Шесть смертей Уотана Шварца

Его слова пригвоздили меня к месту.       Забились внутри горячими осколками стекла. Горели на щеках, в груди, в сердце. Заставляли его ускорить ритм, чтобы впиться и проникнуть глубже. Чтобы растерзать его в клочья.       Сначала я даже напрасно попытался уверить себя в том, что мне это послышалось. Что я понял его превратно.       Но это было правдой.       Теперь он знает.       Теперь жизнь не имела смысла.       Тело, подобно разуму, обмякло и сделалось совсем бесчувственным.       — Чего желает мой господин? — бесцветно сорвалось с моих немеющих уст.       Шарль опустился рядом со мною на колени. Взял за щеки. Заглянул в глаза, точнее — заставил обратить на себя взгляд. Я покорился. Что мне оставалось? Он — мой господин. Я не смел противиться.       — Почему ты раньше мне ничего не рассказал, Уотан? Почему не обратился ко мне за помощью?       Я не понимал, зачем он это говорит. Не понимал, почему его не переполняет ярость? почему он не пытается выдрать мне волосы? почему дает шанс оправдать свое падшее положение?       Почему до сих пор верит мне?       Слезы застлали взор, отчего озабоченное лицо Шарля сделалось мутным. Я сморгнул.       Шарль подался вперед и заключил меня в объятия.       — Глупенький, как ты мог подумать, что я разлюблю тебя? Что не помогу тебе выбраться отсюда? Как мог подумать, что не пойму тебя и отвергну?       Я прижался к нему. Так сильно, как мог.       Это сон! Это не могло быть правдой!       Ожидая заслуженной расправы, нещадных наречий, и даже заранее подготовившись и примирившись с рукоприкладством, я никак не ожидал в конечном итоге получить это: понимание. Он все понял! Он не разозлился и не устроил сцен! Но как? Неужто он так хорошо знал меня, чтобы отмести все сомнения, касающиеся моей «порочности»?..       — Шарль…       — Вместе, — сказал он, — мы бы обязательно нашли выход.       — Прости меня… прости, я не хотел тебя потерять…       — Ты бы никогда не потерял меня! — Шарль отстранился и серьезно посмотрел на меня. — Как ты мог подумать, что я?.. — Он тяжело выдохнул. — Ах, да неужто я такой грозный, что ты побоялся доверить мне эту тайну?       — Что ты!       — Что тогда? Ведь я твой друг! твой самый близкий человек!       — Вот именно — ты мой самый близкий человек, которого я всеми силами желал уберечь от несчастий и разочарования… Я боялся… я не знал, что делать…       Шарль стер с моего лица слезы и поцеловал в лоб.       Мы поднялись с пола — я едва удержался на ногах от усталости. Шарль придержал меня.       — Присядем? — указал он на софу. Но я, настороженно глянув на зеркало, шепнул:       — Здесь говорить небезопасно, пройдем в умывальную.       Шарль не стал задавать лишних вопросов, просто кивнул и проследовал за мною в указанную комнату.       — Зеркало, — сказал я по прибытии, плотно закрывая дверь. — Он следит за мной через него.       Шарля это признание порядком обескуражило, он не знал, что сказать.       — Не нужно ничего говорить, — сказал я снисходительно. — Это уже не имеет значения.       За неимением иных сидений, мы устроились на подоконнике. Хотя окно было закрыто, из щелей в раме в спину дул сквозняк. Ледяные струйки проникали сквозь халат, отчего я весь покрылся мурашками.       Шарль положил руку мне на спину и сказал:       — Простудишься, лучше присаживайся ко мне на колени.       Я опешил было, но повиновался. Мы не в первый раз сидели так близко друг к другу, а только сейчас мне было крайне неловко перед любимым. Все оттого, что я чувствовал себя виноватым. Ну еще, пожалуй, потому, что вследствие безразличия и самой физической измученности, плохо отскреб себя от пота.       — А ты? — спросил я. — Ты не простудишься?       — Нет.       — От меня не смердит?..       Шарль рассмеялся.       — Уотси, мой драгоценный. — Он нежно погладил меня по руке, поднес ее к губам и оставил поцелуи сначала на запястьях, потом — на ладонях и пальцах. — Разве когда-нибудь я бы смог подумать о тебе плохо? Смог бы решить, что это приносит тебе удовольствие? Ведь я знаю тебя.       — Шарль, прости меня… Я могу хоть тысячу раз извиниться перед тобою, чего несомненно будет мало для искупления столь высокого греха, но… прости, прости, прости! Я виноват, я не знаю, как теперь искупить перед тобою свою вину. Скажи: что мне нужно сделать, чтобы ты простил меня, любимый? Чтобы понял, что я лгал тебе во благо? Я все сделаю!       — Уотан! — Шарль укоризненно покачал головой. — Разве я думал на тебя обижаться? Разве человек, который искренно любит, бросит любимого в беде? Брось эту присказку, не за что тебе передо мной извиняться.       — Извини…       — Уотан, о чем мы только что говорили?       — Извини, я, право…       Шарль всплеснул руками:       — Нет, он неисправим!       Тогда я еще раз неосознанно извинился перед ним, после чего спросил:       — Но как ты узнал? Кто сказал тебе?       — Джон.       Моему удивлению не было предела!       — Мистер Дэвис?..       — Да.       — Милосердный Боже! Но как он узнал?       — Помнишь, я застал его в экспедиции за сочинением письма? Оказывается, все это время он писал вовсе не к любовнице, но вел переписку со своими дружками, один из которых состоит в тайном обществе Леманна. Джон просил его следить за тобой, чтобы выведать что-нибудь эдакое, какой-нибудь секрет. Открыто противостоять Леманну у него бы смелости не хватило, однако уязвленная честь не позволяла сидеть сложа руки, потому жертвой коварной интриги был избран ты.       — Отмщение за дуэль…       — Верно.       — Ах, как глупо! как подло! А ведь я столько усилий приложил ради того, чтобы примириться с ним, а он… И что же дальше было?       — Дружок Джона знал, что Леманн держит вертеп, и бывал на разных вечерах, на одном из которых заметил тебя. В желтом наряде.       — В наряде шлюхи. — Я опустил голову.       — Уотан, я прошу тебя! Не употребляй в отношении себя этого слова!       Несмотря на то, что шутить сейчас совсем не хотелось, более того — это было не уместно, — я улыбнулся.       — Знаю, я о наряде.       Но Шарлю сия острота не показалась забавной.       — Дружок Джона слышал, — продолжал он, — как ты признался в том, что являешься рабом Леманна. Видел, как тот предлагал тебя какому-то пьянице. Джон торжествовал, однако доказательств, способных уличить тебя в… преступлении, у него не было. Раскрой он твое положение открыто — это навлекло бы на него гнев Леманна. Тогда, не в силах более терпеть, Джон признался во всем мне. Я отказывался верить, говорил, что это наглая ложь, тогда он сказал: «Если не веришь, взгляни сам», и вчера…       Впервые в жизни вспыхнувший в груди адреналин сделал так больно голове, куда ударил. Сердце пульсировало в висках. В глазах потемнело. Я прикрыл их ладонью.       — В саду… — задыхаясь, выдавил из себя я.       — Да, — сказал Шарль. — Леманн обездвижил меня и лишил голоса. Я едва не умер от горя!       — Не говори… не говори этого… ах, прошу тебя, не говори…       — Впервые в жизни я почувствовал, что способен убить… убить их всех!       Я залился слезами. Шарль крепко обнял меня, и терпеливо ждал, пока я выплачусь у него на груди.       — Ты разозлился на меня? — пробормотал я. — Я стал тебе мерзок? отвратителен?       — Мое сердце рвалось от жалости, Уотан! — Шарль достал из нагрудного кармана платок и заботливо поднес к моему носу. — Я был готов растерзать всех, кто сделал тебе больно! Погнался было за Леманном, подчас действие заклятия завершилось, но этот чертов верзила Семен преградил мне путь. Пришлось швырнуть его с лестницы — так я был зол.       Я ахнул.       — А мы с девочками не поймем, откуда у него столько синяков! почему такой помятый вид!       Шарль хмыкнул.       — Этот никчемный человек возомнил себя сильнее мага — за то и поплатился.       — Поделом ему. Но что же было дальше?       — Я направился к тебе, но твои покои пустовали — меня едва удар не хватил! Не помня себя, я заявился в кабинет Леманна. Бросился на него, стал трепать — ах, я едва не растерзал этого поганого душегубца в клочья! Но он оказал мне сопротивление — сопротивление такой мощи, каковой у меня никогда не было и не будет. Я не использую силы во зло — у меня недостаточно опыта в творении черных заклятий, коими преисполнен в своем познании он.       — Ах, зачем же ты так рисковал?! Он бы просто убил тебя!       — Не волнуйся, Уотан. Во мне достало ума осознать, что сими безрассудными свалками, из которых не выйду победителем, мне никогда не одолеть его и не помочь тебе. Леманн слишком силен.       — И как же так вышло, что ты решил… купить меня?       — Просто. Я подыграл ему: сказал, что больше не люблю тебя и не верю в твое честное слово. Что был так взбешен из-за тебя, из-за твоей лжи, и лишь потому напал на него. Леманна сей ответ более чем удовлетворил. Он наговорил мне о тебе разного рода гнусностей и предложил выкупить грядущей же ночью, чтобы удостовериться в том, что на самом деле ты — ничего не стоишь.       Поэтому он заставил меня танцевать до изнеможения — чтобы я не понравился Шарлю, чтобы он забыл меня… Ах, каким же Леманн был ничтожеством, если решил подобным образом отлучить от меня мою любовь!       — Боже… — выдохнул я. — Но что же ты намерен делать дальше? И твоя женитьба; ее решили устроить так некстати!       Шарль отвел взгляд.       — Я солгал тебе.       — Солгал?..       — Да, Уотан, я солгал тебе. Нет, в Совете в самом деле держат в планах сей замысел, но кандидаток на роль жены для человека, который хоть и имеет прославленного родителя, но между тем живет так скромно, не так уж и много. Почти все вельможи стараются подсунуть своих дочерей под земляков, ищут среди женихов своих. С меня ведь почти нечего взять.       — Но зачем же ты… соврал мне, любимый? Ты хотел… избавиться от меня?       — Никогда! Я просто… я не знал, что чувствовать! Ты приехал таким непринужденным и улыбчивым. Я был совершенно сбил с толку: как он может, дескать, сохранять такой здоровый вид после того, что с ним сделали?.. Неужто ему и впрямь это доставляет удовольствие? Почему он молчит? Почему говорит о чем угодно, но не о том, как ему тяжело и страшно? Почему не делится со мною таким потрясением?..       Я вымученно улыбнулся.       — Я привык к этому, Шарль. И то, что со мною сделали той ночью, было не самым худшим из того, что мне уже довелось снести здесь.       — Неужто бывало хуже?!       Жалея о том, что вообще заикнулся об этом, я ничего не ответил.       — Значит, — сказал я, — ты решил испытать меня?       — И ненавижу себя за это!       Я взял Шарля за руки и погладил тыльную сторону его ладоней большими пальцами.       — Ты имел на это полное право. Ты ведь хотел убедиться, что я все так же сильно люблю тебя, правда?       — Правда. И твои чувства… они были такими искренними. Твой страх проник в меня — и сделал мне больно, невыносимо больно! Видя тебя, чувствуя твои неподдельные эмоции, я все время возвращался к той ужасной сцене — и она мучила меня. До сих пор мучает! Я ненавижу себя за это, Уотан, ненавижу!       Шарль спрятал лицо в ладонях и застонал.       — Не нужно, — сказал я. — Я понимаю тебя.       — Ты бы так не поступил!       — Я поступил хуже: я лгал тебе все это время.       — Ах, не сравнивай сей благороднейший поступок с моим!       Я поднялся, встал между его колен и крепко обнял за плечи. Он обвил руками мою талию и притянул к себе. Уткнулся лицом мне в грудь. Я погладил его по волосам.       — Как бы тяжело ни было принять сию истину, мы ничего не сможем сделать, Шарль. Он знает секрет Аделаиды и Стю, потому держит меня в этом позорном заключении. Если бы я не разболтал ему все…       Шарль поднял на меня взгляд.       — Он все-таки читал твой дневник?       — Нет. Я сам все рассказал ему — доверился и рассказал.       — Теперь это не важно. Теперь мы обязательно придумаем выход.       — Мы ничего не сможем сделать, — повторил я, чувствуя, как плечи Шарля напрягаются.       — И что же ты, всю жизнь намерен служить этому ублюдку?       — Я… я должен.       — Уотан!       Шарль поднялся. Теперь мне пришлось смотреть на него снизу вверх.       — Ты никому ничего не должен! — воскликнул он. — Пусть делает, что хочет! Пусть клевещет, пусть рассказывает, разве можно терпеть такие унижения в угоду другим?!       — «В угоду другим»?.. О чем ты говоришь, Шарль? Они мои близкие!       — Вот именно, Уотан, они — твои близкие, и им не нужна такая жертва от тебя! Если, конечно, они действительно тебя любят.       — Конечно, любят!       — Значит, узнай они, в какое положение тебя ввергла твоя доверчивость, незамедлительно отговорили бы тебя жертвовать собою. Ну а ты сам, Уотан? Узнай, что твоя сестра вынуждена идти на такое ради твоего благополучия, не согласился бы избавить ее от страданий?       — Согласился бы. Но, пойми же, у меня нет выхода!       — У тебя есть выход, но ты отказываешься от помощи.       — Их ждет позор!       — А тебя — муки!       — Муки… — Я горько ухмыльнулся. — А их что, муки не ждут по-твоему? Чего стоит моя боль в сравнении с их?       Шарль покачал головой — ни то разочарованно, ни то сокрушенно.       — Как же ты себя не любишь…       — И что я должен сделать? — надрывно продолжал я. — Пойти и сказать Леманну: «С меня довольно!» Как думаешь, что он мне ответит?!       — Да плевать, что он ответит! Мало ты пострадал от его руки? Мало испытаний снес?       — И снесу еще столько, сколько потребуется, чтобы мои родные были в безопасности.       — У него нет доказательств. Только твои слова.       — Он придумает что-нибудь. Не будет нам спасения…       Понимая, что спор сей не приведет ни к чему хорошему, я отошел к двери, толкнул ее и вышел в покои, давая понять, что говорить об этом предмете более не расположен.       Кто же мог подумать, что Шарль просто так не отступится? Впрочем, какой бы горячо любящий человек на его месте смог бы отступится? Он догнал меня, взял за плечо и мягко спросил:       — Что ты хочешь сделать, Уотан? Почему убегаешь от меня? Неужто думаешь, что я оставлю тебя?       — Уже ничего не сделаешь, Шарль. Я понимаю тебя… понимаю твои чувства, но ты должен смириться с тем, что я… что мне…       — Я не оставлю тебя, — повторил он.       — Отпусти меня, Шарль, прошу тебя, отпусти, поздно уже что-то решать…       — Я не отпущу тебя! Больше никогда ты не будешь унижаться перед ним! Только через мой труп!       Я знал, что он желает мне добра и уже тем более — не хочет оставлять на дне, в котором обнаружил. Не хочет, чтобы я сдавался. Поэтому говорил так настойчиво и не хотел отпускать. Ведь отпустив, не смог бы жить дальше, как ни в чем не бывало.       И я бы поступил на его месте так же.       Но тогда я думал, что у меня действительно нет выхода.       Настал мой черед отлучить его от себя. Вот только, в отличие от него, я был намерен довести означенную цель до завершения.       — Потому что, — сказал я с болью, пронизавшей меня изнутри, — ты — глава наших отношений? Потому что ты решаешь, кто что волен делать? Я сам решу, как мне быть, Шарль!       — Уотан, ты не хочешь говорить этого! Почему же не позволяешь помочь тебе человеку, который не представляет жизни без тебя?       — Потому что это не имеет смысла. Мне уже не поможешь.       — Это ты так думаешь!       — Я это знаю.       Вырвав-таки руку, я отошел от него, обхватил плечи и отвернулся.       — Уходи, Шарль, уходи, иначе…       — Я не уйду. Не теперь.       — Что ты скажешь дочери?       — Ничего не скажу. Она в безопасности, в отличие от тебя.       — Ко мне по-прежнему будут приходить. Не будешь же ты выкупать меня каждую ночь.       — Если понадобиться, я выложу все, что у меня есть! Ни один ублюдок больше не коснется тебя, Уотан, я этого не позволю!       Я обернулся.       Как мучительно мне было смотреть на него! Осознавать, что лишаюсь его — того, кто подарил мне настоящую любовь…       — Шарль, ты не должен был… Я не должен был… Ах, наша любовь, она… она обречена, понимаешь? У проститута не может быть любви. Он себе не принадлежит. Он принадлежит хозяину. Поэтому ты должен уйти. И забыть меня. Найти счастье с другим человеком; со мною тебе счастья не изведать. А я слишком сильно люблю тебя, чтобы подвергать опасности. Ты должен немедленно меня покинуть. И больше никогда не возвращаться.       Шарль выслушал эту полную ничтожества тираду до конца стойко и безукоризненно. Признаться честно, он не испытал тех эмоций, на какие я рассчитывал. Потому что выглядел скорее как человек, на глазах которого жалко попискивал мышонок, чем как человек, глубоко потрясенный резкостью речей визави. Все сказанное мною не имело для него никакого значения. Он не верил в искренность сих слов. А может быть — чувствовал.       Шарль приблизился ко мне и снова взял за руки. Я не сопротивлялся. Мне ли тягаться с магом, коего не обмануть никакими фальшивыми излияниями?       — Ты едва на ногах держишься, — сказал Шарль. — Не понимаешь, что говоришь. Тебе нужно прилечь.       — Я в порядке…       — И все-таки приляг.       Он подвел меня к постели, взбил мне подушку и помог устроиться. Лишь тогда, наконец угомонившись и расслабившись, я понял, что больше не сдвинусь с места. Даже натянуть на плечи одеяло казалось каким-то совершенно неимоверным усилием — как, быть может, впрячься в плуг и тащить его по земле вместо волов.       Шарль прилег рядом.       — Мой родной, — сказал, целуя и накрывая одеялом. — Спи, завтра все решим. Я не брошу тебя, даже если попытаешься прогнать.       — Шарль, зачем ты?..       Шарль приложил указательный палец к моим губам.       — Ш-ш-ш, завтра, милый. Все завтра. Отдыхай.       — А ты? — спросил я, зевая.       — А я буду рядом. Разве я могу оставить тебя?       Нащупав на одеяле его руку, я сжал ее. Хотя «сжал» — грубо сказано.       — Спасибо тебе, Шарль… Я не заслуживаю таких милостей.       — Не говори глупостей. Ты заслуживаешь гораздо более того, что я способен тебе дать.       Я промямлил еще что-то, безусловно, меня унижающее, однако теперь даже не вспомню, что именно, таково было мое измождение.       Ведь стоило мне закрыть глаза, как я тут же погрузился в приятный вязкий сон.       Мне ничего не снилось.       Проснувшись утром, я обнаружил себя в той же позе, в которой заснул. Члены затекли, в ушах — гудело, как в улье; да и сама голова была на грани пронзительно разболеться.       Кое-как опершись на локти, я попытался размять шею, отчего она отозвалась громким хрустом.       Шарля в покоях не было.       Уж не привиделся ли мне вчера его визит? Уж не был ли я настолько разбит и отчаян, что весь наш разговор являлся ничем иным, как сном?       Но нет.       Записка, оставленная на подушке, являлась неопровержимым свидетельством его недавнего пребывании здесь.       Развернув ее негнущимися пальцами, я прочел:

«Mon amour,

от осознания, сколь сильно ты заблуждался, мне трудно дышать. Но более — от осознания, через что ты прошел. Как страдала и мучилась твоя чистая душа и твое невинное сердце! Эти строки я пишу, смотря на тебя спящего. О, как ты прекрасен! Какая мягкая улыбка тронула твои губы! Что сниться тебе, сокровище? В каких прекрасных грезах ты пребываешь? Забери меня с собой!       Ах, сколько слез пролили эти глаза? сколько просили эти невинные уста о пощаде? сколько ужасов слышали эти уши? сколько пощечин обрушилось на эти алые щеки? сколько забот несли в себе эти тонкие руки? И все один!       Но уверься же моими словами, ежели оные для тебя еще что-то значат: теперь ты не один. Мы — вместе, и так будет всегда. Как разделить одно сердце пополам? Как, разрубив оное на две части, лелеять глупую надежду на его дальнейшее существование? Сердце просто умрет. Перестанет биться. Так же и мы — нас разделить невозможно.       Потому сколь бы тяжело нам обоим не пришлось на этом тернистом, преисполненном сложностями пути, мы справимся. Мы снесём это бремя с достоинством, мы не будем бояться того, кто этого вовсе не заслуживает. Ты в безопасности, мой бесценный, мой нежный, мой трогательный.       Я приеду сегодня же утром, как только улажу дела в особняке,

навеки твой

Шарль».

