Шесть смертей Уотана Шварца

Стю схватил меня за плечо и бесцеремонно выволок в аванзал. Одарив лакеев суровым взглядом, чтобы те немедленно вышли прочь и закрыли за собою двери, он наконец остервенело снял с лица маску и отшвырнул в сторону.       Я стоял ни живой ни мертвый; мне хотелось прикрыться, спрятаться, сжаться до размеров блохи, только чтобы он не смотрел на меня так презрительно, изумленно и неверяще в одночасье. На несчастье, единственной моей одеждой тогда была набедренная повязка, к слову, достаточно хорошо обрисовывающая то, что положено скрывать, — ею не закроешься. Но ни дезабилье, ни смелые украшения, ни даже сверкающие золотом сосцы, не волновали тогда Стю так, как мое бесстыдное выступление.       Из зала вновь раздались звуки музыки — переполох, учиненный Стю, не должен был поставить гостей в неловкое положение и внести смуту в самое торжество, устроенное с подобной помпой.       — Что ты, черт возьми, вытворяешь?! — воскликнул Стю. — До чего ты опустился, Уотан?!       Я опустил голову и обнял себя за плечи. Ответить мне было нечего. Того меня, которого он отпустил и которого доверил Леманну, больше не было.       — Где тот мальчик, — продолжал Стю наполнять мое сердце болью, — что подавал большие надежды?..       Ответом ему снова послужила тишина — неловкая, скованная. Я знал, что нужно всенепременно что-то сказать, как-то оправдаться, однако страх стянул язык в узел; я не представлял, как теперь отчитаюсь перед ним за учиненный по незнанию позор.       — Отвечай! — Стю взял меня за плечи и хорошенько встряхнул.       — Отпусти меня, — пробормотал я. — Пожалуйста, отпусти…       — Я сказал: отвечай! — Стю трепал меня, как куклу, отчего погремушки, щедро увенчивающие тело, звенели в такт сей неистовой тряске. — Отвечай, иначе я убью тебя, всю душу из тебя вытрясу, отвечай! Отвечай! ОТВЕЧАЙ, ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!       Никогда прежде я не видел его в таком бешенстве. Это был не мой улыбчивый деликатный Стю, готовый прийти на помощь, выслушать и понять. Мне мнилось даже, что я навсегда потерял его — еще бы, после такого-то сорома!       Поэтому испугался. Поэтому неуверенно забился в его руках в надежде, что он понял мое намерение вполне, и сейчас же выпустит меня, но он и не думал делать этого. Пришлось ударить его в грудь. Еще раз. И еще, пока я не вырвался и не обнаружил внушительные розовые отметены от его пальцев на плечах.       Не думайте, будто я не разозлился на Стю за эти совершенно плебейские замашки. Потирая наболевшие места, вскричал:       — Тот же вопрос могу задать и тебе! Где тот страстный юноша, который хотел защитить семью от притязаний отца?! Почему он не планирует побег, но напивается до положения риз и ошивается в этом змеином клубке?!       Лицо Стю поброговело.       — Да как ты смеешь?!       Он замахнулся и дал мне еще одну пощечину. На сей раз я не выстоял на ногах. Падая, ударился ранее ушибленным плечом.       Затем схлопотал еще один удар. На сей раз кулаком. И еще один. И еще. Стю бил меня нещадно. Как будто действительно вознамерился выбить из меня душу. Или изгнать злобного беса — кто знает?       А только мне стало жалко себя. Потому я опустил руки и не предпринял попытки подняться или ударить его в ответ. Кому я нужен? Кто еще на этой проклятой земле не позволил себе ударить меня? Кто еще не выместил на мне обиду и злость? К тому же, я чувствовал, что заслужил это. Кто-кто, а Стю мог и вовсе лишить меня жизни за то, что я сделал.       — Я писал тебе! — сопровождал удары криками Стю. — Я писал тебе о таких важных вещах! Я излил тебе душу, ты, развратная гадина, свинья! Я волновался о тебе, волновался, почему ты уже второй месяц кряду не отвечаешь мне, а ты! Я приехал, чтобы сообщить тебе о беде, постигшей меня! Как ты только посмел говорить обо мне такие вещи?! Я не думаю о побеге?! Я покажу тебе, дрянь! Я покажу тебе! Я убью тебя!       Однако последнее намерение так и осталось пустой, сказанной в негодовании угрозой. Она испарилась так же быстро, как возникла. Осталась лишь на его устах и канула в его бессилии.       Стю отошел, упер ладони в калени и утер с лица пот.       Что ж, мне дышать было еще труднее.       Я приподнялся на локтях и неуклюже сплюнул кровь, повисшую у меня на губе тягучей ниточкой. Зубы остались на месте — я так усердно закрывал лицо, что кулаки Стю при всем желании бы оного не достигли. Я лишь прикусил щеку. Внутри. Коснувшись ее кончиком языка, обнаружил рваный кусочек кожи. Меня едва не стошнило от неприятности и отвращения. Я скривился и застонал. К счастью, боль в спине, плечах и руках, по которым Стю без устали меня калечил, отвлекла горло от рвущейся из желудка рвоты.       — Уотан? — вдруг услышал я настороженный голос сверху.       Стю снова приблизился ко мне. Теперь его взгляд как будто прояснился — почему ты, мол, в таком состоянии, Уотан, друг?       Я ничего не ответил. Хотел, но не смог. Просто отвел взгляд. Мне было легче сидеть на полу и лить слезы.       — Уотан, тебе больно? — Я почувствовал, как Стю опустился рядом и заключил меня в объятия. — Господи, прости меня! Чёрт бы все это побрал, Уотан! Прости меня, прости… Господи, что же я делаю? Что я сделал с тобой?.. Я сошел с ума!       Я уткнулся лицом ему в грудь, которую минутой ранее осаждал неистовыми толчками.       Стю снял с себя кафтан и набросил мне на плечи. Я закутался в него, но от стыда не смог поднять глаз на его владельца.       — Что происходит, Уотан? — мягко спросил Стю, не оставляя попыток встретиться со мною взглядом. — Почему ты?..       — Я в плену, Стю, — сказал я онемевшим языком. — Князь держит меня в рабстве, мне приходится делать это…       — Что делать? Танцевать, я чаю? О, скажи, что только это, иначе мое сердце разорвется от горя!       Я снова промолчал.       — И давно это продолжается? — продолжил дознание Стю. — Как так получилось? И почему ты ничего не рассказал мне?! Ах, да я сейчас же разорву этого ублюдка в клочья!       Тело Стю напряглось, он действительно собирался ворваться в залу и забить Леманна до смерти! Я вцепился ему в предплечье.       — Стю, прошу тебя! Ты ничего не сможешь сделать, князь убьет тебя…       — Пусть только попробует! Я выше его!       — Тебе надо уходить…       Не успел я докончить этой абсолютно бессмысленной фразы до конца, как из залы вышел Леманн.       — Ваше высокосвятейшество! Надеюсь, Уотан удовлетворил все ваши потребности?       Зная, что Стю мне не остановить, я не стал и пытаться. Если корабли его давали течь, никакая пробка не могла удержать мощных потоков исступленного бешенства. Я был вынужден подняться на ноги и с болью наблюдать за тем, как Леманн, ловко уворачиваясь от его ударов, наконец перестает нахально ухмыляться и вступает в бой. Чего ему стоило отбросить Стю к ближайшей стене?       Не дожидаясь, пока он претворит сей коварный замысел в жизнь, я встал между ними. Из последних сил оттащил Стю в сторону.       — Ты, гнусная тварь, как ты мог?! — вырывался из моего ненадежного захвата последний. — Мы верили тебе! Он же еще совсем ребенок!       — Прямо как вы, ваше высокосвятейшество, — процедил Леманн, тыльной стороной руки стирая с губ кровь, — когда были в его летах и спали с его сестрой? Хотя вы были еще моложе. Как же дети быстро схватывают сии щепетильные вопросы, касающиеся пола!       Стю чуть обмяк в моих объятиях.       — Что ты сказал?..       — Правду, — заносчиво сказал Леманн. — Уотан, расскажи его высокосвятейшеству, как поведал мне сию чудесную историю совращения благородной леди собственного пасынка.       — Я не верю тебе!       Леманн сплюнул кровь и ухмыльнулся.       — Тогда откуда бы я узнал это по-вашему?       Стю обернулся на меня. Я отступил от него на шаг назад.       — Уотан, — пораженно спросил меня он, — это правда?       Деваться мне было некуда, никакое вранье не спасло бы меня от справедливого разочарования Стю, поэтому я стыдливо опустил глаза долу.       — Уотан, — повторил Стю, — это правда?!       Ожидая у него нового приступа помешательства, я застыл. Даже боялся моргнуть.       Но вместо того, чтобы напрасно избивать внушающего отвращение предателя, чего он был несомненно более чем достоин, я услышал сокрушенный, надсаженный голос:       — Как ты мог?..       Мне хотелось умереть!       — Стю, я…       — Что — ты? Неужто этому есть оправдание?..       Я посмотрел на него.       — Стю, я все объясню…       — Нечего объяснять! — отрезал он.       Я рухнул перед Стю на колени и вцепился ему в полу комзола.       — Я знаю, мой грех велик, но я сделал это не по злому умыслу, я доверял ему, поверь, о, пожалуйста, поверь! Я бы никогда не предал тебя, Стю, никогда бы не стал болтать о вас с Аделаидой кому попало! Ты ведь знаешь меня, ты знаешь, что я не такой, что я люблю вас всем сердцем! что я умру за вас! что я убью за вас! — Я уперся лбом ему в живот. — Ах, убей меня — и я не буду противиться! Кончи эту пытку! Пронзи это бесчестное доверчивое сердце, Стю! Я больше не могу!..       Леманн цинично хмыкнул.       — До чего же глупы бывают эти мелкие сошки.       — Заткнись! — велел ему Стю.       Леманн снова хмыкнул — на сей раз оскорбленно. Однако в нашу беседу больше не вмешивался.       Стю присел со мною рядом, обнял за плечи и поцеловал в лоб.       — Стю, я никогда…       — Ш-ш-ш, не плачь. Я все знаю.       — Ты прощаешь меня?..       — Я и не думал обижаться на тебя. Я все понимаю.       — Ах, Стю!..       Стю отстранился, встал и помог встать мне, прежде чем сказал:       — Лорда Несбитта больше нет. Он скончался в прошлый четверг. Это я намеревался сообщить тебе. За этим приехал.       К голове у меня прилила кровь. Сердце застучало в висках, глазах, во всем теле — отовсюду я слышал пульсирующие удары: тук-тук, тук-тук…       — Что?.. — прохрипел я. Хотел добавить: «Этого не может быть!», но не смог выдавить из себя больше ни словечка.       — Ему стало хуже, когда Аделаида уехала, его были вынуждены немедленно перевезти в мир живых, где он и испустил дух.       — Боже милостивый, почему мне не сообщили?..       — Потому что письма к тебе в руках твоего пленителя. — Стю медленно перевел взгляд на Леманна. То был полный презрения и ненависти взгляд.       — Абсолютно, — невозмутимо подвердил Леманн. — Вы оба у меня в руках, ваше высокосвятейшество.       Я вышел вперед и, положив руку на сердце, сказал:       — Зачем?.. Зачем вы все это устроили?.. Неужто и далее нельзя было держать мое позорное положение в секрете?       Стю одернул меня.       — Уотан, помолчи.       — Нет, Стю! Я не стану молчать!       — Нечего оправдываться перед этим ничтожеством. Отправляйся в покои и приведи себя в порядок — мы уезжаем.       Леманн рассмеялся. Ни то над не терпящим возражений тоном Стю, ни то над самими его словами.       — Уезжаете? Ах, насмешили! И кто же даст вам на то дозволения, стесняюсь спросить?       — Думаете, — сказал Стю, — мне есть какое-то дело до ваших пустых угроз?       — Вы этого не сделаете, потому что в сем деле замешаны не одни вы, но и ваша любимая женщина, которую ждет позор, если тайна рождения крошки Анели всплывет наружу.       Стю сорвался с места и подскочил к Леманну почти вплотную. Они только что не касались друг друга носами.       — Не смей произносить ее имя! — прокричал Стю.       — А ваш больной люэсом брат? — продолжал Леманн, не дрогнув ни единым мускулом. — Думаете, мне не известно о его связи с леди Муррей? Еще как известно. А твоя сестрица не промах, Уотан! — Леманн заложил руки за спину и, как ни в чем не бывало, подошел ко мне. — Переимела всех Мурреев, остановившись на самом привлекательном из них, точнее — на самом молодом и неопытном…       Стю снова набросился на Леманна, который, между тем, совсем не удивился очередному выпаду соперника. Вместо лишенных смысла волнений, которыми был преисполнен я, он выхватил из ножен шпагу и увернулся от кулака Стю.       — Деритесь как мужчина, — воскликнул князь, — но не как необразованный дикарь!       Стю сии слова разозлили пуще прежнего. Он также взялся за шпагу, точнее — с пронзающим слух лязгом вытащил ее из ножен.       И они заплясали в диком буйстве. Лицо Стю раскраснелось, на лбу вздулись вены, тогда как лицо Леманна, с завидным мастерством делающего финты и ловко парирующего атаки, оставалось пугающе безмятежным. Казалось, обрушься на наши презренные головы небосвод со всеми его сверкающими созвездиями и поражающими воображения комическими сферами, он бы сохранил этот ледяной неприступный вид.       И кто из них вышел бы из сражения победителем? Прекрасно отдавая себе отчет в том, что произойдет, если сейчас же не вмешаюсь, я, рискуя угодить под смертоносный удар, снова встал между ними.       — Остановитесь!       Стю резко одернул руку, боясь задеть меня. Леманн стоял неподвижно.       Я повернулся к нему, закрывая собою Стю.       — Он уедет. Он сейчас же покинет поместье, Богом клянусь, покинет.       — Я тебя не оставлю, Уотан! — Стю вышел из-за моей спины. — Что бы он не говорил, я…       — Аделаида не вынесет такого! — сказал я, уперев ладони ему в грудь. — Поезжай, Стю, поезжай обратно, я молю тебя, послушайся меня, мой друг! Если тебе дорога жизнь моей сестры, если тебе дорого мое мнение и моя безопасность — ты немедленно уедешь.       Леманн спрятал шпагу обратно в ножны.       — Вот именно. Поезжайте. В конце концов, пролить кровь провидца я вовсе не намерен — впоследствии никогда не оправдаюсь перед вышестоящими. Поезжайте от греха. К тому же, у Уотана сегодня много работы — господа из Совета остались довольны его грандиозным выступлением и ждут не дождутся овладеть красотами этого необузданного тела.       Стю все-таки меня не послушался. Приблизившись к Леманну и приставив лезвие шпаги к его горлу, процедил:       — Если кто-то из эти проклятых собак прикоснется к нему хоть пальцем, я убью и их, и тебя — помяни мое слово!       — Значит, вы вправе сделать это прямо сейчас, — сказал Леманн, — ведь господа уже давно посягнули на честь вашего дражайшего друга. Уже давно он подставляет им свою задницу и берет за щеку, чтобы вы жили спокойно и счастливо. Так, быть может, не за чем прерывать идиллию? Вам хорошо, ему — еще лучше. Или вы не знали, что Уотан — мужчина нетрадиционных богомерзких предпочтений? Ах, ну и хороший же ты друг, Уотан! Не поделиться подобным откровением с близким человеком — ломанного гроша не стоит такая дружба. А вы, ваше высокосвятейшество, спросите его сами — он признается, что при всем своем отвращении к желаниям местных содомитов, кои хоть и не в большом количестве, но все-таки составляют бомонд, его сердце полно грязных разумений, в коих он лелеет и жаждет мужских ласк. Он даже влюблен в одного из них! И ни в кого-нибудь, но в самого виконта де Дюруа, Шарля Пьера Бланша! О нем-то вы, наверняка, слышали. Но вот что еще более забавно — виконт отвечает на излияния Уотана благосклонностью…       Стю напряг руку и — клянусь Небом! — едва не пустил ему кровь!       — Стю, — я взял его за плечо, — прошу тебя, оставь это.       — Не сейчас, — прошипел он Леманну в лицо, — но вы заплатите за все, что сделали!       — А вы уже заплатили, — парировал Леманн. — И пусть ваше прегрешение сложно назвать таковым, ведь вы искренно полюбили, но посмотрите же, где оказались при том. У меня на крючке. И вы не посмеете пойти против, иначе Аделаида — свет вашей души, — предстанет в обществе той, кем является на самом деле — мерзкой шлюхой, недостойной ни одного честного мужчины.       Даже лезвие у горла не страшило эту гадину!       Я кое-как оттащил от него Стю, хотя сам был не прочь покончить с ним прямо сейчас.       Леманн вышел, на ходу давая указания слугам, чтобы те немедленно заложили карету для его высокосвятейшества.       — Я найду выход, Уотан, — сказал мне Стю на прощание. — Я обязательно вытащу тебя отсюда.       — Я знаю и верю, мой друг, — сказал ему я, хотя ничего не знал и ни во что уже не верил. Был лишь благодарен Стю за то, что он не осыпал меня поруганьями и простил, хотя должен был навсегда вычеркнуть из жизни. Но это был Стю. Мой Стю.       А я его предал…       На следующий день после того, как Стю покинул поместье, Леманн вручил мне письма, из которых я во второй раз узнал, что отныне моя бедная сестра — вдова. И если бы лорд являл собою образец благонравия и добродетели, факт его скоропостижной кончины несомненно бы нас опечалил, а только как для Аделаида, так и для Стю, его смерть оказалась своего рода освобождением. Не осудите меня за эти резкие слова, сам я нисколько не ставлю их себе в упрек, потому как убежден, что все, что приключилось с лордом, являлось плодом его собственных прегрешений — карма лишь не преминула настигнуть злодея. В конце концов, на несчастье других собственного счастья не построишь — отмщение бумерангом вернется к тому, кто однажды смелой рукой бросил его в водоворот страстей, именуемых жизнью. Быть может, отмщение настигнет метателя не в той форме, в которой он заставил добрых людей стенать и мучиться, но обязательно настигнет. И конец его будет много печальнее того, что в свое время поразил его злополучных жертв.       Но вернемся же к Аделаиде. Положение ее по-прежнему не сулило ей долгожданного счастья. Да, наконец многолетние страдания подле нелюбимого человека завершились, а только едва ли она освободилась из рабского плена замужества, ведь отныне представляла собою лакомую добычу для пройдох из Совета. По правилам ей дозволялось погоревать около двух месяцев, вскоре же — новый хомут в виде неотёсанного муженька. Ведь женщина бывает свободна только в детские лета и в лета старости, когда уже не представляет для мужчин интереса. Но вот ведь нравы! Старик может жениться на молодой девушке и никто слова ему не кажет, тогда как женщина того же возраста не может позволить себе выйти замуж за юнца.       — Вы позволите мне, — спросил я Леманна, — выразить Аделаиде свои соболезнования?       — Нет нужды, — ответил Леманн, — я сам напишу за тебя ответ. Ступай уже, джентльмен вот-вот пожалует.       Я не удивился. Конечно, он с самого начала обращался к сей незамысловатой практике; вряд ли хотя бы раз отправил подлинное письмо. «Да и какая уже разница? — подумал я. — Повлиять на это я все равно никак не могу». Под покровительством сих унылых мыслей я отдал князю письма и, понурив голову, отправился к себе.       С Шарлем в тот день нам снова не суждено было встретиться; мне пришла от него весточка о том, что его вызвали в Совет решить какой-то важный вопрос о его вкладе в культуру государства. Я набросал любимому быстрый ответ, мол, как жаль, я так соскучился, хотя на самом деле был счастлив, что встреча не состоялась — не хотел, чтобы он видел меня в таком состоянии.       Обработав раны, нанесенные Стю, я вышел в покой, где меня уже ждал визитер, ставший моей погибелью, моим проклятьем и моим бесславным концом. Но обо всем по порядку.       Визитер сей был молод. Я понял это по нижней части его лица, не прикрытой маской. Он восседал на софе, закинув ногу на ногу, и покручивал в руке нагайку. Когда я неуверенно приблизился к нему, он кровожадно, с некоей долей безумства улыбнулся. При виде этой улыбки я содрогнулся.       — Ну вот и ты! — сказал визитер, вставая и с каким-то жадным восхищением изучая меня. — Уотан, правильно? Уотан Шварц?       — Верно. Чего изволит мой господин?       — Хм, чего изволит?.. — Безумец картинно призадумался: возвёл глаза к потолку и поскрёб подбородок.       Голос его показался мне знакомым, а только вспомнить когда, где и при каких обстоятельствах я мог слышать его раньше не представлялось возможным. В конце концов, со сколькими людьми я встречался на ассамблеях? Всех не упомнишь.       Визитер нервно захихикал, словно наконец обличил во мне злоумышленника — быть может, изобретательного воришку или вероломного убийцу, — и намеревается сейчас же вывести из комнаты в набитую благородным обществом залу, где во всеуслышание подтвердит мою причастность к одному из упомянутых выше преступлений.       — Видишь ли, — сказал визитер, — я совершенно необычный в своих предпочтениях человек.       — Д-да, я понимаю, мой господин.       — Нет, не понимаешь. Я не трону тебя — мне то не интересно.       Я смешался. Но задать вопрос, для чего же он тогда явился, не решился.       — Я почитаю жизнь скучной и утомительной, ежели в ней нет веселья, — продолжал молодой визитер, расхаживая из стороны в сторону. Да, сохранять спокойствие такому подвижному человеку, каким он, по всей видимости, являлся, было крайне нелегко. — Обожаю придворные увеселения, на коих царицу развлекают карлы и шуты. Ты никогда не видел этого впечатляющего зрелища? Ах, ты многое упустил!       — Вы хотите, чтобы я?..       — Да! Сегодня ты меня позабавишь.       Признаться, сие странное желание вызвало во мне немалое удивление. Но больше все-таки — облегчение. Ведь я был готов пойти на все, что угодно, только бы избежать близости с едва знакомым человеком, о повадках которого к тому же мог судить лишь из минутного общения. Это всегда представляло собою большую проблему для меня — ложиться в постель с незнакомцем, которого не знаю и, соответственно, не люблю.       — Чего вы в таком случае изволите, мой господин? — спросил его я. — Чем я могу вас позабавить? К стыду своему спешу предвосхитить ваши высокие чаяния в моих комедийных талантах — мне не неизвестна ни одна хоть сколько-нибудь сносная острота и я не владею искусством стихосложения, чтобы с ходу выдумать курьезное четверостишие.       Лицо визитера резко изменилось — из буйного и немного безрассудного вдруг сделалось серьезным и жёстким.       — Кто сказал, что я заставлю тебя выдумывать курьезные четверостишия?       Если я скажу, что кровь застыла у меня в жилах, помимо того, что это обозначение моего тогдашнего состояния будет идти вразрез с истиной, оно также окажется и без преувеличения посредственным. Я действительно ощутил холодок, но лишь в области солнечного сплетения. Холодок этот вскоре опустился на дно желудка и распространился дальше, дальше, преисполняя все мое существо ледяным отчаянным страхом.       Ведь вместо того, чтобы выдавливать из себя похабные стишки, я был вынужден сначала терпеть удары нагайкой, затем — всяческие запугивания, пинки и шлепки. Ни на секунду этот сумасшедший не переставал хохотать над жалким положением своей жертвы — над ее всхлипами и мольбами остановиться. Когда же безумцу надоедало вышеописанное нытье, он хватал меня за волосы и грозился растерзать, ежели я не исполню его глупой прихоти, а именно — не стерплю этой абсолютно варварской «забавы». В ярости он был столь же изряден, сколь и в веселье.       Я был уже весь изранен и замучен, когда визитер, в недостаточной степени удовлетворившись моей болью, выдумал оставить меня в одной рубахе и спустить с лестницы. Никогда прежде я не выходил с визитерами за пределы покоев, потому озвучил безумцу сие неприложное правило, на что он ответил:       — Князь Леманн осведомлен, так что ступай, подлая блядь!       Он держал меня за шкирку. Отварив двери покоев, выбросил в коридор как собачонку и до самого выхода гнал прочь нагайкой. Я спотыкался, падал, взвизгивал от боли, вставал и снова падал… Сумасшедший тем временем забавлялся, оглашая поместье громким разудалым смехом. Слуги и служанки, не смевшие вступиться за обреченного на почти скотскую расправу друга, боязливо вжимались в стены и с ужасом наблюдали за издевательством со стороны.       