Шесть смертей Уотана Шварца

Позади раздался истошный крик. Он вернул меня в реальность.       Слишком поздно.       Под ногами не оказалось опоры, внизу — смертельно приближающаяся подъездная дорожка, от удара об которую я обязательно бы размозжил себе череп и внутренние органы в отвратительное месиво, при вскрытии не поддающиеся узнаванию ни одному опытному анатому.       Но все застыло. Словно кто-то остановил время.       — Я держу тебя! — услышал я голос Шеннон, обхватившей меня руками за талию. И как только она успела?       — Пожалуйста, помоги мне! — взмолилась Шеннон, едва удерживая меня. — Подтянись же, Уотан, давай!       Она пыхтела и отдувалась, не допуская даже мысли о том, чтобы выпустить свою безрассудную ношу. Ее непомерные усилия вытащить меня, истовые переживания и слезы вдохнули в меня чувства. Я вдруг осознал весь ужас случившегося: «Что я творю? На что обрекаю родных и друзей?»       Я попытался сделать что-то руками. Но нашарил лишь скользкую поверхность ограждения. Ноги по-прежнему бестолково перебирали в воздухе, без надежды найти, на что опереться. Своими напрасными усилиями я лишь сделал хуже: руки Шеннон дрогнули. Я сполз чуть вниз.       Паника застила глаза темнотою. Я едва не лишился сознания от охватившего меня безнадежности.       Шеннон оказалась настойчивее меня — она не сдавалась. Ей удалось подтянуть меня настолько, чтобы мои локти нашли гладкую поверхность ограждения; я смог опереться на руки и с помощью Шеннон развернуться.       Правда, когда уже было вскарабкался наверх и до чаянного освобождения оставались считанные секунды, поскользнулся и, не найдя за что ухватиться, рухнул вниз.       Падая и сотрясая мерзлый воздух пронзительным криком, я впервые ощутил это: голову охватил обруч непроницаемого опустошения. Густой инерции. Дыхание сбилось. Нечеловеческий страх приближающегося конца зиял впереди ужасом и обреченностью. Я был уверен, что испытаю боль — боль, после которой все закончится. Я зажмурил глаза и сжался в комок в ожидании удара — громкого хлопка и хруста ломающихся костей.       Однако все ожидания встретиться со страшным ликом смерти растворились в руках того, кто поймал меня. Когда до земли оставались какие-нибудь девять с лишним футов.       Одна рука моего спасителя надежно поддерживала меня за спину, другая — под коленями.       Открыв глаза, я увидел его решительное лицо, устремленный ввысь взгляд, куда мы летели, дрогнувшее адамово яблоко и развевающиеся на ветру локоны.       — Шарль! — Я обхватил его шею руками. Вцепился в него так крепко, как только сумел.       — Держись, милый. — Шарль крепче прижал меня к себе. — Я рядом.       — Шарль…       Его имя — единственное, что я мог тогда из себя вычленить.       — Отец всю жизнь убеждал меня в том, что левитация — лишь пустая забава, — сказала Шарль. — Как же он бы не прав!       Я смог разжать объятия только тогда, когда мы приземлились обратно на крышу. Уверенное устойчивое ощущение. Шарль отпустил меня и тут же обнял. Я же, обессилив от глубокого ошеломления, рухнул на колени, увлекая его за собою. Шеннон опустилась рядом, повиснув на моей шее и промочив слезами мои щеки. Шарль, не зная, кого успокаивать в первую очередь, прижал нас к себе с обеих сторон. Как отец — детей.       — Пр-ростите меня… — повторял я, заикаясь от слез. — Простите меня…       — Что ты хотел сделать, Уотан? — спрашивала Шеннон. — Ты сошел с ума! Зачем же ты?..       — Все в порядке, — мягко прервал ее Шарль. — Он уже все осмыслил, Шеннон, правда, Уотан?       — Простите меня… — в который раз пробормотал я едва шевелящимися от холода губами, — я так виноват…       — Что бы мы делали без тебя? — продолжала Шеннон, сжимая мне руку безжизненно ледяной ладонью. Ее била дрожь. — Почему ты не пришел ко мне?..       — Прости меня… прости меня… прости…       «Он не в себе», — наверное, подумал Шарль, ведь сказал:       — Все в прошлом. Мы не будем вспоминать об этом, хорошо, Шеннон? Не сейчас. Нам необходимо как можно скорее покинуть поместье и увезти Уотана в безопасное место. Ты сможешь подняться, милый? Давай, я держу тебя. Иначе мы все простудимся.       После этого Шеннон удалось справиться с эмоциями. Скорее всего, Шарль как-то кивнул ей или показал взглядом, что сейчас не самое лучшее время наседать на меня. Забавно то, что я все прекрасно понимал, и больше ни за что бы не стал предпринимать попыток к самоубийству. Я понял, какую ошибку бы совершил, и к чему бы привели последствия ее. «Быть бесплотным духом, — подумал я, — и наблюдать за страданиями близких — что, если бы это стало моим наказанием? Кто знает, что ждет нас там, за чертою жизни?» Представлять это было во множество раз больнее того, через что меня заставил пройти Леманн; лучше, решил я, быть обесчещенным предателем, коего друзья и родные отвергнут, чем видеть их муки и медленное угасание без возможности уйти, рассеяться, скрыться от их мук.       