      Я прочел сии строки несколько раз. Окропил бумагу слезами. Тем не менее с каждым новым прочтением на губах у меня появлялась улыбка. Сначала робкая, затем — смелая. А вскоре я и вовсе рассмеялся, откинувшись назад на подушку.       «Он любит меня, несмотря ни на что! — думал я. — Он не оставил меня, узнав обо мне такую страшную правду!»       И, должно быть, в то утро я впервые в жизни принял правильное решение. Немедленно отправиться к Шарлю. Бросить это все — и просто уйти.       Я вскочил с постели, наскоро привел себя в порядок и, сунув записку в карман кафтана, отороченного по краям песцовым мехом, вышел из покоев.       Прочь из поместья. Прочь из этого ада!       По дороге встретившись с Шеннон и девушками, я предупредил их удивление тем, что намереваюсь сделать. Прочитав записку, Шеннон сказала:       — Поспеши же, мой друг! Беги на всех порах к своему счастью!       Я спускался уже со второго этажа, не замечая суеты вокруг, как услышал:       — Уотан!       Я остановился.       Обернулся.       Леманн.       Спустившись с лестницы, он остановился возле меня, сосредоточенно пролистывая увесистую тетрадь. За ним услужливо маячил Семен. В руках громила держал еще с дюжину таких тетрадей.       — Сегодня прием, — не открывая взгляда от написанного, сказал Леманн, водя по строчкам кончиком пера. — Прибудут знатнейшие семьи государства, нужно подготовиться к их встрече. Решить, кто где устроиться — и ты мне с этим поможешь.       Семен поделился со мною частью тетрадей. Весили они добрых семьдесят фунтов точно.       Я немедленно вернул их Семену обратно.       — Я поеду к Шарлю, — сказал решительно. Быть может, даже слишком решительно.       Леманн наконец обратил на меня взгляд. Скажу честно: то был полный недоумения взгляд.       — Что, прости?       — Я поеду к Шарлю, — повторил я.       Леманн ухмыльнулся:       — Хм, ты слышал, Семен? «Он поедет»! Разве я давал на то согласие? У нас прием, на котором ты должен несомненно обязательно присутствовать. Никакого Шарля сегодня.       — Я поеду к Шарлю, — снова повторил я. — Прикажите седлать лошадь.       — Уотан. — Леманн напряженно вздохнул и порывисто ухватил меня за плечи. Моя непокорность начинала выводить его из себя. — Ты не поедешь ни к какому Шарлю. Я запрещаю. Ты слышишь, что я тебе говорю?       — Мне все равно, что вы говорите, — сказал я, стряхнув с себя его руки. — Я поеду — и все тут. Вам придется смириться с этим.       — Какой бес в тебя вселился? Стража не выпустит тебя за ворота без моего согласия, это-то ты хоть понимаешь? Или ты не вполне удовлетворился обществом этого французского отродья сей ночью?       Я едва не сдался под его подавляющей всю мою решимость волей.       Едва не плача, я сказал:       — Неужто я многого прошу? Позвольте мне хотя бы это…       — Я уже сказал тебе: мое решение окончательно. Ты никуда не поедешь.       С этими словами он развернулся и направился прочь из коридора в главный зал, но я вскричал:       — Мало я снес от вашей руки?! Мало испытаний выпало на мою долю?! Вы отпустите меня! Отпустите по-хорошему или по-плохому — мне все равно как, но я уеду, клянусь Богом, уеду!       Леманн обернулся. Окинул меня пристальным изучающим взглядом. Такого меня он еще не знал.       Я сам себя такого еще не знал.       — Если уедешь, — нарушил тишину Леманн, — пожалеешь. Ну, поедешь?       — Поеду, — без колебаний выдал я.       — И ты в этом уверен абсолютно?       — Абсолютно.       — Подумай хорошенько, пока не поздно.       — Я. Поеду.       — Что ж? Семен, прикажи заложить коляску для господина Шварца.       — Нет нужды, — отрезал я. — Я поеду сам.       — Тогда — прикажи седлать лошадь для господина Шварца.       Семен опешил. Глазенки у него забегали, тетради чуть не обрушились на пол.       — Но, ваше сиятельство!       Леманн глянул на него так сурово, что громила, кажется, едва не обделался. Низко поклонившись, он засеменил прочь.       — И действительно, — сказал Леманн и, зажав тетрадь под мышкой, приблизился ко мне, чтобы поправить мне ворот кафтана, — поезжай, Уотан. Отработай то, что задолжал.       — Думайте, что хотите.       — Да-а, ты еще глупее, чем я думал. А знаешь, вы с виконтом друг друга стоите — два пустых болвана, верящих в сказки. Доброго тебе пути.       Он наконец отошел от меня и направился было, куда собирался, как я сказал:       — До свидания, ваше сиятельство.       Леманн снова обернулся.       Изобразив самый дурацкий издевательсткий поклон в мире, сказал:       — До свидания, Уотан.       Мороз кусал кожу. Губы — онемели. Думаю, упоминать о воде, безостановочно текущей из носу, совершенно не стоит? Однако все время отвлекаясь на то, чтобы избавиться от нее, я натер себе перчаткою над губой хорошенькую царапину.       Лошадка моя мчалась знакомыми тропками по заиндевелой за ночь грязи. Мне все время приходилось подгонять ее — я так боялся не успеть, так боялся застать Шарля на полпути в поместье!       К счастью, сама Судьба благоволила ко мне в то утро. Домчавшись до особняка, я соскочил с лошади и бросил поводья одному из братьев-философов.       — Сударь, — спросил у него я, — скажите на милость вашему злополучному другу, где сейчас господин Бланш? О, ради всего святого, скажите, что он дома!       — Дома, — было мне ответом. — К трапезе готовится. К чему такая спешка, любезный? Али умер кто?       — Ах, не спрашивайте, мой друг, не спрашивайте!       Весь запыхавшийся и порядком вспотевший я бросился в дом.       Однако дверь распахнулась прежде, чем я успел открыть ее сам.       На пороге стоял Шарль. В тот день он не подвязывал волосы лентой — волнистые локоны свободно спускались по плечам. Фартук неизменно висел на груди, рукава рубашки — закатаны; он только что хлопотал на кухне.       — Шарль! — Я бросился к нему шею и стал осыпать лицо неистовыми поцелуями.       — Уотси, ты приехал!       — Моя жизнь без тебя ничего не стоит…       — И моя — также.       Я не мог быть вдали от него. Каждая секунда отравляла и делала жизнь невыносимой. Я и раньше знал это, просто не мог ослушаться Леманна, и всегда возвращался в его проклятое логово.       Но теперь все изменилось. Теперь у меня была опора.       