторила свои действия, и ее палец не утонул под нижним бельем на моем теле.       Мучительные поглаживания в области низа живота — один неверный шаг, и жестокая пытка станет самым реальным электрическим стулом. Жаклин внимательно изучала мое лицо, а я замер так, будто вот-вот меня разорвет на части, и сейчас я имею пару последних секунд на то, чтобы в последний раз оценить обстановку и сложить крестом руки на груди.       — Ты когда-нибудь дрочил? — строго задала вопрос девушка.       — Что? — размазанное сознание суть вопроса не уловило, и слава богу.       — У кого я спрашиваю…       Я все же постарался еще раз обдумать вопрос Жаклин, даже по буквам перебрать каждое слово, чтобы примерно понять, что именно ее вдруг так сильно заинтересовало в такой напряжённый момент. Но так же успешно, как и выронить глазные яблоки из черепа, я вздрогнул всем телом, когда женская ладонь уместилась на моем члене, и я даже сквозь ткань нижнего белья ощутил, насколько взмокла от волнения ее рука.       Жаклин дождалась, когда моя реакция придет в более менее адекватное равновесие, граничащее между возможностью умереть и воскреснуть, и слегка сжала руку, разнося по телу новую волну дрожи. А я уже запутался в своих мыслях, дико желая продолжения и, в то же время, остановки.       Нежелательно сердца.       — Ты знал, что для крепкого здоровья мастурбировать нужно как минимум раз в день? — Жаклин в очередной раз приняла попытку смутить меня.       И хотя у нее прекрасно вышло: я покраснел даже кончиками пальцев, но игра в одни-мои ворота наскучивала.       — Именно поэтому я и познакомился с тобой. — бросил я невзначай, получая укоризненный и полный гордости за меня взгляд Мур.       — Ах, ну раз именно для этого ты со мной познакомился, значит… — выдержала паузу Жаклин, хватая края боксеров. — сдачу можешь оставить себе!       И одним движением сорвала с меня нижняя белье, оставляя резинку порванной болтаться лохмотьями на моих бёдрах. И вот теперь мне стало страшно. И не потому, что я, распластавшись на кровати, лежал без трусов перед дамой, а потому, с каким остервенением ее тонкие пальцы разорвали ткань с характерным треском.       — Вот это да, Оскар, и почему мы не познакомились раньше?! — задорно воскликнула Жаклин.       Мне показалось, я даже увидел нотку смущения в ее глазах. Хотя соображать сейчас не мог совершенно, потому что холодок из открытой форточки прошелся по нагретой возбуждением чувствительной коже. Жаклин время терять не собиралась. Поставив руки по обе стороны от моей головы, чмокнула в губы и переместилась ниже, ползла по мне губами, как змея, оставляя за собой дорожку влажных поцелуев на подбородке, шее, ключицах.       Я не понимал, что она хочет сделать, и боялся, что то, что было одной из версий, она прямо сейчас и исполнит. Становилось еще жарче и душнее, лоб покрылся испариной, и холодный ветер неприятно обдувал капли пота. Глубокое дыхание даже не помогало: вся комната пропахла краской и напряжением, и атомы едкого запаха опьяняли разум.       И губы, и пальцы, которыми она водила по моей груди, то царапая, то поглаживая кожу. Жаклин вела себя отнюдь не скромно. Характерные звуки поцелуев эхом разносились в моей голове, и она моментами вздыхала, поднимая мрачный взгляд черных глаз на меня. Спускалась все ниже, кончиком языка очерчивала по кругу родинки на животе и вдруг выпрямилась, а я благодарно вздохнул, потому что сил терпеть такую пытку не было.       Но мне стоило подумать, прежде чем делать выводы. Я сообразить не успел, лишь почувствовал острое прикосновение к члену и опустил взгляд, четко различая смотрящие на меня в упор глаза Жаклин. Ногтем вела по венке к самой головке, но взгляда от моего лица не отводила. Чертовка. Выжидала мою реакцию, из-под ресниц наблюдая за морщинами, собравшимися на лбу в несколько полос. И томно, медленно водила пальцем по краю головки, спускаясь ниже, оттягивая за собой слишком чувствительную кожу и распределяя влагу.       