Жизненный путь героя

POV Сириус Блэк Выйдя из кабинета, я направился к лестнице, поднявшись, я зашел в гостиную. На полу лежало три спальных мешка, а в них спала трое 17-х летних волшебников. Смотря на них у меня возникает жалость к ним. От моего предложения они решили отказаться чтоб мне неудобств не доставлять. Вытянув палочку из кобуры, я направил ее на ребят. — Вингардиум левиоса. Держа ребят в воздухе, мы направились в мою комнату, дойдя до нужной двери, зайдя в комнату, я опустил ребят на пол. Вынув их со спальных мешков, я по одному уложил их на кровать. — Сладких снов. — прошептал я, укрывши ребят одеялом. Превратившись в Бродягу, я лег на полу возле кровати, я долго не мог уснуть, но вскоре погрузился в царство Морфея. Сон Рычания мотоцикла, едущего по проселочной дороге, было громким и я задумывался как я убедил Лили использовать эту штуку чтоб привезти домой Гарри. Я остановился перед коттеджем, и Питер улыбнулся, увидев нас. — Хвост! — позвал я. — Хватит стоять на пороге, иди и помоги нам! Я посмотрел с болью. Это было чудо, что я выжил, попав в плен к Пожирателям смерти. Питер поспешил к нам. Джеймс уже спешился; он ехал позади меня на мотоцикле. Лили все еще благополучно укрылась в коляске, вокруг нее все еще светился защитный щит. Джеймс постучал по нему палочкой, и оно исчезло. Лили улыбнулась ему. Ее рыжие волосы были скрыты под громоздким шлемом, а весь перед был покрыт шерстяным синим одеялом. Джеймс помог ей снять шлем. Ее волосы сразу же зашевелились от слабого ветра. Питер поспешил ей на помощь. Он осторожно взял одеяло, которое она протянула ему, и посмотрел на спящего Гарри, которого оно открыло. Гарри был крошечным. Он был закутан и привязан к Лили спереди какой-то странной штукой. Лили улыбнулась, когда Питер протянул руку в дополнение к той, что уже протянул Джеймс. — Спасибо, Питер. Через мгновение она уже стояла на тротуаре, внимательно проверяя своего спящего сына. — Питер, познакомься с нашим сыном, Гарри Джеймсом Поттером. — сказала Лили, улыбнувшись. — Он такой маленький. — прокомментировал Питер, почти пораженный видом младенца с его розовыми щеками и копной тонких черных волос. — Он идеален. — ответил я прежде, чем кто-либо из них успел ответить. Я хромал вокруг мотоцикла и заглядывал Лили через плечо. — Абсолютно идеальный. Джеймс хлопнул меня по спине. — Познакомься с гордым крестным отцом. — сказал Джеймс, обращаясь к Питтеру. — Давайте отнесем этого малыша внутрь. — сказала Лили, поглаживая ладонью головку Гарри. Питер кивнул. — Багаж? — Уменьшился и в кармане Джеймса. — объяснила Лили. Ее острый взгляд метнулся ко мне, когда она пошла по садовой дорожке. — Трость, Блэк. Не заставляй меня наказывать тебя. Я фыркнул, но призвал трость, которую я привязал к мотоциклу. Питер ухмыльнулся мне. — Не ухмыляйся Сириусу, Питер. — запротестовала Лили, не оглядываясь на него. Ухмылка Питера сползла с его лица, и он вздохнул. — Как она это делает? У Джеймса была знакомая одурманенная улыбка; знакомым, потому что он носил ее почти каждый раз, когда говорил о Лили, с тех пор как они встретились в одиннадцатилетнем возрасте. — Потому что она гениальна. Питер и я, которые произнесли эти слова вместе с Джеймсом, ухмыльнулись друг другу, когда Джеймс понял это и бросил на нас раздраженный взгляд. — Да, да, Сохатый. — сказал я, отмахнувшись от гнева Джеймса. — Она великолепна. Она также очень страшная. — Это моя жена. — весело сказал Джеймс, ведя нас в дом, но медленным шагом, который, как знал я, предназначался для меня. — Теперь у тебя есть ребенок. — пожаловался я. — Можно было подумать, что ты перестанешь говорить это. — Ты прав, Бродяга. — сказал Джеймс, нахально ухмыляясь. — С этого момента я должен говорить это мать моего сына. Я и Питер обменялись одинаковыми взглядами ужаса. — Как твоя мать, Питер? — спросил я в отчаянной попытке сменить тему. — Хорошо, хорошо. — ответил Питер, закрывая за собой дверь. — Я имею в виду, лучше. Я нахмурился, прежде чем что-то еще успел сказать. Вешалка потянулась за нашей верхней одеждой, и все мы сосредоточились на том, чтобы сбросить одежду, прежде чем она сорвет ее с нас. Лили положила Гарри на диван. Он проснулся. Он лежал на спине, размахивая руками и ногами; его глаза были сосредоточены на Лили, ухаживающей за ним. Лили выглядела прекрасно; мягкой и красивой. Я не сомневался, что она превратится в настоящего тигра, если кто-то посмеет угрожать ее ребенку. Я, Джеймс и Питер стояли в приглушенном молчании. Римус ворвался через дверь в столовую, вытирая руки кухонным полотенцем. — Извините, извините, но я должен был добавить грибы в нужное время, иначе они превратятся в ничто и… о. Он резко остановился. Лили оглянулась через плечо, откинула волосы назад и плавным движением подняла Гарри и встала на ноги. Она преодолела несколько шагов между ней и Римусом и, прежде чем он успел возразить, вручила ему Гарри. Лунатик выглядел ошеломленным, но быстро поправил свою хватку, баюкая Гарри, как будто это была самая дорогая вещь в мире. — Милашка. — Верно, Римус. — сказала Лили, отступая на пару шагов к Джеймсу, который обнял ее за плечи, а она обняла его за талию. Питер и я улыбнулись друг другу. Редко можно было видеть Муни таким растерянным. Джеймс поцеловал Лили в голову, а Гарри хмыкнул на Римуса. Я подошел вперед. — Лунатик! Дай, дай! — сказал я, прихрамывая и протягивая руки. Римус закатил глаза, но Гарри уже ворковал и тянулся ко