Пока я обдумывал возможные вариации небесной кары, Шеннон все рассказала Шарлю. Я до сих пор не мог поверить в то, что она говорит это всерьез. Что все это в действительности случилось.       — Я прибыл, как только смог, — сказал Шарль. — Стражники Леманна обезврежены — бояться нечего.       Я поднял на него голову. Шарль ожидал, что я скажу что-то, но мои уста онемели ровно столь же, сколь и разум, поэтому он сказал:       — Твоя семья здесь, Уотан. Стю, Аделаида и девочки. Они прибыли несколько минут назад. Также — я отослал весточку Элизабет, она вскоре прибудет в особняк.       — Что?..       — Аделаида приехала сообщить тебе о смерти лорда, пожить с тобою какое-то время; Стю же — вовсе не возвращался в Петербург. Он все это время был здесь, вынашивая план мести и твоего освобождения. Он остановил ее повозку на шлагбауме, и отговорил ехать к Леманну. Они остановились у меня.       — Боже…       — Поэтому нам нужно ехать. Срочно.       — Я могу, — неуверенно спросила Шеннон, — отправиться с вами? Я опасаюсь, что Эбнер на этом не остановиться. А с вами… я чувствую себя защищенной.       — Что за вопросы, Шеннон? — ни секунды не думая, ответил Шарль. — Едем! Уотан, ты сможешь управлять лошадью? Я взял с собою только две, рассчитывая на то, что мы уедем вдвоем. Мне придется посадить Шеннон к себе.       — Д-да, конечно, любимый, не волнуйся, я справлюсь.       — Я не сомневался в этом. Но прежде, — Шарль подошел к ограждению и посмотрел вниз, туда, где я едва не встретил смерть, — нам придется еще раз взлететь.       Мы добрались до особняка много быстрее, чем я рассчитывал. Возможно, повлияло потрясение. Я находился здесь, в реальности, и осознавал это, но мыслями был там — на ограждении, в моменте полета, в ожидании смерти, которой уже совсем не желал. Об этом каждую секунду напоминали наболевшие от всплесков адреналина легкие, кои то и дело сводило тяжелой болью; мне как будто было нечем дышать, хотя воздух по-прежнему поступал в организм, наполняя его кислородом. Я знал, что не задохнусь — ведь такое уже случалось и раньше, — но с каждым новым спазмом в горле меня прошибал пот. Наверное, к этому невозможно привыкнуть, к этим необъяснимым приступам паники?       Шарль и Шеннон, скачущие впереди, поочередно оглядывались на меня. Я отводил взгляд. Смотреть им в глаза мне отныне было стыдно. Лишившись жизни, я бы тем самым не разрешил проблем, но взвалил бы их на плечи друзей. Они верили в меня и надеялись на мое благоразумие, а я бы так легко расстался с тем, чем они так дорожили? Даже больше меня самого. Это мысль тоже пугала. Что для меня — жизнь?..       К счастью, отвлечься от наплывов расстроенной совести мне помогло прибытие и встреча с родными. И пусть я страшился этой встречи и заранее подготовил себя к худшему, Аделаида обняла меня. Просто обняла, ни говоря ни слова: не задавая вопросов и не отчитывая за предательство. Затем к нам подтянулся и Стю — не дождавшись, когда мы друг от друга отстранимся, заключил нас обоих в широкие объятия.       Так мы стояли втроем посреди гостиной. Не знаю, сколько. Возможно, минуту, возможно — две.       — Я никогда себе не прощу… — наконец прошептал я.       — Мы с тобой, — сказала Аделаида.       — Теперь все будет хорошо, — добавил Стю.       Чувствуя их близость и слыша такие необходимые слова утешения, я уже не хотел умереть. Я знал, что мы справимся. Они понимают меня, они не обиделись и не отлучили меня от себя. Они все! Шарль, Элизабет, Шеннон… Мы — друзья. Какую бы глупость не совершили; что бы не сделали по неосторожности или доверчивости. Мы всегда будем готовы прийти друг другу на помощь и поддержать. В ту ночь я понял это — наконец-то понял!       — А девочки где? — спросил я, утирая слезы.       — Наверху, — сказал Шарль. — Время позднее, они спят; с ними мадам Лелюш. Присаживайтесь же, не стойте! Шеннон, Уотан, присядьте здесь, погрейтесь у камина.       — Я сделаю вам чай, — сказал Грегор, удаляясь в сторону кухни.       Мы с Шеннон расположились на стульях у камина, Аделаида и Шарль — на диване, Элизабет — в кресле. Стю остался стоять, облокотившись на каминную полку. В руках он держал пакет писем.       — Тебе нужно кое-что узнать, Уотан, — нарушил тишину он.       Я поднял на него взгляд.       — Что?       — Со смертью лорда печать на письмах госпожи Шварц исчезла. — Он протянул пакет мне. — Теперь они твои.       Я сглотнул.       Письма матери.       Те, что мы так тщетно искали, будучи детьми.       Поднявшись, я аккуратно принял их из рук Стю, как будто он передал мне не старые бумаги, но крылья бабочки — такие хрупкие, что от одного неверного прикосновения могут рассыпаться в мелкую пыльцу.       — Благодарю тебя, Стю, — сказал я. — Это…       — Читай же! — нетерпеливо перебил он. — Это очень важно!       Я обернулся на друзей. Остановил взгляд на Шарле. Он кивнул.       Я еще раз сглотнул. И развернул первое письмо, написанное дорогим почерком матушки — уверенным изящным почерком художницы.       Письмо было датировано 1 декабря 1712 года.