Кем ты был, кем ты стал, Оскар Бартон?! Завтра в зеркало на себя не посмотришь, стыдно будет!       Я откинул голову, лишь бы даже не видеть то, что происходит где-то внизу. Все внутри встало колом, органы перевернулись и влетели в глотку, выдавив собой рванный вздох из груди, больше похожий на стон, и я резко замолчал, а Жаклин ухмыльнулась, обводя кончиком пальца головку и спускаясь обратно.       Я хотел было свести ноги внести, но она не дала даже дернуться. Сжала рукой, кажется, впервые в моей долгой жизни настолько эрогированный член, что я покраснел вместе с ним и нечаянно выронил глухой стон. За ним послышался одобрительный смешок и шуршание чего-то пластикового. Жутко захотелось поднять голову и взглянуть, чем она там так увлеченно занимается, хотя и без того было ясно, что глаза скользят четко за крепко сжатой рукой, но я все же поднял голову, замечая на женском бедре серебряный квадратик.       — Пришла на самом деле, только чтобы совратить меня? — ухмыльнулся я, пламенея.       — А ты думал, тащила дрель для гвоздей? — улыбнулась в ответ Мур, выводя у основания круги большим пальцем. — Оскар, нам не по шестьдесят, чтобы делать реальный ремонт.       — Но пол докрасить придется… — прищурился я, на что Мур закатила глаза и взбесилась, кажется.       Жаклин разорвала упаковку презерватива зубами, после чего осторожно, будто сама боясь чего-то, уложила круг на головку, глазами отмеряя миллиметры покрытой кожи. Линейку бы еще взяла, тоже мне!       Я посмеялся про себя, немного приходя в адекватное состояние, но холод резинки в области сгорающего от напряжения члена поднял теперь еще и туловище колом. Глаза, как ни странно, начали пристально наблюдать за тем, как не спеша и отважно Жаклин раскатывает презерватив по члену, заостряя внимание не основании, дабы снизить возбуждение. Я ощущал себя беспомощным мальчиком, окруженным заботой со всех сторон. Мне невыносимо хотелось сделать что-то в ответ, но пусть только попробовать, она швырнет меня обратно на кровать и запретит спешить.       Сама плюхнулась рядом на край кровати, снимая с себя нижнее белье, что улетело куда-то в угол комнаты, и я заострил внимание на тонких струйках краски, стекающей вниз к ямке над ягодицам. И прикоснулся пальцем к ровному позвоночнику, проводя рукой по накаленной удовольствием спине. В ответ на мои нерешительные, но хоть какие-то действия Жаклин повернула на меня голову и улыбнулась. И мне сново стало жутко неловко, что она заметила сразу же, будто читала меня без слов, и оказалась сверху, разводя мои руки по обе стороны от головы.       — Сейчас вылетит птичка! — усмехнулась Жаклин, перекидывая ногу через мои бедра.       Ей было весело. Снова! Я тут лежал и медленно, мучительно медленно умирал от переизбытка ощущений, прикосновений, чувств, эмоций — да всего сразу и очень даже помногу, а ей было смешно!       Я поднялся на локте, второй рукой желая схватить ее за шею и заткнуть чересчур болтливый рот, но из моих глаз внезапно вылетела птичка. А вслед за ней посыпались горячие искры, вспышками электрического тока обжигая низ живота.       Мне было стыдно даже думать о том, что прямо сейчас я вошел в нее. Я закрыл глаза в надежде на то, что мысли переключатся на что-то другое, но Жаклин заметно покрутила тазом и опустилась ниже, отчего я распахнул глаза, врезаясь зрачками в ее горящие радужки. Настолько новые, абсолютно не изведанные ощущения мне чертовски пришлись по душе.       Жгучие волны удовольствия вольно загуляли по телу, заряжая каждую клеточку бешеной энергией. Я крепко схватил Жаклин за бедра, сминая пальцами мягкие складки кожи, и сполз с изголовья кровати на подушку, утягивая девушку за собой. Она моментально легла на мою грудь, продолжая поднимать таз и опускать обратно, и приблизилась к моему лицу. А языки наши сплелись в одну наэлектризованную цепь вне полости рта. Так пошло, так отвратительно громко, но до ужаса возбуждающе!       