мне. Они шаркали, пока я не взял Гарри на руки. — Вот мой Сохатик. — мягко пробормотал я, осторожно гладя пальцем по носу Гарри. Гарри радостно забулькал мне, пуская пузыри. Питер и Римус обменялись любопытными взглядами, увидев, насколько комфортно я выгляжу с ребенком. Они вопросительно посмотрели на Джеймса и Лили. — Не спрашивайте нас. — сухо сказала Лили. — Это была любовь с первого взгляда с ними обоими. — Мы собирались сделать Фрэнка крестным отцом, — прокомментировал Джеймс. — поскольку Алиса — крестная мать, и нас обоих попросили встать на защиту ее сына, Невилла, понимаете? Только… — он махнул рукой в сторону слегка покачивающегося меня и бормоча ерунду Гарри. — Итак, Фрэнк получается следующий. Лили ткнула Джеймса в живот. — Давай разберемся с этим, прежде чем мы начнем говорить о другом, Поттер. — Когда твои родители должны приехать? — спросил Римус. Лили покачала головой. — Вся семья видела его в больнице. Сегодня они оставят нас одних. Флимонт сказал, что придет завтра вечером к обеду. Я подозреваю, что мама будет пилить папу, чтобы он отвез ее сюда утром первым делом. — У меня есть время на ванну? — спросила Лили, дергая блузку. — Кажется, от меня до сих пор пахнет больницей. Она поморщилась. Римус кивнул. — Это будет около часа. — Тогда я собираюсь долго полежать в ванне. — заявила Лили, уже поворачиваясь к лестнице. — Джеймс, положи Гарри в кроватку. Ему нужно вздремнуть перед следующим кормлением. Лицо мое скривилось от разочарования, но я без возражений передал Гарри Джеймсу. Гарри казался недовольным моим уходом, но быстро устроился в объятиях Джеймса. — Проходите войдем посмотрим на детскую. — сказал Джеймс, идя вверх по лестнице. Дверь в ванную уже была закрыта, на лестничную площадку доносился звук бегущей воды. Питер поспешил за Джеймсом в маленькую спальню рядом с ним. Он посмотрел на фреску и улыбнулся. — Тебе и Муни следует подумать о том, чтобы стать профессиональными художниками после войны, Бродяга. — сказал Питер. — Это блестяще. — Это все Бродяга. – возразил Римус. — Он нарисовал это. Я просто нарисовал там, где он сказал мне. Я пожал плечами. — Не похоже, чтобы у меня было что-то еще. — Ты выздоравливал, Бродяга. — сказал Джеймс, осторожно кладя Гарри в кроватку. Джеймс включил волшебный мобиль над кроватью, и он засветился нежно-белым светом. Мы заняли позицию на углу колыбели, и все мы просто смотрели на Гарри. — Что ж. — грубо сказал Джеймс. — Он похож на тебя, Джеймс. — прокомментировал Питер. — Черты лица Поттера нельзя было спутать. — сказал я. — У него глаза матери. — мягко сказал Джеймс. — Он красивый. — Он великолепен. — сказал я. Мой взгляд не оставлял Гарри. Джеймс тяжело вздохнул. — Я просто никогда не думал… теперь он мой мир. Мой и Лили. Мы готовы убить за него, чтобы он был в безопасности в этом мире. — Я буду рядом с тобой. – сказал я. — И я. — добавил Римус. Питер кивнул. —Ты будешь хорошим папой, Сохатый. Джеймс внезапно посмотрел на нас всех. — Ты должен пообещать мне, что будешь рядом с ним, если… — он поправил очки на носу. — Я имею в виду, Алиса и Фрэнк его воспитают. Он пойдет туда, если с Лилс и со мной случится что-то худшее, но… вы все ему тоже будете нужны. — Ты никуда не пойдешь, Сохатый, но мы обещаем: мы будем охранять Гарри не так ли, ребята? — горячо пообещал я. — Мы обещаем. — мягко сказал Римус, на мгновение задержав взгляд Джеймса. — Обещаем. — сказал Питер. Джеймс кивнул и ухмыльнулся. — Спасибо. Он хлопнул Римуса по плечу. — Пошли. Мы должны спуститься вниз и начать распаковывать все, что мы принесли. *** Я помчался в Годрикову Впадину. Однако все надежды рухнули, когда я увидел, что второй этаж дома разрушен. Словно гром среди смерча мыслей: Питер предал нас! Пустой и тёмный коридор, ботинки оставляют следы на полу. Свет волшебной палочки вырывает из темноты стены и почти не тронутую обстановку. Я заворачиваю за угол к лестнице. Слабый свет из окна освещает пространство. Внизу у самого подножья лестницы тело. Я всё ещё не мог поверить. Как Питер мог предать? Я подбегаю к Джеймсу и вижу его застывшее лицо. Оно не выражает никаких эмоций, только зубы плотно стиснуты и очки немного набекрень… Я хватаю Джеймса за плечо, трясу, пытаюсь воззвать к нему, но безрезультатно. Тогда я падаю на пол и мое лицо, обрамлённое коричневыми волосами, ложатся на грудь безмолвного Джеймса. Я плачу, вою, трясусь от рыданий… Это конец. Мой Джеймс, мой друг, почти что брат - мёртв. Я встаю, ноги плохо слушаются, но я нахожу силы подняться наверх. Я не могу, не проверить. Слабый луч призрачной надежды. Может хоть Лили жива? Потолок и часть стен обрушены. В детской цела осталась практически одна лишь кроватка, в которой лежит Гарри. Вот она, Лили, под обломками! Рыжие волосы видны из-под досок. В лихорадочном порыве я вытаскиваю её тело из-под завала. Добрая, умная Лили… Её лицо застыло, а зелёные глаза устремлены в пустоту. Мертва. Как ещё могло быть… Конец сна — НЕТ! — крикнул я, принявшись сидячее положение. — Опять кошмары. — сказал я, стерев пот с лба. Успокоившись, я поднялся с пола. Мои глаза устремились к кровати. На которой спали трое волшебников 17 лет. Все трое мирно спали даже не шелохнулись когда я закричал. Свадьба Билла и Флер их вымотала. Подойдя к кровати, я поправил одеяло. Подойдя к окну я его открыл в комнату влетел легкий, ранний ветерок. Шторы я решил не раскрывать. Не хотел чтоб ранний лучи солнца разбудили ребят. Им нужно