Рядом с человеком, которому я бы доверил самую свою жизнь, мне нечего было бояться, ведь я доверял ему даже больше, чем самому себе.       Если Шарль был уверен в том, что Леманну негде взять доказательства моей вины, значит — и я был уверен в этом. «И как я раньше не догадался? — думал я. — Кто поверит грязной клевете Леманна? Если он решится открыть свету сию тайну, то покроет позором лишь себя одного…»       — Проходи. — Шарль взял меня за руку и проводил до гостиной. — Присаживайся, погрейся у камина. Нынче холодно.       — Хотя еще даже нет снега.       — О да, как только наступит зима, не будет нам спасения. Что ж? стол уже почти накрыт. Надеюсь, ты не завтракал?       — Нет, я сорвался, как только прочел записку.       Шарль тепло улыбнулся.       — Располагайся же, не стой, милый! Ты, должно быть, устал с дороги?       — Совсем немного, — сказал я. — Путь был недолгий.       — И все-таки. Ты не против, если я покину тебя на пару минут? Только закончу последние приготовления к трапезе.       — Конечно, иди!       Сняв верхние одежды и стянув взмокшие перчатки, я присел на стульчик погреть руки у огня. Домочадцы удивились столь раннему визиту к ним гостя, однако я сказал:       — Не нужно этих напрасных сует и угод, я такой же член семьи, как и вы.       Одна Мэриан не понимала, к чему вдруг все пришли в такое несвойственное напряжение. Ведь папочка приехал, что может быть лучше?       Пока нас не пригласили в столовую, Мэриан успела рассказать мне о своих снах, о котятах и их проказах и о ссоре Грегора и Степана, которые вчерашнего вечера не поделили меж собою розмарина, ведь первый хотел употребить последнюю щепотку в картофельный суп, а второй — в чай для устранения кишечных колик; причем Мэриан рассудила, что сего конфликта бы вовсе не случилось, если бы, сказала она, «взрослые не упрямствовали и умели друг с другом делиться». Затем девочка, объятая вдохновением по поводу моего прибытия, показала мне свои последние рисунки -забавные и неуклюжие, но весьма недурные, — и спросила разрешения потрогать мои щеки.       — Какие холодные! — сказала она, вся сияя от восторга.       А я подумал: «Как мало нужно детям для счастья»…       Возиться с Мэриан было более чем приятно; природная искренность в купе с добродушием не смогли бы оставить равнодушными и тех, кто испытывает к детям безразличие, или вовсе не умеет с ними ладить. Мэриан бы разболтала и самого жестокосердного господина и самую сухую леди, имеющих предубеждения, что девочка должна оставаться «девочкой» — тихой и покорной. Ах, никогда не пойму, зачем губить в ребенке то, что само собою исчезнет в свое время? Это так жестоко — отлучать их от забав, ломать и переделывать характер в угоду несправедливым правилам; лепить из девочек рабынь, а из мальчиков — их властителей. А как было бы интересно, если бы детей не стискивали сими рамками! Каким бы свободным и разнообразным было тогда наше общество! Но увы — власть имущем удобно держать при себе одинаковых людей.       Я был счастлив, что Шарль никогда не воспитывал Мэриан так, как это принято делать в знатных домах. Потому что горячо любил ее, и видел в первую очередь не ее пол, но ее индивидуальность. Он видел ее человеком, вольным в своих решениях. Он не навязывал ей «исконно женских» занятий, но позволял учавствовать во всем, что казалось ей интересным. Таким образом, никто не ограничивал ее в желании постичь новые науки, а уж если та или иная сфера деятельности быстро ей надоедала, спокойно относились к ее выбору. Ведь поиск себя — процесс длинною в жизнь. Ты не можешь знать заранее, что приглянется к твоему сердцу и разуму.       Но я что-то совсем увлекся и забежал вперед!       Ведь прежде, чем Мэриан начала интересоваться природой возникновения метафизики; прежде, чем углубилась в изучение философии, ботаники и астрономии; прежде, чем стала такой педантичной, такой придирчивой к деталям, была той славной малышкой, которая щупала мне холодные щеки и рисовала смешных зверят, больше похожих на овощи: зайчики имели зеленое туловище и синие уши, а лисы — фиолетовые лапы и желтые хвосты.       Благодаря врожденной изобретательности и всеобъемлющей фантазии, Мэриан находила забаву во всем, что ее окружало. Кажется, из ничего бы эта сообразительная душа придумала игру. Когда мы подошли к насосу вымыть руки перед трапезой, Мэриан намылила ручки и, соединив кончики большого и указательного пальчиков, принялась выдувать из образованного ими колечка пузыри. Кажется, делала она это уже не в первый раз. Я, конечно же, с радостью присоединился к игре, что помогло мне на время забыть все тревоги. Думать о том, какой переполох тебе учинит Леманн, когда создаешь пузыри — кощунство.       За трапезой я тоже не позволил себе думать о нем. Впрочем, мне бы это и не удалось. Как только мы уселись за стол, я осознал, как на самом деле голоден. Поэтому буквально набросился на еду, как будто кто-то мог у меня ее отнять. И где были ваши манеры, сударь, спросите вы. На что я с удовольствием отвечу, что расслабился в доме, где никто бы не поставил мне в упрек такую мелочь. Однако в какой-то момент я заметил, что посуда перестала звенеть.       Я поднял глаза и обнаружил, что абсолютный каждый за столом смотрит на меня, как на диковинку. Господин Шварц — сама галантность, а ест, как невоспитанный челядинец!       — Извините… — сказал я, вытирая рот салфеткой.       Шарль положил руку мне на плечо.       — Все в порядке?       — Да, просто… давно не ел. Извините.       — Как давно?       — Со вчерашнего утра, кажется. Не помню… не важно…       — Конечно, важно!       Я смутился.       — Право, Шарль, не стоит…       Он достаточно понял меня, чтобы продолжать сию тему. Домочадцы — тоже не стали ее касаться.       После трапезы мы отправились в гостиную, где до самого приезда Элизабет я делился с Шарлем всем, что его интересовало: как тяжело мне пришлось в начале и как невыносимо было после. Да, я пожалился любимому. Я ничего не скрывал — открыто ведал о боли, которую мне нанес «граф», о страданиях и унижении, какие меня заставляли испытывать попы и вельможи, о рукоприкладстве некоторых визитеров, а также — их жестоких извращениях: связывания веревками, удушениях и прочих причиняющих физические муки вздорных прихотях.       