Как назло, в ту ночь выпал первый снег, робко припорошивший землю тонким слоем. Безумец толкнул меня ногою в живот с парадной лестницы. Дыхание сбилось. На счастье, я успел ухватиться за перила. Но несчастье быстро настигло меня — безумец в очередной раз схватил меня за волосы. Я вцепился ему в руки, моля отпустить. Он незамедлительно исполнил мою просьбу — бросил на дорожку. Затем снова взял за шкирку и протащил за собою в сад.       Я стер ноги в кровь — гравий впивался в них, подобно острозубым пираньям. Кое-как, полусогнувшись, я, трепеща от холода и боли, плелся за ним.       Мы прошли немного — остановились у беседки, где обыкновенно в знойные дни попивали чай с дамами. Сейчас же там находились мужчины — все в полых кружевных масках и длиннополых черных мантиях на манер монашеских.       — Ты проститут?! — Безумец хлестанул меня нагайкой по коленям, они подкосились и я тяжело осел на гравий. Не дав мне прийти в себя, изувер наново сжал руку в кулак на моей макушке. Волосы стянуло острой болью.       — Отвечай: ты проститут?!       — Проститут… — пробормотал я, инстинктивно вцепившись в его руку. — Ай!       — Громче!       — Да…       — Что — да?! Проститут ты или нет?!       — Да, да!.. Я проститут! Я проститут!..       — И если я сделаю вот так, — безумец присел рядом со мною на одно колено и опустил вторую руку мне вниз, — ты не будешь противиться?       — Нет…       — Потому ты?..       — Потому что я проститут…       — Ты проститут! И сколько же мужиков у тебя было?       — Много…       — И ты признаешься в этом не под страхом, но по чистой совести?       — По чистой совести…       — Что — по чистой совести?       — Я признаюсь в этом по чистой совести!..       — Признаешься в этом — в чем?       — Признаюсь по чистой совести в том, что я проститут!..       — И что же ты делал, чтобы называться таковым?       Я коротко озвучил все свои деяния с визитерами, подробно останавливаться и в очередной раз повторять которые не имею никакого желания.       — Так трепещи же, грязное отродье!       Безумец наконец отшвырнул меня от себя в сторону, не забывая напоследок наградить парой пощечин. Я согнулся на дорожке в три погибели, горько и надрывно плача.       — Вы слышали, джентльмены? — обратился безумец к мужчинам. — Он сознался! Он во всем сознался! Он — проститут! Ну, ты — проститут?!       Я поднял голову, намереваясь ответить, но безумцу показалось, что я намеренно мешкаю, поэтому он вновь вцепился мне в волосы.       — Ты — проститут?!       — Я проститут, я проститут, я проститут, только отпустите меня… отпустите, мне больно, а-ай!..       — Довольно!       От восседающих и хладнокровно глядящих на нас джентелменов отделился один. Даже если бы он не снял с лица маски, если бы не избавился от капюшона и дурацкого монашеского облачения, я бы узнал его голос.       Леманн.       — Отпустите его, — повелел он, помогая мне подняться на ноги.       Не помня себя от страха, стыда и отчаяния, я, дрожащий, холодный и затравленный, прижался к нему. К нему! К нему, кто допустил все это бесстыдство!       Леманн же в свой черед, очевидно чувствуя вину, снял с себя мантию и накинул мне на плечи. Даже ответил на объятие.       — Ну-ну, — прошептал он, погладив меня по голове, — все закончилось, не плачь.       Но я не мог остановиться. Слезы скользили по щекам одна за другой. А рыдания рвались из груди, из сердца, из самой души. Я начал заикаться, чего у меня не было с детских лет.       — Уотан, — Леманн взял меня за плечи и чуть встряхнул, — хватит. Все, больше никто тебя не обидит. Ты меня слышишь?       — Д-да… ва… ваше… сиятельство…       — Всё. Пойдем, ни то простудишься.       Откланявшись с господами, которые, проважая Леманна учтивыми поклонами, поднялись все, кроме одного, он сопроводил меня до поместья.       — Больше такого не повторится, — заверил меня он.       Я не стал возражать. Даже не стал с ним браниться. Потому что видел и чувствовал: он сам пожалел о том, что позволил ублюдкам издеваться надо мной.       — Кто… — спросил я, — бы-были эти… люди?       — Не важно.       — Они… они…       — Я проспорил им, доволен?       Что тут скажешь? Что в крайне степени недоволен и еще более — раздосадован? Не имело смысла. Я был его вещью. Он имел полное право распоряжаться мною, как ему заблагорассудится.       Княгиня встретила нас в парадной. Леманн молча устремился вверх по лестнице, оставив меня на ее поруки.       — Если бы я могла что-то сделать… — сказала она, обнимая меня.       — Шеннон…       Она увела меня в свои покои, обработала раны на коленях, хотя я просил ее этого не делать, налила чаю и уложила в постель.       — Князь не будет против?..       — Мне все равно. — Шеннон присела рядом. — Главное — ты в безопасности.       — Ах, я не могу занимать твою постель, мне лучше отправиться к себе…       — Нет. Ты останешься сегодня здесь.       — Ах, разве можно?!       — Можно. Он не прав. И знает это. А значит — не осмелится поставить мне в вину заботу о друге.       — Шеннон, это так неправильно…       Шеннон поморщилась, словно мои слова — пронзительный скрежет, повредивший ей слух.       — Хватит уже, Уотан. Неправильно твое положение здесь. А невинная ночь подле меня есть не что иной, как пустяк.       Сложно было не согласиться с этой истиной.       На следующий день Леманн разрешил мне увидеться с Шарлем. Я хорошенько припудрился, отмечая про себя, сколь плохо стало выглядеть некогда озаренное юной беззаботностью лицо. Элизабет была права — оно опустилось и посерело; многочисленные переживания и перенесенные горести высекли на нем оттиск неудовольствия и усталости. Долго ли еще сможет оно оставаться молодым и красивым? Или по прошествии времени и эти оставшиеся крупицы смоют страдания?       Стараясь забыть все, что произошло за время нашей разлуки — за эти совершенно дикие двое суток, — я как всегда затолкал глубоко внутрь всю боль и разочарование и натянул на физиономию милую улыбку. Шарль не должен был видеть меня таким — смурным и тусклым.       