отоспаться после вчерашнего. Мои глаза забегали по стенам комнаты. Ещё подростком я понаклеивал здесь такое количество плакатов и картинок, что они почти полностью закрыли серебристо-серый шёлк, которым были обтянуты стены. Здесь было несколько больших, потускневших, красных с золотом знамен Гриффиндора, подчеркивавших мое безразличие к родственникам, каждый из которых закончил Слизерин. Было много фотографий магловских мотоциклов и несколько плакатов, изображавших магловских девушек в купальниках. Но мой взгляд надолго на них не задержался, мой взгляд упал на стену возле кровати. Подойдя, я увидел фотографию, что заставило мое сердце технуть. На ней были изображены четыре учеников Хогвартса, стоявших перед камерой, держась за руки и смеясь. Большим пальцем я правев по изображению Джеймса — его нерасчёсанные тёмные волосы стояли, торчком, а в стеклах очков отражались карие глаза. Рядом с Джеймсом возвышался небрежно-красивый я, мое лицо было намного моложе и веселее того, что есть сейчас. Справа от меня стоял едва достававший мне до плеча Петтигрю, полноватый, со слезящимися глазами, разрумянившийся от радости, вызванной тем, что его приняли в самую клёвую из школьных компаний, в компанию таких обожаемых всеми бунтарей, как Джеймс и я. Слева от Джеймса стоял Римус, уже тогда выглядевший каким-то потрёпанным, но светившийся не менее радостным удивлением человека, неожиданно обнаружившего, что его любят и считают своим… Я попытался снять фотографию со стены однако фотография с места не сдвинулась и тогда я вспомнил, что наложил заклятие Вечного приклеивания. Посмотрев еще раз на фотографию с моих уст слетело: — Я соскучился Сохатый. — сказал я, правев ладонью по фотографии. Опустив руку, мои глаза метнулись к тумбочке, что стояла возле кровати. На ней лежали: листки бумаги, книги и мелкие вещицы. Не знаю, что мной руководило, но моя рука потянулась к листкам. Я внимательно вглядывался в написанное, положив прочитанные листы на тумбочке, я взялся за последние. Тут мои глаза стали более внимательно вчитываться в написанное. Дорогой Бродяга! Спасибо, огромное тебе за подарок на день рождения Гарри! Он всё ещё остаётся у мальчика самым любимым. Гарри всего только год, а он уже летает на твоей игрушечной метле и выглядит страшно собой довольным — прилагаю снимок, посмотри сам. Как ты знаешь, метёлка поднимается над землёй всего на два фута, но Гарри уже едва не прикончил кошку и расколотил кошмарную вазу, присланную на Рождество Петуньей (вот тут мне жаловаться не на что). Разумеется, Джеймс находит всё это забавным, говорит, что мальчик станет великим игроком в квиддич. Нам пришлось убрать и упаковать все безделушки, и теперь мы не спускаем с него глаз, когда он летает по дому. День рождения прошёл очень тихо, в гости к нам заглянула лишь старая Батильда, которая всегда была к нам добра, а Гарри попросту обожает. Мы так жалели, что ты не смог появиться, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри ещё не настолько вырос, чтобы понять, что это его день рождения. Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу. А тут ещё Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку, и это лишает Джеймса возможности совершать хотя бы небольшие вылазки. Если ты сможешь нас навестить, это его очень обрадует. В прошлые выходные к нам заезжал Хвостик, по-моему, он чем-то подавлен, хотя, вероятно, всё дело в новости насчёт Маккиннонов. Я, услышав её, целый вечер проплакала. Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка, рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом! Не знаю, впрочем, можно ли им верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор… Руки и ноги мои точно онемели. Я стоял совершенно неподвижно, держа в ничего не чувствующих пальцах чудесный листок, а внутри у меня происходило что-то вроде безмолвного извержения вулкана, выбрасывавшего смешанные в равных долях радость и горе. И мир начал расплываться по краям, когда мой разум погрузился в воспоминания... Джеймс, мертвый на полу... Лили, под обломками... Гарри плачет и окровавлен... Хагрид держит Гарри и говорит мне, что получил приказ от Дамболдора... Питер что-то кричит... Взрыв и шок сотрясают меня... На место взрыва прибывают авроры... Улица заполнена мертвыми магглами... Я стоял на коленях и истерически хохотал... Меня арестовали... Забрали мою палочку... Кинули в камеру... Наследующий день уже в Азкабане... Эхом по камере раздавался мой смех и сменялся плачем... По щеке покатилась одинокая, горячая слеза. — Эх... Если бы все было по другому. — сказал я, стерев слезу. Я перечитал письмо снова и снова, вникая теперь в значение написанного Лили. По моим щекам снова начали течь слезы, а в горле застрял ком. Хотелось заглушить эти слезы, но чем больше я старался тем сильнее они начали течь. — Я ничтожество! Ничтожество! Ничтожество! Ничтожество! — сказал я шепотом, сжимая в руках письмо. Взяв себя в руки, я стер слезы, последний раз посмотрев на детей, вышел с комнаты, закрыв дверь, наложил заклятия чтоб сон троицы не кто не нарушил. Пройдя по коридору, спустившись по лестнице, я вышел на кухню, подойдя к окну, открыл его. Я стоял и дышал свежим пропитанным дождем воздухом. Ветер мягко обдувал мое лицо, а в волосах играли золотые зайчики раннего солнца. — Чего не будь желаете лорд Блэк? — спросил, появившийся в дверях Кикимер. — Приготовь завтрак для ребят. — сказал я, продолжая смотреть в окно. — Будет