Почему я сделал это? На то было множество причин. В первую очередь, я хотел быть честным с Шарлем. Во-вторых, открывшись, выговорив все, что держал в себе, я освободился. Тогда я, конечно же, пожалел о том, что сделал это, и строго хулил себя за несдержанность, однако теперь понимаю: это было еще одним правильным поступком, который я совершил. Если вы думаете, что говорить о своей боли — плохо, что это демонстрирует вашу слабость и характеризует вас как человека немужественного и уязвимого, вы глубоко заблуждаетесь. Говорить о своих проблемах необходимо. Особенно — с теми, кому вы безоговорочно доверяете.       Шарль выслушал меня и сказал, что я сделал мудро, рассказав ему все это.       — Но я сделал тебе больно… — сказал я.       — Уотан. — Шарль взял меня за руки. — Пойми: мне было бы куда больнее, если бы ты молчал и все эти ужасные воспоминания гнили в тебе, отравляя душу. На то ведь и нужен близкий человек, чтобы честно делиться с ним переживаниями и чувствами. Не думай, что теперь я буду картинно вздыхать и убиваться — ничего подобного. Мне больно — конечно! Но это… немного не та боль, о которой ты думаешь. Эта боль будет руководить мною, чтобы помочь тебе, исцелить тебя. Я полагаю себя человеком достаточно рассудительным и уравновешенным, чтобы справиться с этой правдой. В конце концов, если бы я не узнал, как бы понял, что тяготит тебя? Как бы понял всю степень твоих страданий? Как бы узнал, какие слова подобрать, чтобы утихомирить самую твою боль? Или ты забыл о сердце?       — Что ты! Я никогда не смогу забыть об этом, но…       — Разве у одной половины могут быть одни мысли и чувства, а у второй — другие? Ты не один, Уотан. Мы — вместе. И мы не должны скрываться друг от друга. Все, что ты чувствуешь, теперь мое, равно как и мои чувства — твои.       — Ах, Шарль!       — Что, mon amour?       — Я боюсь, что теперь стал тебе неприятен.       — Почему это? — опешил Шарль.       Я прикрыл глаза ладонью.       — Я был осквернен столько раз…       — Разве из-за этого возможно стать возлюбленному неприятным? А ты бы, Уотан, ты бы отвратился от меня, случись подобное со мною?       — Никогда!       — Почему же я к тебе должен?       — Просто… я знаю девушек, к которым мужчины отвращались, когда узнавали, что… с ними сотворили это чудовищное злодеяние.       — В таком случае это весьма эгоистиные, глупые и жестокие мужчины. Эгоистичные потому, что мнят единственно верным ставить свои закостенелые интересы выше чувств любимой женщины; глупые потому, что верят в то, что женщина могла избежать насилия; жестокие потому, что не понимают и никогда не поймут, каково это — оказаться во столь безвыходном положении… Ну, почему ты снова плачешь, Уотан, мое сокровище?       Я придвинулся к Шарлю поближе и прильнул к его груди.       Теперь, когда я все рассказал ему, мне казалось, что нет человека на свете, способного понять меня лучше. Он говорил такие правильные слова, что я всякий раз сокрушался — почему же не признался раньше? зачем довел до того, чтобы ему об этом нагло насплетничали? И кто — человек, коего бы я никогда не заподозрил ни в чем подобном! Ведь мистер Дэвис завсегда был таким апатичным; сама Элизабет не раз уличала его в этом.       К слову о ней. Она приехала после полудня. Крайне бледная и беспокойная.       Оставшись с нами наедине, она присела рядом со мною и, подавшись вперед, вполголоса произнесла:       — Скажи, что это не правда…       Прежде, чем ответить, я посмотрел на Шарля. Он кивнул: да, ей все известно.       Было бы странно, если бы мистер Дэвис не поделился с нею сей грандиозной новостью.       — Это правда, — сказал я.       Элизабет зажала рот ладонью и покачала головой. На глазах у нее выступили слезы. «Нет! — говорили они. — Нет, ты лжешь!»       Хотел бы я солгать…       — Но как?.. — выдохнула она. — Шарль, объясни мне… Уотан, я ничего не понимаю…       Тогда мне пришлось заново рассказать ей все, что до этого я рассказал Шарлю. Элизабет никогда не отличалась слабонервностью и не падала в обморок чаще положенного, но в тот день была к тому близка. История моя — от начала до конца — произвела на нее сильное впечатление; но более всего ее потрясло то, что мистер Дэвис имел к моему разоблачению причастие.       — Подлый, вероломный трус! — восклицала она. — Как он осмелился строить заговоры за моей спиной? Кем себя возомнил?       Успокоив бедняжку тем, что мистер Дэвис — лишь малая доля выпавших на нас испытаний, мы отпустили ее восвояси. За окном уже смеркалось — я и не заметил, как день приблизился к завершению.       — Леманну сейчас не до меня, — сказал я, наблюдая за крупными хлопьями снега, беспорядочно вихрящихся за окном. — Сегодня у него какой-то большой прием; съедуться знатные семьи государства. Я могу остаться на ночь?       — Что за вопросы? — Шарль встал за моей спиной и погладил меня по плечам. — Я больше никогда не отпущу тебя одного в этот сумасшедший дом.       — Но я не взял с собою ни одной вещи…       — Это не проблема. Можешь взять мои.       Я хихикнул.       — Что? — Шарль наклонился чуть вперед, чтобы заглянуть мне в лицо. — Почему ты смеешься?       — Я утону в твоих одеждах.       — Это ведь только временно. Завтра же пошлем за портным, и он пошьет тебе новые наряды.       — Было бы замечательно, но…       — Не говори, что мне это дорого обойдется!       — Мне так неловко…       — У нас нет ничего твоего и моего, Уотан. Все, что мы имеем — наше.       Я обернулся и положил руки ему на предплечья.       — Но что же мы будем делать дальше, Шарль? Что, если Леманн явиться завтра? Что мы ему скажем?       Шарль тяжело вздохнул и устремил взгляд в окно — на покрывающиеся белоснежным ковром дорожки сада.       — Мы не обязаны перед ним отчитываться, — сказал он. — В конце концов, Леманн не Господь Бог, чтобы держать перед ним слово. Что же насчет будущности, то мы уедем отсюда, как только человек, в котором я уже нашел участие и который поможет нам инсценировать смерть, будет готов исполнить свой долг.       — О, неужели это правда? Неужели мой слух меня не обманывает?..       — Не обманывает.       — Какое счастье! Но как тебе удалось? Всю жизнь Стю мечтал об этом…       — Мечтать одно, исполнять — другое, — несколько резко заметил Шарль. Он был сильно обижен на Стю за то, что тот избил меня. Однако, заметив мою растерянность, продолжил, как всегда, мягко:       — Будь уверен, Уотси, мы близки к этой цели как никогда.       — Но куда же мы уедем? Где будем жить?       — Есть одно местечко, где я тайно содержу владения. Туда и уедем.       — Где, если не секрет? Почему ты раньше не рассказал мне об этом месте?       — Не хотел подавать поводов для напрасных чаяний. Однако теперь уверен в задуманной кампании. Иначе и быть не может. Я увезу вас с Мэриан отсюда, чего бы мне это не стоило.       — Как волнительно! Но ты так и не ответил, где это место.       Шарль чуть прищурился.       — Думаю, ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы сразу же отгадать, где оно находится.       Я боялся сплоховать и показать себя невнимательным, однако ответ сам попросился мне на уста:       — Прованс?       Шарль кивнул.       — Ах! — Я сложил ладони вместе. — Ты расскажешь мне побольше об этом месте? Мне так интересно!       — Конечно, расскажу. Но только после ужина, хорошо? — Шарль щелкнул меня по носу. — Слушать на голодный желудок — не интересно.       — И рассказывать, должно быть, тоже?       — Как ты наблюдателен!       Мы рассмеялись.       После ужина Шарль удовлетворил мое любопытство — рассказал о Провансе много того, чего я не знал; также — о самом особняке, в который не всегда имел возможность попасть из-за ограниченных сроков экспедиции.       Все время разговора мы находились в покоях Мэриан; сначала она что-то увлеченно рисовала и слушала нас, потом — подбежала к нам и показала рисунок, над которым корпела добрые полчаса. На нем девочка изобразила нас троих, держащихся за руки. Причем Шарля Мэриан нарисовала в его любимом бархатном кафтане оливкового цвета, а меня и себя — в розовых нарядах с зелеными туфельками.       Мы похвалили нашу девочку и выразили ей благодарность за такой чудесный подарок; Шарль одобрил ее внимательность к деталям, а я — выбор и построение композиции.       — К слову, — добавил я, — мне очень понравились наши туфельки.       — Правда? — Глаза Мэриан заблестели. — И вы бы согласились надеть такие?       — Ну, конечно. Ведь я обещал тебе, что когда-нибудь у нас будут одинаковые туфельки.       — Вот только мне кажется, — мягко сказал Шарль, — что с розовыми платьями зеленые туфельки будут смотреться не совсем уместно, милая. Как ты думаешь?       — Как?.. — Мэриан растерялась. Губки у нее задрожали; она явно не ожидала, что кому-то придет в голову осуждать ее, безусловно, правильное сочетание и изысканный подбор цветов; что кому-то оные покажутся глупыми.       — Но ведь, — сказала Мэриан, — так было задумано, папенька. Это же красиво…       — Конечно, красиво! — воскликнул я. — Очень красиво! Папенька просто не понял, правда, Шарль? Ведь если присмотреться, то это выглядит так… необычно! Кто еще у нас, в этом-то сером обществе, наряжается так же смело и оригинально?       — И правда, — виновато поддержал меня Шарль. — Извини меня, дорогая, я плохо разбираюсь в этом, ведь я музыкант, а ты — художница. Поправь меня, если я не прав.       Мэриан пожала плечами и поникла головой.       — Теперь я в этом не уверена…       — Мэриан, — я взял ее за ручки, — моя славная доченька, будь у меня зеленые туфельки, я бы хоть сейчас надел их с розовым платьем!       И это было абсолютной правдой, ведь мне хотелось разделить с дочерью радость носить одинаковые туфли, даже если бы мы оба выглядели в них нелепо. И если бы по прошествии времени уже взрослая Мэриан спросила меня, зачем я это сделал, ведь надеть зеленые туфли в сочетании с розовыми нарядами — посмешище, я бы ответил, что видеть ее счастливой было для меня много выше чужих осуждений.       Шарль выдохнул с облегчением, когда нам удалось заверить Мэриан в ее несомненном гении. Она заметно приободрилась и даже пригласила нас сыграть с нею в чаепитие. Сколько себя помню, я всегда мечтал о таком же сервизе для девочек, но в силу моего пола и самого моего положение в доме отца, сие желание так и осталось мечтой. Зато в тот вечер я исполнил его сполна; и от души повеселился, ведь наблюдать за Шарлем — широкоплечим и мужественным, — за детским столиком, играющего в эти маленькие чайники и чашечки, было до слез забавно. Одна Мэриан не видела в этом ничего смешного — ей было приятно напоить нас импровизированным чаем и узнать наше мнение о ее гостеприимстве.       — Время позднее, — сказал Шарль. — Пора готовиться ко сну.       Мне нагрели воды, и впервые за долгое время я смог понежиться в ванне и не торопясь привести себя в порядок. Поэтому неприлично задержался — даже кончики пальцев успели сморщиться. Шарль несколько раз стучал ко мне, спрашивая, все ли у меня в порядке. Он до смерти боялся, что я усну, из-за чего нечаянно захлебнусь. Подобная забота с его стороны грела мне сердце, вместе с чем и забавляла. Утонуть здесь, в этой крошечной ванне — ну что за смехота?       К слову, умывальная примыкала к покоям Шарля, и представляла собою небольшое помещение, не столь помпезное, как в поместье Леманна, зато — намного теплее и уютнее. Выходить из него хотелось, а уж тем более — в холодную комнату. Но не мог же я заночевать здесь, среди тазиков и тумбочек.       Надев спальную сорочку Шарля — как я и предполагал, она оказалась мне изрядно велика, — и укутавшись во столь же безразмерный халат, я все-таки вышел в покои.       Шарль сидел на краю кровати и что-то читал.       — Мэриан еще не уснула? — спросил его я. — Я хотел пожелать ей доброй ночи.       — Она уже спит, — ответил Шарль, положив книгу на тумбочку у кровати и поднявшись с места. — И нам пора. Представляю, как ты устал.       Он уже собирался расстелить одеяла, как я сказал:       — Вообще-то… я не очень устал. Напротив — рядом с вами я достаточно отдохнул сегодня, кажется, за все эти долгие месяцы, и чувствую себя как никогда бодро. И… если ты не устал, я бы побыл с тобой еще немножко, прежде чем уснуть… Просто я знаю, ты еще долго не будешь спать, иначе никогда бы не злоупотребил твоим вниманием. Или ты хотел почитать перед сном?.. Ах, извини меня, Шарль! Я вовсе не…       — Уотси, — перебил меня Шарль, — мне будет только в радость провести это время с тобой.       