В тот день он встретил меня особенно нежно: долго обнимал, смотрел в глаза и осыпал лицо едва ощутимыми, легкими поцелуями.       — О, Шарль, — прошептал я. — Не видеть тебя — мука. Наконец-то я здесь, рядом с тобой, моя любовь…       Шарль улыбнулся. И только. Обычно, он обязательно отвечал мне взаимностью. Но даже не его обратное признание в том, в чем я и без того был убежден, насторожило меня, как улыбка. Кислая и натянутая.       Выглядел он неважно.       Когда мы направились в кухню, любимый слушал мою болтовню вполуха, отвечал и рассказывал о вчерашних делах в Совете — неохотно, был сосредоточен на готовке и почти не смотрел в мою сторону, точнее — старался лишний раз не задевать меня взглядом.       — Шарль, — мягко спросил его я, — в чем дело? Ты обиделся на меня?       Шарль опешил. Или изобразил, что опешил.       — Я? — Он наконец обратил на меня взгляд. — На что? Разве на тебя можно обидеться?       — Извини, просто я… просто ты… Все в порядке? Я волнуюсь. Ты… как будто не хочешь меня видеть.       — С чего ты это взял, Уотси? Разве мои глаза когда-нибудь устанут видеть тебя?       — Ты отстранен, не смотришь на меня…       Он набрал в легкие побольше воздуха. Медленно и тяжело выдохнул через нос.       — Я просто не хотел напрасно тревожить тебя. Сегодня я почти не спал всю ночь.       — Ах, несчастье! Ты заболел?!       — Ничего такого, просто бессонница.       — Но что послужило ей причиной?       Шарль колебался.       — В Совете кое-что произошло, — сказал он. — Пустяк.       — Из-за которого ты так мучился?       — Ну что ты? Я вовсе не мучился. Просто было неприятно.       — Ты такой чувствительный… — Я погладил его по щеке. — Любимый, родной, зачем же ты так нервничал? И что произошло? Кто-то сказал тебе пакость? Кто этот полоумный?       — Ты его не знаешь. Но он сказал, что моя работа… она…       — Что ты плохо справляешься со своими обязанностями? Ах, какая наглая ложь! Не стоит так печаловаться из-за слов какого-то болвана! Я знаю: ты самый лучший танцмейстер в государстве. Нет! В мире!       Шарль смущенно хохотнул.       — Ну вот, — сказал он. — Ты как всегда находишь самые приятные и добрые слова, чтобы меня успокоить. Благодарю тебя, милый, но… я и впрямь сплоховал.       — И что они тебе сделают? Ты — маг! Ты им нужен, они ни за что не избавятся от тебя.       — Конечно, не избавятся. И ты правильно заметил — я маг. А значит…       — Что?       Шарль снова отвел взгляд.       — Что такое, Шарль? — Я коснулся его плеч и заглянул ему в глаза. — Что они тебе сказали?       — Они хотят, чтобы я женился, — выпалил он еле слышно.       Я вздрогнул.       Отшатнулся.       Шаг назад.       Еще шаг.       Сердце все-таки разорвется!       — Шарль, но… это же… это же ничего не значит, правда?.. Ты ведь… ты ведь все еще любишь меня, да?       — Это не изменится, — твердо сказал Шарль. — Моя любовь к тебе не умрет, что бы не произошло.       — Но?..       — Но что делать с бедной девушкой, которую мне прочат в жены?       Я совсем смешался. Его слова вихрем закружились у меня в голове.       «…Что делать с бедной девушкой, которую мне прочат в жены?»       Что с ней делать? В чем ее вина?       Он задумывался над этим. Он был готов забыть меня, чтобы будущая жена была покойна и счастлива. Чтобы был покоен и счастлив он сам. Вдали от меня. Содомита, чудовища, урода…       — Ты, — прошептал я, — порываешь со мной?       Шарль взял меня за руки.       — Нет! Вовсе нет! Мы обязательно что-нибудь придумаем!       — Что тут придумаешь? Мы же не будем встречаться тайно, как какие-нибудь воры…       — Уотан, моя женитьба только в планах. До этого времени мы придумаем тысячу способов избежать брака.       — Совет просто так не отступится…       — Уотан.       — И я был бы… я был бы счастлив, правда. Я бы с удовольствием отдал тебя в руки хорошей женщины. Ведь ты… ведь я… Я же… я же порчу тебе жизнь.       — Уотан, какие ужасные слова срываются с твоих уст, разве можно?       — Ты не обязан няньчится со мной. Не обязан терпеть лишения и насмешки.       — Я не терплю ничего подобного.       — Но вскорости… если… то есть, когда узнают, тебе не избежать позора. Я-то да… я-то уже привык к тому, что от меня чураются, словно от прокаженного, но ты…       — Я люблю тебя, Уотан! Какая мне разница до тех ничтожных, что думают о наших чувствах только самое дурное?       — И я люблю тебя. Поэтому сделаю все возможное, чтобы у тебя была другая жизнь. Счастливая…       — Мне не нужна жизнь, в которой не будет тебя!       Я и не заметил, как слезы избороздили щеки горячими полосами. Я прижался к груди Шарля. Прижался так сильно, как только мог.       Как отпустить его? Он — мое сердце, моя душа, моя любовь. Мое единственное лекарство в царствие насилия. Моя надежда. Мое прошлое, настоящее и будущее. Он — мое всё.       — Меня не нужно никому отдавать, — прошептал Шарль. — Я не кукла, и сам решу, с кем мне жить и с кем делить счастье.       — Прости… прости меня за эти слова!       — Успокойся, мой цветочек, никто на тебя не обижен.       Я утер слезы — они смазали мне всю косметику, впрочем, к такому я уже давно привык, потому всегда носил с собою белила, румяна и всевозможные щеточки в маленькой сумочке.       — В любом случае, — сказал я, — тебе нужно отдохнуть. Господин Бейкер сам здесь со всем управится, пойдем в покои?       — Да, пожалуй.       Шарль стянул с себя фартук, и мы отправились наверх. Не говоря друг другу ни слова, что было у нас редкостью.       Еще никогда я не чувствовал себя так неловко в его обществе.       Уложив Шарля в постель, я присел рядом и взял его за руку.       — Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Быть может, послать за доктором?       — Нет, Уотси. Не тревожься, я просто устал.       Я наклонился вперед и положил голову ему на грудь.       — Любовь моя… Как мне плохо, подчас ты страдаешь. Как невыносимо, когда на это доброе открытое сердце изливаются заботы и маеты. Ты прав, ты совершенно прав — еще не все потеряно. Но что же мы можем придумать? Ты спрашивал совета у Элизабет?..       — Оставайся.       — М?.. — Я даже приподнялся, чтобы посмотреть Шарлю в глаза.       — Оставайся сегодня с нами.       Проигнорировав мой вопрос, что также Шарль никогда прежде не позволял по отношению ко мне, он, вне всех сомнений, поставил меня в замешательство. Но еще более меня обескуражило его предложение.       — Ах, — сказал я, — я бы с радостью остался, но сегодня меня навестит очередной господин с очередным прошением к очередному вельможе.       Я хихикнул, сочтя собственные слова достаточно забавными. Но Шарлю так вовсе не показалось — лицо его оставалось непроницаемым.       — Тебе приносит удовольствие эта работа? — строго спросил он. Мне даже пришлось отстраниться. Лежать на груди у человека, который смотрит и говорит с тобою так сурово, более чем неудобно.       — Не знаю. Она бывает скучна.       — Быть может, попросишь Леманна избавить тебя от нее? К чему себя насиловать?       Мне не понравилось это выражение.       — Это то, что я умею. Мне приятно быть полезным. Не хочется просиживать у князя и княгини на иждивении… просто так, ну, безвозмездно.       — Не думаю, что им чего-то стоит твое содержание. Ты ешь как птичка. К тому же — ты их гость.       — Понимаю. Но я сам так чувствую. Это… правильно.       Шарль ничего не ответил.       Противная липкая пауза снова нависла над нами. Теперь уже мне было совестно смотреть на него.       — Тебе нужно отдохнуть, — нарушил тишину я. — Я… поеду?       — Да, поезжай, конечно, — ответил Шарль. — Тебя проводить?       Сердце пропустило удар.       Он никогда бы не отпустил меня.       Не отпустил бы так просто.       А если бы и отпустил, то обязательно бы проводил.       Я не понимал, в чем моя вина. «Неужто в тех словах? — отчаянно размышлял я. — Или он в действительности обременен мыслями о женитьбе? Или, желая обеспечить и себе и дочери счастливое существование, лелеет мысль об этом? Хочет покоя? Чтобы никто не подумал о нем дурное? Он жалеет, что связался со мной и теперь не знает, как отлучить от себя? Не знает, как сделать это деликатно, ведь никогда не отличался жёсткостью, он бы просто не смог сказать прямо: "Я никогда тебя не любил, это был лишь порыв. Я ошибался на твой счет, Уотси, но мне тебя жаль, я знаю, что разбиваю тебе сердце"? Ах, я несчастный! Ах, несчастный он! Если это правда, то я никогда не стану вставать на пути его новоиспеченной жены! Никогда не стану настаивать на встречах! Если он хочет, я уйду и больше никогда не вернусь…»       — Н-нет, — сказал я, — не надо, я сам.       Оставив робкий поцелуй у него на лбу, предположительно, последний, я встал и вышел. Даже не обладая даром, чувствовал, как ему тяжело, как неприятно отныне мое присутствие…       Я закрыл за собою дверь, но покинуть коридор сразу не решился. Необходимо было восстановить дыхание. Не хватало еще, чтобы домочадцы заподозрили неладное. Пока я стоял в коридоре и сдерживал слезы, из соседней комнаты вышла Мэриан.       Несмотря на то, что мы уже с нею поздоровались, похохотали и подурачились, она снова обняла меня за талию. Я присел рядом с девочкой на одно колено и заключил в объятия.       — Господин Шварц, — сказала она, — вы плачете?       — Моя девочка, моя родная…       — Что случилось? — Мэриан приложила ладошку к моей щеке. — Вас кто-то обидел? Дядюшка Грегор снова ворчит?       — Мэриан, ты ведь не забудешь меня, правда?       Мэриан меня не поняла.       — О чем вы говорите, господин Шварц? — спросила она, нахмурив бровки.       Вместо ответа — о, это было выше моих сил! — я снова прижал ее к себе.       — Я люблю тебя, — прошептал я. — Ты же знаешь это? Знаешь, правда?       — Знаю! И тоже очень люблю вас. Вы же мой папочка.       Я чуть отстранился.       — Папочка? — удивленно переспросил я. — Ты действительно считаешь меня достойным носить это звание?       — Ну а как же? — Мэриан просияла. — Вы — мой папочка. У вас же с папенькой любовь, значит — вы мой второй папенька. Вот только… можно, чтобы вы с папенькой не путались, если мне понадобиться обратиться к кому-то из вас, я буду называть вас папочкой? Надеюсь, вас это не обидит?       — О, Мэриан…       Я опустил голову, закрыл глаза ладонью и заплакал, уже не пытаясь сдерживаться.       — Я расстроила вас, господин Шварц? Хорошо-хорошо, я не буду называть вас так! Господин Шварц — лучше всего!       — Ты осчастливила меня, Мэриан, — сказал я, взяв ее за ручки и оставляя на них поцелуи. — Моя девочка, моя доченька…       На сей раз Мэриан сама прижалась ко мне, обвив ручками шею.       — Какой вы у меня добрый, — ворковала девочка, — какой хороший, милый папочка. Но зачем же вы так много плачете? Помните о слезках? Их нельзя выпускать из домика.       — Да, нельзя.       — Так почему же вы продолжаете плакать?       — Потому что я счастлив. Очень счастлив.       — Разве можно плакать от счастья?       — Как видишь. — Я улыбнулся.       Затем мы расстались. Мэриан взяла с меня обещание, что хотя бы сегодня «папочка постарается удержать слезки в домике».       Она побежала на первый этаж, вновь оставив меня одного.       Ни о чем не подозревая.       «Девочка успела полюбить меня, — думал я. — Искренне. Как объяснить ей, что отныне я — чужой человек? Что отныне я никакой ей не папочка? Что вскоре у нее появиться мать, которую предстоит полюбить? А что, если эта женщина будет не достойна любви моей драгоценной Мэриан?..»       Я пытался восстановить дыхание.       Тщетно.       Пагубные мысли лезли в голову так настырно, что от них было не избавиться при всем чаянии. Мне было страшно — невыносимо страшно за наше будущее.       «Что же я наделал? Почему вина легла на меня этим сковывающим камнем?..»       