сделано хозяин. — И еще кое-что. — Кикимер слушает лорд Блэк. — По вежливей обращайся с Гарри, Гермионой и Роном. И не смей называть Гермиону грязнокровкой. Это касается и Рона с Гарри. — Желание лорда Блэка для меня закон. Конец POV Сириус Блэк POV Гарри Поттер После ванны, я сразу провалился в царство Морфея. Но мой сон нарушил легкий ветерок, открыв глаза я увидел совсем другую комнату. Комната была просторной и красивой. Большая кровать с резной деревянной спинкой в изголовье, высокое окно, задёрнутое длинными бархатными шторами, люстра висевшая над кроватью. Висели картины на стенах и доска в изголовье кровати, а дальше стоял платанный шкаф. На стенах были наклеены большое количество плакатов и картинок, что они почти полностью закрыли серебристо-серый шёлк, которым были обтянуты стены. Здесь было несколько больших, потускневших, красных с золотом знамен Гриффиндора. Было много фотографий магловских мотоциклов и несколько плакатов, изображавших магловских девушек в купальниках. Ясно было, что это маглы, поскольку они оставались совершенно неподвижными, выцветшие улыбающиеся губы и глаза их словно примёрзли к бумаге, составляя контраст единственной здесь магической фотографии — изображению четырёх учеников Хогвартса, стоявших перед камерой, держась за руки и смеясь. Я ощутил прилив удовольствия, узнав на ней отца и тогда до меня дошло. Я нахожусь в комнате Сириуса! Я снова посмотрел на фотографию. У папы на фотографии были нерасчёсанные тёмные волосы стояли, как и у меня, торчком, и он тоже носил очки. Рядом с ним возвышался небрежно-красивый Сириус, чуть надменное лицо его было много моложе и веселее того, какое помнил я. Справа от Сириуса стоял едва достававший ему до плеча Петтигрю, полноватый, со слезящимися глазами, разрумянившийся от радости, вызванной тем, что его приняли в самую клёвую из школьных компаний, в компанию таких обожаемых всеми бунтарей, как папа и Сириус. Слева от папы стоял Люпин, уже тогда выглядевший каким-то потрёпанным, но светившийся не менее радостным удивлением человека, неожиданно обнаружившего, что его любят и считают своим… Или это мне казалось, поскольку я уже знал, как всё тогда было? Я попытался снять фотографию со стены однако фотография с места не сдвинулась. Сириус не оставил родителям ни единой возможности что-либо изменить в его комнате. Я окинул взглядом пол. Небо снаружи стало ярче: пробивавшийся в комнату луч света позволял хорошо разглядеть листки бумаги, книги и мелкие вещицы лежавшие на тумбочке. Я наклонился и очень внимательно стал их рассматривать. Но последний лист заставил мое сердце технуть. Дорогой Бродяга! Спасибо, огромное тебе спасибо за подарок на день рождения Гарри! Он всё ещё остаётся у мальчика самым любимым. Гарри всего только год, а он уже летает на твоей игрушечной метле и выглядит страшно собой довольным — прилагаю снимок, посмотри сам. Как ты знаешь, метёлка поднимается над землёй всего на два фута, но Гарри уже едва не прикончил кошку и расколотил кошмарную вазу, присланную на Рождество Петуньей (вот тут мне жаловаться не на что). Разумеется, Джеймс находит всё это забавным, говорит, что мальчик станет великим игроком в квиддич. Нам пришлось убрать и упаковать все безделушки, и теперь мы не спускаем с него глаз, когда он летает по дому. День рождения прошёл очень тихо, в гости к нам заглянула лишь старая Батильда, которая всегда была к нам добра, а Гарри попросту обожает. Мы так жалели, что ты не смог появиться, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри ещё не настолько вырос, чтобы понять, что это его день рождения. Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу. А тут ещё Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку, и это лишает Джеймса возможности совершать хотя бы небольшие вылазки. Если ты сможешь нас навестить, это его очень обрадует. В прошлые выходные к нам заезжал Хвостик, по-моему, он чем-то подавлен, хотя, вероятно, всё дело в новости насчёт Маккиннонов. Я, услышав её, целый вечер проплакала. Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка, рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом! Не знаю, впрочем, можно ли им верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор… Руки и ноги мои точно онемели. Я стоял совершенно неподвижно, держа в ничего не чувствующих пальцах чудесный листок, а внутри у меня происходило что-то вроде безмолвного извержения вулкана, выбрасывавшего смешанные в равных долях радость и горе. С трудом доковыляв до кровати, я сел. Я прочитал письмо ещё раз, но никакого нового смысла в нём не обнаружил и теперь пригляделся к почерку. Мама выводила «у» точь-в-точь как я. Я просмотрел всё письмо — эта буква везде была одинакова и каждый раз воспринималась как приветливый взмах руки из-за прозрачной завесы. Письмо было невероятным сокровищем, доказательством того, что Лили Поттер жила, действительно жила на свете, что её тёплая рука скользила вот по этой странице, выводя чернилами вот эти буквы, эти слова, слова обо мне, Гарри, её сыне. Нетерпеливо смахнув с глаз слёзы, я перечитал письмо снова, вникая теперь в значение написанного мамой. Я как будто вслушивался в наполовину забытый голос. У нас была кошка… возможно, и она умерла, как родители, в Годриковой Впадине… или сбежала, когда её некому стало кормить… Сириус купил мне первую в моей жизни метлу… родители знали Батильду Бэгшот; может быть, их познакомил Дамблдор? «Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку»… А