Еще сильнее, от того мой таз самопроизвольно подпрыгнул на кровати, и я вошёл в чужое тело до упора. Сам того не поняв, но совершенно плевать стало в этот момент, когда еще неловкие попытки удовлетворить друг друга сорвались на бешеный темп.       Мне никогда не было так хорошо, как сейчас, и дело даже не в банальной физиологии. Я с ног до головы покрылся нервными окончаниями, и любой малейший раздражитель наносил смертельный удар на каждый новый рецептор, лопающийся, как пузырьки на упаковке.       Жаклин что-то сказала, но я не услышала. Или не понял. Или не захотел. Мне хватало ее тяжелого дыхания над ухом и спадающих на лицо волос. Она раз за разом убирала их на другое плечо, но те все равно лезли мне в рот, приоткрытый в надежде набрать дозу чистого кислорода.       Движения Жаклин ускорились. Она вдруг выпрямилась надо мной, выгнула спину и поставила руки на мои бедра сзади, предоставив мне крайне удобную возможность в деталях рассмотреть все то, что сейчас происходит между нами. И ее идеальной красоты тело, освещающееся светом частых молний за окном, красные щеки, приоткрытый рот.       И мне вдруг стало так все равно на былое смущение. Кажущуюся дикой неловкость, что блокировала руки, не давая дотронуться до излюбленного тела сполна. Я как-то очень невесомо подскочил на месте и перевернулся, уложив Жаклин на спину, отчего та вскрикнула, не ожидав таких решительных действий с моей стороны.       — В тихом… — стало быть начала Мур, но я закрыл ей рот ладонью.       — В громком, Жаклин, — перебив попытку сбить меня с толку очередной умной цитатой. — я хочу запомнить тебя.       Начав двигать тазом, раз за раз проезжаясь по особо чувствительным точкам женского тела, я откинул волосы Жаклин в сторону и, наконец, впился в привлекающую внимание шею. Пульсирующую венку, что ощутил языком, скользя вниз, до ключиц и вскоре груди, где бешено билось сердце.       Огромных усилий стоило побороть страх незнакомой черты, чтобы поцеловать Жаклин в ложбинку и переместиться на аккуратную грудь. Мур выгнулась и схватилась руками за мои волосы, стискивая испачканные краской пряди в кулак.       Зубами схватив колечко на соске, оттянул назад, специально демонстративно показывая Жаклин, как могу. Как идиот! Но она оценила, запрокинула голову и выдохнула, сжимая меня изнутри с такой силой, что я едва не разорвался на куски.       Всюду раздавались до омерзения пошлые шлепки двух тел друг о друга, стройные ножки обладательница привлекательной мимики закинула мне на спину, окольцовывая талию и помогая двигаться резче и глубже. Я сходил с ума! Я спятил, когда нечаянно метнул взгляд в сторону зеркала и в тени увидел наши тела, жмущиеся друг к друга с бешеной силой.       Вот она — музыка, ради которой я живу. Ее вздохи, стоны, вскрики. Лёгкая наигранность, прячущаяся за искренним удовольствием.       Передо мной заплясали черти. Глаза Жаклин мутные, как пьяные, заметались по комнате, выискивая мое лицо, нависающее над ней. Щеки налились кровью, а приоткрытые влажные, припухшие от поцелуев губы что-то безмолвно пробормотали. Она была возбуждена до предела, меж бёдер влажно, казалось, коснешься — и оргазм накроет тут же.       Ей нужно было больше, я пытался дать ей больше, но смущение окутывало волной каждый раз, когда я переходил черту своих несуществующих навыков, пытаясь будто изобрести велосипед. Я знал, что опыта у нее было много, и наверняка этот раз не стал чем-то совершенно особенным, новым, запоминающимся, но мне хотелось верить, что ей хорошо.       Сам уже был на пределе, не в силах размышлять на отвлеченные темы. Всего слишком много: воздух горячий, обжигающий, а витающий в нем аромат страсти и любви заставлял голову идти кругом. Я не думал ни о чем, когда сцеловывал свои же недавние поцелую с женской шеи, выгнутой вперед до хруста.       