И я простоял бы так еще очень долго, проклиная себя последними словами и вместе с тем — взывая Бога к справедливости, если бы не услышал из покоев, кои только что покинул, шаги.       Тем не менее Шарль не собирался покидать оные, вместо этого он вскричал:       — Проклятье!       После чего вдребезги разбил что-то. Быть может, вазу или какую-то посудину.       Я испугался и выскочил из особняка прочь.       Вернувшись в поместье около шести часов вечера, я, как и предполагалось, встретился с князем, который оказался удивлен столь ранним возвращением.       — Вы поссорились? — спросил он не без ехидства.       — Нет, что вы? — ответил я. — Просто я решил приехать раньше, ведь знал, что визитер пожалует вскоре.       — Ложь. — Леманн прищурился. — Когда это раньше тебя заботило драгоценное время господ? Сдается мне, между вами таки случился раздор.       И как я раньше не догадался?!       — Вы сказали ему что-то обо мне! — выпалил я. — Что вы сказали ему?! Какой грязью облекли в его глазах?!       — Ты забываешься, Уотан.       — Почему тогда он был так холоден со мной?! Все, что он сказал о браке — ложь?! Это вы выдумали обо мне очередную пакость, поэтому он так изменился ко мне?! Вы зародили в его сердце сомнение!       — Разве в прошлый раз он повелся на мои ухищрения? На сей раз ты виноват сам.       Его правда. Шарль никогда бы не поверил ни в какую гнусную ложь обо мне. Но что же тогда случилось?       Неужто байка о браке в действительности являлась ложью?       Я чувствовал себя совершенно потерянным.       Человек, которого я любил, ради которого существовал, отказался от меня. Разлюбил. Бросил.       И причина этого была от меня беспощадно сокрыта.       — Надеюсь, — сказал Леманн, — ты еще не забыл танца? Джентльмены готовы заплатить сколько угодно за еще одно выступление. В предыдущий раз ты был чрезвычайно хорош. Даже те, кто ранее не проявлял интереса к собственному полу, остались в восторге.       — Я сделаю все, — бесцветно ответил я, — что от меня потребуют.       — В таком случае ступай к себе, готовься. Выходишь через полчаса.       — Слушаюсь.       Я побрел в покои, ничего не слыша и никого не замечая.       Какая разница?       Моя жалкая жизнь больше ничего не стоила.       Поэтому, по-прежнему ничего не чувствуя, я выступил. Выразил все тяготы и обиды в танце. С каждым новым па, с каждым поворотом и изящным вывертом, выпускал из себя накопившиеся эмоции — все плохое. Обиду, злость, разочарование. Боль.       Не помню, были ли мои движения хоть сколько-нибудь сносными. Помню лишь рукоплескания и полные отвратительной похоти взгляды.       Пусть.       Я считал, что заслуживаю этого. Пусть глядят.       Я заслуживаю этого. Пусть разрывают на части остатки чести и достоинства.       Я заслуживаю этого. Пусть потушат последние искорки на светлое будущее.       Я заслуживаю этого. Пусть делаю, что хотят. Пусть и вовсе убьют — это уже не имело никакого значения.       И я танцевал.       Танцевал, пока не изнемог.       Пока после целого часа без остановки тело уже не слушалось, однако Леманн делал мне знаки и я продолжал, стирая израненные ноги в кровь.       Пусть.       Я заслужил это.       И я танцевал. Самозабвенно танцевал, пока зала не превратилась в калейдоскоп.       И я танцевал, пока визитеры не смазались в единое пестрое пятно.       И я танцевал, пока ноги не подкосились и я не рухнул на пол.       И я танцевал, пока не задохнулся.       Леманн уже был тут как тут.       Он помог мне подняться. Придержал за плечо.       — Ступай в покои. Визитер вскоре пожалует. Ты дойдешь сам?       — Да…       Покинув залу на бесчувственных ногах, я в полной мере ощутил это. Изнеможение.       Теперь даже думать ни о чем не хотелось. Только спать. Лечь в постель и раствориться в ней.       Но до сна было еще далеко, ведь…       Визитер. Проклятый визитер.       Пусть. Не в первый раз.       Я заслужил это.       Кое-как сполоснувшись, чего вовсе не хотел делать, я поснимал с себя громоздкие украшения и вышел в покой.       Каково же было мое изумление, когда я застал на пороге Шарля! Сердце болезненно бухнуло в горле.       — Шарль? Что ты здесь делаешь? Что-то с Мэриан?..       — Нет, — сказал Шарль. — С Мэриан все в порядке.       Я с облегчением выдохнул.       — Господь милостив! Но в чем же тогда дело? Зачем ты приехал, любимый? Время позднее, ты меня пугаешь!       Шарль снял треуголку и опустил голову.       — Я хотел видеть тебя.       — Вот он я, — сказал я, расправляя руки в стороны. — Со мною все в порядке — видишь? Ко мне с минуты на минуту пожалует господин, Леманн будет недоволен, что ты здесь. Тебе лучше уйти, а завтра — мы обязательно встретимся, хорошо? Мне нужно с тобой поговорить. Да, мы не должны расставаться вот так…       Шарль посмотрел на меня.       — О чем ты? — спросил в недоумении.       Я и сам не понял, откуда во мне возникло это намерение. Зачем я сказал все это? Ведь уже решил, что все кончено.       Или не все?       — О нашей разлуке, — сказал я.       — Разве мы разлучаемся?       Я переступал с одной ноги на другую. Ступни горели огнем.       Нельзя было, чтобы Шарль застал визитера.       — Это подождет до завтра? — мягко спросил его я.       — Подождет.       — Хорошо. Что ж, тогда… до завтра?       — Я останусь.       Шарль прошел вперед и уселся на край кровати. Его категоричность начинала меня раздражать.       Я тяжело вздохнул.       — Шарль, не пойми меня неправильно, но ты должен уйти.       — Я не уйду, потому что сегодня я твой визитер.       — Тебе необходимо составить какой-то документ? Леманн дал на то разрешение?       — Нет.       Я медленно приблизился к кровати. Опустился перед Шарлем на колени.       — Шарль? Я тебя не понимаю.       Шарль подался вперед и упер локти в колени.       — Я выкупил тебя, Уотан. Сегодня ты — мой. Так яснее?