вот это немного странно… Я прервал чтение, обдумывая слова матери. Зачем Дамблдор взял у папы мантию-невидимку? Я ясно помнил, как Дамболдор годы тому назад сказал мне «Мне не нужна мантия-невидимка для того, чтобы стать невидимым». Возможно, она понадобилась кому-то из менее одарённых членов Ордена и Дамблдор просто вызвался её передать? Я стал читать дальше. «К нам заезжал Хвостик…» Петтигрю, предатель, казался чем-то «подавленным», только ли казался? Может быть, он уже знал, что в последний раз видит папу и маму живыми? И наконец всё та же Батильда, которая рассказывала о Дамблдоре поразительные вещи: «…кажется невероятным, чтобы Дамблдор…» Чтобы Дамблдор — что? Впрочем, о Дамблдоре можно было порассказать много такого, что показалось бы невероятным, — к примеру, что он получил однажды низшую оценку на экзамене по трансфигурации, что он, подобно Аберфорту, испытывал заклинания на козлах… Не знаю, что мной руководило, но я открыл ящик тумбочки. В нем лежал клочок оказался половинкой той самой фотографии, о которой писала мама. Черноволосый мальчик, громко хохоча, влетал в эту фотографию и вылетал из неё верхом на крошечной метле, а за ним гонялась пара ног, принадлежавших, по-видимому, папе. Я уложил фотографию в карман, где уже находилось письмо мамы, и продолжил поиски второго листка. Однако ещё через четверть часа я поневоле пришёл к заключению, что окончание письма матери пропало. — Гарри. — сказала сонным голосом Гермиона. — Я здесь. — сказал я, подойдя к кровати. — Где мы? — спросил Рон, потерев правый глаз. — В комнате Сириуса. Он переложил нас спать сюда когда мы крепко спали. — ответил я. — Решил, что нам сон нужен больше чем ему. — сказала Гермиона. — Посмотри, что я нашёл. Я протянул ей письмо матери. Гермиона взяла письмо, прочла. Я наблюдал за ней. Дойдя до конца страницы, она подняла на меня глаза: — Ох, Гарри… — А ещё вот это. Я отдал ей разорванную фотографию, и Гермиона заулыбалась, наблюдая за мальчиком на метле. — Я поискал окончание письма, — сказал я, — Но его здесь нет. Гермиона, а ты знаешь кто такая Батильда Бэгшот? — Кто? — Батильда Бэгшот, автор… — «Истории магии», — явно заинтересовавшись, сказала Гермиона. — Так твои родители знали её? Она была потрясающим историком. — Она ещё жива, — сказал я, — И живёт в Годриковой Впадине. Ронова тётушка Мюриэль рассказывала о ней на свадьбе. И семью Дамблдоров Батильда тоже знала. Интересно было бы побеседовать с ней, правда? Улыбка Гермионы стала слишком уж понимающей, и мне это не понравилось. Я отобрал у неё письмо и фотографию, засунул их в мешочек, который висел у меня на шее, просто чтобы не смотреть на неё и не выдать своих чувств. — Я понимаю, почему тебе хочется поговорить с Батильдой о твоих маме и папе, да и о Дамблдоре тоже, — сказала Гермиона. — Но ведь в поисках крестражей это нам ничем не поможет, так? — я не ответил, и Гермиона торопливо продолжила: — Гарри, я знаю, тебе очень хочется отправиться в Годрикову Впадину, но я боюсь… что там нас могут поджидать Пожиратели или даже сам Волан-Де-Морт. — Дело не только в родителях, — всё ещё стараясь не глядеть на неё, сказал я. — На свадьбе Мюриэль много чего наговорила про Дамблдора. Я хочу узнать правду… И я пересказал Гермионе и Рону всё, что услышал от Мюриэль. Когда я закончил, Гермиона сказала: — Я понимаю, конечно, почему тебя это расстраивает, Гарри… — Не расстраивает, — ответил я. — Я просто хочу выяснить, правда это или… — Гарри, ты действительно думаешь, что от злобной старухи вроде моей тети или от Риты Скитер можно услышать правду? Как ты можешь им верить? Ты же знал Дамблдора! — сказал Рон. — Думал, что знаю, — пробормотал я. — Но тебе же известно, сколько правды было во всём, что Рита писала о тебе. Дож прав. Как ты можешь позволять этим людям марать твою память о Дамблдоре? — сказали в один голос Гермиона и Рон. Я отвёл взгляд в сторону, стараясь не выдать негодования, которое меня охватило. Всё то же самое: выбор веры. А мне нужна истина. Почему все с таким упорством стараются не подпустить меня к ней? — Может, пойдём на кухню? — помолчав немного, предложила Гермиона. — Поищем что-нибудь на завтрак. Я нехотя согласился, переодевшись, мы последовали на площадку лестницы, прошли мимо второй выходившей сюда двери. Под незамеченной нами в темноте маленькой табличкой на ней виднелись в краске глубокие царапины. Я остановился, чтобы прочитать написанное на табличке. Табличка выглядела эффектно, надпись на ней была аккуратно выведена от руки — такую мог повесить на дверь своей спальни Перси. Не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка От волнения мою кожу словно закололо иголками, хоть я и не сразу понял, чем это волнение вызвано. Я перечитал надпись на табличке ещё раз. Гермиона уже спустилась на один лестничный марш. — Гермиона, — позвал я и сам удивился спокойствию своего голоса. — Вернись. — В чём дело? — Р. А. Б. По-моему, я его нашёл. Гермиона ахнула и бегом взлетела по лестнице. — В письме твоей мамы? Но я не заметила… Я покачал головой, ткнул пальцем в табличку. Гермиона прочитала надпись и вцепилась в мою руку с такой силой, что я поморщился от боли. — Брат Сириуса? — прошептала она. — Он был Пожирателем смерти, — сказал я. — Сириус рассказывал мне о нём. Вступил в Пожиратели совсем молодым, потом перетрусил, хотел уйти — и они его убили. — Всё сходится! — выдохнула Гермиона. — Если он был Пожирателем, то