Низ живота сводило спазмами, мне становилось то жарче, то больнее, то приятнее. Жаклин запрокинула голову, предоставляя мне больше доступа к шее, куда я уткнулся носом, вбирая в легкие ее аромат, перемешанный с краской. Она стонала все громче и громче, через раз вылетало мое имя, что я старался ловить ртом, постоянно целуя розовые губы.       Движения плавные, толчки грубые менялись друг за другом, и отдавать отчет им я не мог. Мне хотелось просто любить ее во всех смыслах этого слова, чтобы ни одна гнусная мысль после не проскочила в ее голове. Хотелось ощущать колючие мурашки на раскрасневшийся коже, видеть, как ей одновременно хорошо и плохо, как она сходит с ума, забываясь в моменте. Я хотел сделать ей приятно, не зная, как, но сделать хотя бы как-то.       Неумело, по-глупому и боязливо, но показать ей, доказать, что она значит для меня! Без слов — говорить я не умел. Я умел чувствовать и играть, и больше ничего. Но я всегда старался и особенно сейчас, когда тело Жаклин внезапно свело судорогой, и она, громко выкрикнув мое имя, буквально обмякла в моих руках, пластом разваливаясь на кровати.       Я же взглянул на ее закатанные в эйфории глаза, представляя, насколько хорошо ей сейчас, что аж дыхание перехватило, и ничего, кроме звука рванных толчков сердца из открытого рта не доносилось, и вошел до самого упора, подтягивая женское тело выше на подушку, задержался на миг и ощутил излившееся внутри тепло. Так неожиданно, что острое ощущение внизу живота отрезвило до адекватного состояния, я еще недолго двигал бедрами уже по инерции, после чего остановился, прижимаясь к Жаклин, а она опустила свои ватные, свинцовые ноги с моей талии, тяжело задышав сквозь улыбку.       — Вышло неплохо… — выдохнул я пар из легких, поворачиваясь к Жаклин.       — О, входило тоже замечательно! — а она звонко рассмеялась, и мой разум подхватил ее смех.       Но сам я не смеялся. Не мог просто заставить себя даже улыбнуться, и не от бессилия, а от режущего глотку желания произнести вслух то, что скакало внутри моего организма последние двадцать минут.       А то и четыре месяца.       — Мне хорошо с тобой… — вдруг заговорила Жаклин.       Опередив меня. А я застыл на месте, не чувствуя собственный язык. Неловкость снова подобралась к лицу, заливая его краснотой смущения. Говорить было сложнее, чем заниматься любовью и лежать рядом абсолютно голыми, прижимаясь друг к другу боками.       Жаклин ухмыльнулась и повернула ко мне голову, будто ждала от меня хоть одного слова. А потом и вовсе повернулась всем телом, положила руку на мою грудную клетку и поскребла ребра, что заметно ощутилось сердцем. Я повторил в точности за ней, оказываясь лбом ко лбу. Ощущая, насколько тот горит, будто температура ее тела превысила крайнюю отметку жизнеспособности.       — Жаклин, я могу сказать кое-что? — прищурился я, рассматривая свое отражение в черных зрачках.       — Да, конечно… — напряглась девушка, недоверчиво хмуря брови. — все в порядке, Оскар? Я не сделала тебе…       — Я люблю тебя. — бросил я коротко, тихо и взволнованно, сразу же зажмуривая глаза, как маленький ребенок. — люблю тебя больше музыки, Жаклин, слышишь, больше всего на свете люблю!       Слышала, конечно, она все прекрасно, но молча улыбнулась в ответ, пряча взгляд за волосами. Я открыл глаза и всмотрелся в ее лицо, отважно выискивая былую уверенность хотя бы в ухмылке губ, а лучше в четком ответе, но вместо всего этого на ее лице повисла неловкость.       Та самая Жаклин Мур, что ураганом ворвалась в мою жизнь, покрутила меня против часовой стрелке, будто расчесала против шерсти, и вывернула наизнанку уравновешенное состояние, сейчас не казалась такой уверенной и сильной.       Она сейчас была маленькой, робкой девочкой, исподлобья смотрящей на мое лицо и краснеющей так, словно одно мое присутствие рядом стало чем-то до ужаса новым для нее. Хрупкой, фарфоровой и до жути милой куклой, которой можно было сейчас управлять так, как душе угодно. Но я не стал.       — Мне кажется, меня сейчас вывернет… — ухмыльнулся я, дабы разрядить напряженную обстановку. — от запаха краски, я имею в виду.       — Окно открыто. — спокойно пожала плечами Мур и кивнула в сторону форточки, за которой все также громко по карнизу стучали крупны капли дождя.       — Как ты понимаешь, это не помогло остудиться… — невзначай подметил я, усаживаясь на кровати.       И повернул голову, зацикливаясь на стройном, не прикрытом теле, лежащим совсем рядом. Неистово захотелось дотронуться до оголенного бедра, ощутить его дрожь. Подняться чуть выше, прочувствовать жар между ног, обвести плоский животик, коснуться ледяного металла на вздымающейся груди — все и сразу, как на карусели, захотелось!       Но я сдержался, не желая нарушать спокойствие и уединение с самими собой после и без того тесного контакта.       — Если ты согласишься прогуляться и подышать свежим воздухом хотя бы под зонтом, я скажу тебе кое-что… — вдруг присела напротив меня Мур, даже не прикрывая обнаженную грудь, куда соскользнул мой взгляд, благо, не вызвав недовольство на лице Жаклин.       И мы оба в унисон соскочили с кровати, босыми ногами бегая прямо по покрашенному наполовину полу, разлитой краске и собственной, валяющейся где попало одежде. Я сам не понял, как оделся, только когда заглянул в зеркало и, как и ожидалось, ощутил неимоверный стыд при виде самого себя в отражении, вдруг задумался, что будто бы ничего и не было.       Но в голове намертво засели заливистые стоны, ласкающие прикосновения, губы. Остались бы во мне силы, и я бы снова задрожал в панике и возбуждении, но сейчас я лишь улыбнулся, увидев такую же лохматую и залитую желтой карской Жаклин.       Мы ринулись на улицу, попадая под сильный дождь. Я раскрыл зонт, накрывая им нас двоих, и мы зашагали вперед по дороге спокойно и не спеша. До тех пор, пока особенно жуткий, присвистывающий порыв ветра не вырвал узорчатый зонтик из моей руки и не понес его куда-то вперед.       — Лови его! — взвизгнула Жаклин и весело рассмеялась.       Она рванула вперед, а я за ней. Помчался со всех ног, даже не обращая внимание на этот проклятый зонт, на ливень, стеной холодного потока воды смывающий желтую краску с волос. Мне было все равно на холод и позднее время суток, я бежал вперед по лужам, догоняя Жаклин и хватая ее за руку, чтобы бежать вместе.       А она смеялась чисто и искренне, спотыкалась, падала и снова вставала, и бежала чуть впереди, подтягивая меня за руку и не переставая радостно, заливисто кричать.       — Ты обещала сказать что-то, Жаклин! — воскликнул я в женскую спину, останавливаясь на месте.       Мур резко замерла и развернулась ко мне лицом, таким строгим взглядом заглядывая в мои глаза, что я напрягся. Испугался, что она сейчас скажет не то, что я желал бы услышать, и уйдет, потому что есть идеальная возможность.       И она шагнула ближе ко мне, твердо наступая в глубокую лужу и смотря на меня снизу-вверх.       — Зонтик улетел, Оскар… — едва прошептала Жаклин, прижимаясь своей щекой к моей щеке. — но я все равно буду любить тебя больше своей свободы!       Больше свободы, которой я окончательно лишил ее, заключив в крепкие объятия.

***

      Мы всё время куда-то спешим. Бежим, бежим, бежим, быстрее! Творим, изобретаем, торопимся.       Нужно все успеть! Столько дел, а жизнь такая короткая!       Мы боимся опоздать на работу, боимся не успеть закончить проект до назначенного времени, торопим себя и других, зачем?..       Я всегда спешил, всегда торопился, всегда бежал, запыхаясь, лишь бы успеть. Завершить задуманное, оказаться на финише первым, передать эстафету самому себе и рвануть на второй круг.       Но сейчас на часах восемь двадцать семь утра — через три минуты начнётся занятие.       А я лежу в своей постели, смотря то на часы, то на неё.       И как-то, ну, знаете, не охота куда-то спешить.