Я потупил глаза. И дождался, когда он подойдет ко мне, чтобы оставить поцелуй на лбу.       — Если хочешь, — сказал я, — почитай мне. Ты же знаешь, как я люблю слушать твой голос. Ничто на свете так не завораживает и не успокаивает меня.       — Если это успокоит моего любимого, я с удовольствием ему почитаю.       Я смущенно кивнул, но с места так и не сдвинулся.       Шарль тоже смотрел на меня, и, кажется, совсем не собирался исполнить задуманное.       Что-то мешало нам улечься в постель и начать читать книгу. И это что-то нежно волновало сердце и теплом разливалось внутри. Это что-то побудило меня потянуться к губам Шарля и оставить на них несмелый поцелуй.       — Ты уверен? — спросил он.       — Да.       Тогда Шарль наклонился ко мне и, бережно притянув к себе за талию, поцеловал смелее, но не грубо.       Рядом с ним я чувствовал себя защищенным — защищенным настолько, что вверить ему себя не представляло для меня никакой дилеммы. Потому что, как множество раз обозначалось выше, доверял ему. Каждому его прикосновению. Каждому его действию. Я позволил ему вести себя теми тропами, по каким еще никогда не ступал. До этого я знал лишь насилие, но в ту ночь Шарль показал мне, что такое нежность. Что такое — любовь.       Он показал мне это много раньше, но я и вообразить не смел, что соитие может быть таким чутким и обходительным. Почти священным. Я обнимал плечи Шарля, вдыхал его запах, сжимал его руки и чувствовал себя таким невинным, что не позволил допустить и мысли о том, будто мы делаем что-то дурное, грязное или богомерзкое. Напротив — я никогда не делал ничего чище и естественнее.       И пусть я никогда не ощущал себя проститутом, в ту ночь забыл обо всех, кто однажды позволил себе обойтись со мною, как с вещью. В ту ночь у меня впервые произошла близость.       — Не бойся, — говорил Шарль спокойным ровным голосом, когда мое тело, привыкшее к неприятности, начинало самопроизвольно сжиматься. — Разве я могу сделать больно моему сокровищу?       И я расслаблялся, с вящим удивлением обнаруживая, сколько заботы он вкладывает в мое удобство. Как терпеливо направляет меня, с какой предельной точностью читает мои эмоции и как счастлив видеть и ощущать в моих прикосновениях искренность.       А с какой теплотою и мягкостью его глаза смотрели на меня! Да, они не умели смотреть на меня похотливо; они не видели во мне объект сладострастия.       Они видели во мне любовь.       Я видел в них любовь.       — За что ты полюбил меня? — спросил я после, когда мы лежали под одеялом, прижавшись друг к другу.       — За всё, — сказал Шарль, целуя меня в щеку. — Разве нужен повод, чтобы полюбить это доброе сострадательное сердце?       — Я серезно, Шарль. Что ты нашел во мне?       — Ты настоящий.       — Настоящий? — Я даже приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза. — Но я столько обманывал тебя…       — И даже тогда ты был настоящим. Ты и сейчас тот же — мой добрый, открытый, ранимый и честный Уотан. Ты — совершенство. Твои тайны никак не изменили этого в тебе.       Шарль подался вперед и оставил пару поцелуев на моей спине. Раньше бы она взорвалась чужеродной болью и прогнулась под ношею невидимого груза. Но Шарль убедил меня в том, что любит каждый мой дюйм. Любит прошлого, настоящего и будущего.       Я наконец отпустил все обиды на горб, который доставлял мне столько мук. Я принял свое прошлое. И оставил его в покое.       Никогда еще я не чувствовал себя более свободным и счастливым. Более уверенным.       Но все когда-нибудь заканчивается. Как хорошее, так и плохое.       Из коридора до нас донесся голос одного из братьев-философов:       — Хозяин!       Я вздрогнул.       Шарль напрягся.       — Что такое, Шарль? — прошептал я. — Что случилось?       — Не знаю. — Он поднялся и, накинув халат, затянул его пояском. — Не волнуйся, милый, я уверен: ничего страшного.       Однако я взволновался.       — Что случилось? — открыв дверь, в щелку спросил Шарль.       Но ответом ему послужила тишина.       Затем на порог вошли стражники Леманна, а за ними — и он сам. На руках он держал сонную, потирающие глазки Мэриан.       Шарль было кинулся к ней, но Леманн поднес руку к шее девочки.       — Ни с места, ваша милость!       Я сейчас же подобрал с пола халат и, облачившись в оный, вскочил с постели. Взяв Шарля за плечи, чтобы он и не думал делать глупостей, строго повелел:       — Отпустите ее!       Братья-философы оказались в заложниках у людей Леманна, чего я не заметил раньше, так как все внимание мое приковала Мэриан. Ах, как я испугался, что этот дьявол расправился с мадам Лелюш, Грегором и остальными!       — Малышка не хочет, — притворно-ласково произнес Леманн, — чтобы papa пострадал, поэтому отпустит господина Шварца со мной, правда, малышка?       Мэриан ничего не понимала. Для нее Леманн был все тем же добрым господином, который играл с нею в саду и угощал сладостями. Чем он мог навредить папочке?       — Уотан, — неумолимо сказал Леманн, — собирайся.       — Я пойду, — ответил я, — только отдайте ребенка.       Шарль обратил на меня взгляд.       — Уотан, я не отпущу тебя!       — Ваша дочь, виконт! — напомнил Леманн.       Я погладил Шарля по рукам. В глазах у него стояли слезы.       — Все будет хорошо, любимый. Не волнуйся обо мне.       — Нет, Уотан…       — Ты должен отпустить меня, Шарль. Я обязательно вернусь, слышишь?       — Я не могу отпустить тебя, Уотан. Не теперь.       — Только теперь. При других обстоятельствах — да, но Мэриан… Никакая сила на свете не разлучит нас, Шарль. Никогда. Ты и Мэриан — все, что у меня есть. И я сделаю все для вас, пойду ради вас на все.       Шарль еще раз взглянул на Мэриан в руках Леманна. Затем снова на меня. Слезы прочертили две мокрые борозды на его щеках. Его сердце рвалось на части: одна звала его ко мне, другая — к дочери.       Я стер слезы с его лица и поцеловал в щеку на прощение.       Ему пришлось отпустить меня.       У нас не было выбора.