имел доступ к Волан-де-Морту, а разочаровавшись, мог пожелать его падения! Она выпустила мою руку, перегнулась через перила и крикнула: — Рон! РОН! Поднимайся сюда, скорее! Минуту спустя появился запыхавшийся, державший наготове палочку Рон. — В чём дело? Опять больших пауков увидела? Дай позавтракать, а уж потом… Нахмурив лоб, он прочитал табличку, на которую молча указала ему Гермиона. — И что? Это ведь брат Сириуса, так? Регулус Арктурус… Регулус… Р. А. Б.! Медальон… Ты думаешь?.. — Надо выяснить, — сказал я. Я толкнул дверь — она оказалась запертой. Гермиона ткнула в дверную ручку палочкой и произнесла: — Алохомора! Раздался щелчок, и дверь отворилась. Мы переступили порог и заозирались по сторонам. Спальня у Регулуса была меньше, чем у Сириуса, но также наводила на мысль о былом великолепии. Однако если Сириус старался показать своё отличие от всех прочих членов семьи, то Регулус норовил подчеркнуть противоположное. Изумрудно-серебристые цвета Слизерина встречались здесь на каждом шагу — на покрывале постели, на стенах и окнах. Над кроватью был старательно изображён родовой герб Блэков и их девиз: «Чистота крови навек». Под ним висели пожелтевшие вырезки из газет, склеенные таким образом, чтобы получился коллаж, теперь уже сильно обветшавший. Гермиона пересекла комнату, чтобы разглядеть его. — Все вырезки посвящены Волан-де-Морту, — сказала она. — Похоже, Регулус был его поклонником задолго до того, как вступил в Пожиратели. Гермиона присела на кровать, чтобы прочесть вырезки. А мне попалась на глаза обрамлённая фотография, с которой улыбались и махали руками члены хогвартской команды по квиддичу. Я подошёл к ней поближе и увидел на груди каждого игрока изображение змея: слизеринцы. В мальчике, сидевшем в середине первого ряда, мгновенно узнавался Регулус — тёмными волосами и немного надменным выражением лица он очень походил на Сириуса, хоть был пониже и похудощавее Сириуса, да и красотой его не отличался. — Он был ловцом, — сказал я. — Что? — рассеянно откликнулась полностью ушедшая в чтение Гермиона. — Он сидит в середине первого ряда, а это место ловца… Ну ладно, не важно, — сказал я, сообразив, что никто меня не слушает: Рон стоял на четвереньках, заглядывая под платяной шкаф. Я оглядел комнату в поисках возможных тайников, подошёл к письменному столу. Содержимое ящиков ничего ценного в них не было: пожелтевшие гусиные перья, устаревшие, со следами неласкового обращения учебники и совсем недавно разбитый пузырёк чернил, ещё липкие остатки которых покрывали содержимое одного из ящиков. — Есть способ попроще, — сказала Гермиона, увидев, как я вытираю о джинсы измазанные чернилами пальцы. Она вскинула палочку и произнесла: — Акцио, медальон! Однако ничего не произошло. Рон, перебиравший складки выцветших штор, разочарованно оглянулся: — Вот так, значит. Его здесь нет. — Может, и есть, только на него наложены контрзаклятия, — ответила Гермиона. — Ну, знаешь, чары, не позволяющие приманивать его посредством магии. — Да, вроде тех, какие Волан-де-Морт наложил на чашу в пещере, — сказал я, вспомнив, как мне не удалось приманить поддельный медальон. — И как же мы его тогда найдём? — спросил Рон. — Вручную, — ответила Гермиона. — Роскошная мысль, — сообщил, выкатив глаза, Рон и снова занялся шторами. В течение часа мы обшаривали каждый дюйм спальни и в конце концов пришли к выводу, что медальона в ней нет. Тем временем встало солнце, ослепительный свет его пробивался даже сквозь покрытые копотью окна. — Вообще-то он может быть где угодно в доме, — словно ободряя меня и Рона, сказала Гермиона, когда мы спускались по лестнице: чем в большее уныние мы впадали, тем, казалось, большей решимости она преисполнялась. — Пытался он уничтожить его или не пытался, ему нужно было спрятать медальон от Волан-де-Морта, правильно? А помните, сколько жутких вещей нам пришлось выбросить, когда мы были здесь в последний раз? Часы, которые стреляли во всех арбалетными стрелами, старые мантии, пытавшиеся придушить Рона. Регулус мог разместить их здесь для защиты тайника, в котором лежал медальон, хотя мы ещё не знали в то… в то… Я с Роном обернулись к ней. Гермиона стояла, подняв одну ногу и вообще походя на человека, которого только что саданули заклятием Забвения — глаза её явно утратили способность фокусироваться на чём бы то ни было. — …в то время, — шёпотом закончила она. — Что с тобой? — поинтересовался Рон. — Там был медальон. — Что? — в один голос спросили Рон и я. — В шкафчике, который стоял в гостиной. И никто этот медальон открыть не смог. И мы… мы… Мне показалось, что из груди у меня прямиком в желудок рухнул кирпич. Я вспомнил: медальон передавался из рук в руки, и все пытались по очереди вскрыть его. А потом медальон бросили в мусорный мешок заодно с табакеркой, заполненной Бородавочным порошком, и музыкальной шкатулкой, вгонявшей всех в сон. — Кикимер тогда умыкнул кучу разных вещей, — сказал я. Это был наш единственный шанс, единственная оставшаяся у нас слабенькая надежда, и я намеревался держаться за неё, пока её силой не вырвут из моих рук. — У него в кухонном чулане целый склад был. Пошли. Я полетел, перепрыгивая ступеньки, вниз по лестнице, Гермиона и Рон с топотом мчались за мной. Шума мы наделали столько, что, проносясь через вестибюль, разбудили портрет матушки Сириуса. — Мерзопакость! Грязнокровки! Отбросы общества! — завизжала она нам вслед, но мы уже ворвались в подвальную кухню и захлопнули за собой дверь. Я пробежал через всю кухню, притормозил, заскользив по полу, перед дверью Кикимерова чуланчика, рывком открыл её. Старые одеяла, на которых когда-то спал Кикимер, в этом грязном гнездышке всё ещё валялись, а вот спасённых Кикимером поблёскивающих безделушек больше не было. Остался лишь древний экземпляр книги «Природная знать. Родословная волшебников». Не желая поверить глазам, я схватил одеяла, встряхнул их., но там ничего не было. Рон, застонав, упал на кухонный стул, Гермиона зажмурилась. — Ещё не конец, — сказал я и громко крикнул: — Кикимер! Раздался звучный хлопок, и перед холодным очагом возник домовый эльф, маленький, в половину человеческого роста, с висящей складками бледной кожей и такими же, как у летучей мыши, ушами, обильно поросшими белым волосом. Но он был уже не в грязном тряпье, а чистой, белой наволочке с гербом Блэков. — Мистер Поттер, — квакнул Кикимер голосом бычьей лягушки и низко поклонился. — Я собираюсь задать тебе вопрос, — продолжал я, мое сердце при виде эльфа забилось быстрее, — И отвечать на него правдиво. Ты понял? — Да, мистер Поттер, — ответил Кикимер и снова поклонился. — Два года назад, — сказал я, сердце мое колотилось уже о самые ребра, — В гостиной наверху был найден большой золотой медальон. Мы его выбросили. Ты после украл его? На миг наступило молчание — Кикимер выпрямился и взглянул в мое лицо. А затем сказал: — Да. — Где он сейчас? — ликующе спросил я. Лица Рона и Гермионы радостно просветлели. Кикимер зажмурился, похоже, реакцию на следующее его слово видеть ему ничуть не хотелось. — Пропал. — Пропал? — повторил я, чувствуя, как сникает весь мой восторг. — Что значит «пропал»? Эльф задрожал. И даже закачался. — Кикимер, — свирепо произнёс я. — Как он пропал… — Наземникус Флетчер, — проквакал, не открывая глаз, эльф. — Наземникус Флетчер украл всё: картинки мисс Беллы и мисс Цисси, перчатки моей хозяйки, орден Мерлина первой степени, кубки с родовым гербом и… и… — Кикимер глотал воздух, его впалая грудь быстро поднималась и опускалась, потом он открыл глаза и издал леденящий кровь вопль: — …и медальон, медальон хозяина Регулуса, Кикимер поступил дурно, Кикимер не выполнил приказа! — Кикимер, мне нужна правда: откуда ты знаешь, что медальон украл Наземникус Флетчер? — Кикимер его видел! — просипел эльф — слёзы, миновав нос, влились ему в рот, полный зеленоватых зубов. — Кикимер видел, как он выходил из чулана Кикимера с руками, полными сокровищ Кикимера. Кикимер сказал гадкому вору: «Перестань», — но Наземникус Флетчер засмеялся и у-убежал… — Ты сказал «медальон хозяина Регулуса». Почему? — спросил я. — Откуда он взялся? Что собирался сделать с ним Регулус? Сядь, Кикимер, и расскажи мне всё, что ты знаешь о медальоне и о том, что связывало с ним Регулуса! Эльф сел, сжался в комок, опустил мокрое лицо между коленей и принялся раскачиваться взад и вперёд. Когда он заговорил, голос его звучал приглушённо, но в тихой и гулкой кухне различался достаточно ясно. — Хозяин Сириус сбежал из дома. А хозяин Регулус был истинной гордостью семьи, знал свой долг перед именем Блэка, знал, в чём величие чистой крови. Много лет он беседовал с Тёмным Лордом, который собирался вывести волшебников из тени, чтобы они правили маглами и маглорожденными. А когда ему исполнилось шестнадцать, хозяин Регулус присоединился к Тёмному Лорду. Он так гордился, так гордился, так счастлив был послужить… И однажды, через год после вступления в ряды, хозяин Регулус пришёл на кухню, чтобы поговорить с Кикимером. И хозяин Регулус сказал… сказал… — Кикимер начал раскачиваться намного быстрее. — Он сказал, что Тёмному Лорду нужен эльф. — Волан-де-Морту понадобился эльф? — переспросил я и оглянулся на Рона с Гермионой, которые выглядели не менее озадаченными, чем я. — О да, — простонал Кикимер. — И хозяин Регулус предложил ему Кикимера. Это высокая честь, сказал хозяин Регулус, честь для него и для Кикимера, который должен сделать всё, что прикажет ему Тёмный Лорд, а потом ве-вернуться домой. Кикимер закачался совсем уж быстро, теперь дыхание его перебивалось рыданиями. — И Кикимер отправился к Тёмному Лорду. Тёмный Лорд не сказал Кикимеру, что они станут делать, но взял Кикимера с собой в пещеру у моря. А за той пещерой была другая, гораздо больше, и в этой пещере было огромное чёрное озеро… У меня поднялись волосы на загривке. Мне казалось, что квакающий голос Кикимера долетает до меня через простор той тёмной воды. Дальнейшее я видел так ясно, словно сам присутствовал при всём, что там происходило. — …и там была лодка… Конечно, там была лодка; я знал её, крохотную, призрачно зелёную, заколдованную так, чтобы она могла нести к центру озера лишь одного чародея и одну его жертву. Вот, значит, как Волан-де-Морт проверил средства защиты своего крестража — позаимствовав никому не нужное, бросовое существо, домового эльфа… — На острове стояла ча-чаша, полная зелья. И Тё-тёмный Лорд велел Кикимеру пить его… — Кикимера трясло с головы до ног. — Кикимер пил, и пока он пил, он видел страшное… Кикимер горел изнутри… Кикимер кричал, молил хозяина Регулуса спасти его, молил хозяйку Блэк, но Тёмный Лорд только смеялся… он заставил Кикимера выпить всё зелье… и бросил в пустую чашу медальон… и опять наполнил её зельем. А потом Тёмный Лорд уплыл, оставив Кикимера на острове… Я видел всё как наяву. Видел белое змеиное лицо Волан-де-Морта, исчезавшее во тьме, видел безжалостные красные глаза, не отрывавшиеся от сотрясаемого корчами эльфа, которому оставалось до смерти лишь несколько минут, потому что по истечении их он уступит безумной жажде, насылаемой жгучим зельем на своих жертв… Но дальше воображение мое идти отказывалось, я не понимал, как Кикимеру удалось спастись. — Кикимер хотел воды, он подполз к берегу острова и пил из тёмного озера… и руки, мёртвые руки, высунулись оттуда и утащили Кикимера под воду… — Как же ты выбрался? — спросил я и нисколько не удивился, обнаружив, что задал этот вопрос шёпотом. Кикимер поднял уродливую голову и взглянул на меня большими, налитыми кровью глазами. — Хозяин Регулус позвал Кикимера назад, — сказал он. — Понятно, но как тебе удалось спастись от инферналов? Кикимер, похоже, не понимал, о чём я его спрашиваю. — Хозяин Регулус позвал Кикимера назад, — повторил он. — Понятно, и всё-таки… — Это же очевидно, Гарри, — сказал Рон. — Он трансгрессировал. — Но… в той пещере нельзя трансгрессировать, — сказал я, — Иначе бы Дамблдор… — У эльфов своя магия, не такая, как у нас, правильно? — сказал Рон. — В Хогвартсе они трансгрессировали в любую сторону, а мы не могли. Наступило молчание, я переваривал услышанное. Как мог Волан-де-Морт совершить такую ошибку? И пока он думал об этом, Гермиона ледяным тоном произнесла: — Разумеется, Волан-де-Морт считал ниже своего достоинства вникать в особенности домовиков и на манер всякого чистокровки относился к ним, как к животным. Ему и в голову не пришло, что они могут обладать магией, о которой он ничего не знает. — Высший закон домовика — приказ хозяина, — нараспев сообщил Кикимер. — Кикимеру велели идти домой, Кикимер пошёл домой… — Вот видишь, ты сделал, что тебе велели, ведь так? — ласково сказала Гермиона. — Значит, в невыполнении приказа ты не повинен! Кикимер, раскачиваясь всё с той же скоростью, потряс головой. — Что произошло, когда ты вернулся? — спросил я. — Какими словами ответил Регулус на твой рассказ о случившемся? — Хозяин Регулус очень встревожился, очень, — заквакал Кикимер. — Хозяин Регулус велел Кикимеру спрятаться, из дома не выходить. А потом… это было немного позже… хозяин Регулус ночью пришёл к чулану Кикимера, и хозяин Регулус был странный, не как обычно, в расстройстве ума, сказал бы Кикимер… и он попросил Кикимера отвести его в ту пещеру, в пещеру, где Кикимер был с Тёмным Лордом… И они отправились в путь. Я снова видел всё совершенно ясно — испуганного Кикимера и худого смуглого ловца, так похожего на Сириуса. Кикимер знал, как открыть потаённый вход в пещеру, знал, как поднять со дна крохотную лодчонку, и на этот раз к острову, на котором стояла чаша с ядом, с ним плыл его обожаемый Регулус. — И он заставил тебя выпить зелье? — спросил охваченный отвращением я. Но Кикимер лишь покачал головой и заплакал. Гермиона прижала ладонь ко рту — похоже, она что-то поняла. — Хо-хозяин Регулус достал из кармана медальон, такой же, как у Тёмного Лорда, — сказал Кикимер, слёзы уже текли по обеим сторонам его рыльца. — И он велел Кикимеру взять его и, когда чаша опустеет, поменять медальоны… Рыдания Кикимера обратились в подобие скрежета, мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова. — И он приказал… Кикимеру уйти… без него. И он велел Кикимеру… идти домой… и никогда не говорить хозяйке… что он сделал… но уничтожить… первый медальон. И он выпил… всё зелье… а Кикимер поменял медальоны… и смотрел, как хозяина Регулуса… утаскивали под воду… и… — Ах, Кикимер! — простонала расплакавшаяся Гермиона. Она опустилась рядом с эльфом на колени, и обняла его. — Так вот как погиб Регулус. Гермиона и Кикимер вскочили на ноги и отпрыгнули от друг от друга. Все мы обернулись в сторону голоса. В дверях стоял Сириус, а по его щекам текут ручьем слезы. — Кикимер, — спустя некоторое время сказал Сириус, — Когда тебе станет немного лучше, сядь пожалуйста. Прошло ещё несколько минут, и наконец икота Кикимера стихла. Он сел и выпрямился, потирая глаза кулачками, совсем как маленький ребёнок. — Я хочу попросить тебя кое о чём, Кикимер, — сказал Сириус. — Я хочу, Кикимер, чтобы ты отыскал Наземникуса Флетчера, пожалуйста. Нам нужно выяснить, где медальон… где медальон Регулуса. Это очень важно. Я хочу закончить работу, которую начал Регулус, хочу сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. Кикимер опустил кулачки и уставился на Сириуса. — Найти Наземникуса Флетчера? — проквакал он. — И доставить его сюда, на площадь Гриммо, — сказал Сириус. — Как тебе кажется, ты сможешь сделать это для меня? Кикимер кивнул, поднялся на ноги, а на меня вдруг накатило вдохновение. Я вытащил из Хагридова мешочка поддельный крестраж, медальон, в котором Регулус оставил записку для Волан-де-Морта. — Кикимер, я, э-э… хотел бы, чтобы ты взял эту вещь, — сказал я, вкладывая медальон в руку эльфа. — Она принадлежала Регулусу, и, я уверен, он был бы рад, если бы ты владел ею, как знаком его благодарности за всё, что ты… — Перебор, дружок, — сказал Рон, когда эльф, взглянув на медальон, одурело и горестно взвыл и снова бросился на пол. Когда Кикимер наконец обрёл способность хоть как-то передвигаться, мы проводили его к чуланчику, посмотрели, как он старательно прячет медальон среди грязных одеял, и заверили, что в его отсутствие у нас не будет дела важнее, чем охрана этого сокровища. Он отвесил четыре глубоких поклона, а потом раздался обычный громкий хлопок: Кикимер трансгрессировал. Конец POV Гарри Поттер