«Дорогая Рона,

никто, кроме тебя, не должен узнать содержание данного послания. Мне пришлось запечатать оное заклятием, при котором оно раскроется только в твоих надежных руках. Пожалуйста, спрячь письмо или сожги после прочтения. Также — посылая мне ответ, не забудь вложить в пакет прядку твоих волос обратно, иначе печать не сработает, и нещадный свет узнает о моем позоре.       Помоги же мне, Рона, подскажи, что делать! Я запуталась, я совершила страшную ошибку. Отчаяние каждое мгновение пробивает брешь в моем сердце, клянусь — я не справлюсь с его натиском, покуда от тебя не придет ответ. Ты ведь не осудишь меня? Зная о наших отношениях с Йенсом, о его извечных придирках ко мне и самому его жестокому обращению со мною, извинишь мне совершенную против него измену? Да, твоя Меррон потеряла голову, и теперь расплачивается за этот грех бессонными ночами, потерей аппетита и беспокойством, какое еще никогда так не холодило ее груди! Я перестала писать: на холст и масло мне отныне тошно смотреть, а кисть — брать в руки…       Это случилось еще месяц назад, когда барон фон Вайсвальд с его молодой супругою гостили у нас. Что за дарование, что за талант к живописи у юной Хелен! В Совете мне рекомендовали обучить ее навыку переписывания, однако она успешно справляется с работою сама, хотя и не уверена в собственном потенциале. Губительно покладистый и робкий характер не позволяет ей увидеть в самой себе те высокие дарования, какими полны ее ясные взоры и мягкие руки. Будь у ангела меньше забот, он бы воплотился в этой добродетельной невинной девушке.       Оттого мне вдвойне тяжело осознать, что я натворила. Ах, Рона, я согрешила с Георгом, но поверь — это был самый сладкий грех из всех, мною ранее совершенных! Мы провели чудесную ночь вместе — сам Господь свел наши страждущие сердца. Георг сказал мне: "Как я жалею, что нас разлучили, что нас принудили к противным бракам". "Но неужели ты не в восторге от прелестной Хелен?" — спросила его я. "Она прелестна, да, — отвечал он, — но я никогда не полюблю ее так, как люблю тебя! Как хочу я видеть тебя своей нареченной, как хочу взять на руки ребенка, рожденного тобою. Это была бы девочка — такая же очаровательная и озорная, как ее мать; я вижу это, я знаю это!" Будь я ранимой, непременно бы расплакалась после столь трогательной речи, но вместе этого я поддалась новому порыву.       И теперь пожинаю его плоды — я понесла! О, проклятая! о, несчастная! В случае, если ребенок родиться не магом, как объясню я его схожесть с бароном фон Вайсвальдом? Я намеревалась вытравить плод, но так и не смогла этого сделать, ведь я не убийца. Чем повинна кроха в грехе свой матери? Но что мне остается? Как решиться? О, Рона, я так близка к тому, чтобы наложить на себя руки…       Поцелуй от меня мальчиков. Клеменс был крайне грустным в прошлый ваш визит. А как крошка Стю? Я чаю, он уже поправился? Вспоминаю его в своих молитвах каждый день и молю Бога, чтобы Он помог ему справиться с этим недугом. Снадобье, что ты найдешь на дне сундучка — для Стю. Я сама его изготовила, он завсегда быстро помогает при болях и кашле,

с любовью и трепетом,

Меррон».

      Волосы на загривке зашевелились.       Я не мог поверить…       Следующее письмо было адресовано матушке ее милостью Роной Анели Муррей, леди Несбитт 26 декабря 1712 года.

«Милая Меррон,

что ты пережила! Как жаль мне, что не было меня с тобою рядом, чтобы утешить твои стенания. Разумеется, я не осуждаю тебя за искреннее чувство, ведь всех нас, рабов и рабынь Совета, Судьба покарала несправедливыми браками. Но — о, ужас! — не смей даже и помышлять о том, чтобы покончить с собой! У тебя ведь дочь, на кого ты оставишь бедную девочку? как лишишь ее самого дорогого, что у нее есть?       Не отчаивайся же раньше времени, милая подруга! Дети — дар. Тем более от любимого человека. Пусть он не знает своего отца, пусть называет отцом Йенса, но поверь: у этого ребенка будет счастливая жизнь, ведь он будет любим тобою — тобою и Аделаидой. Быть может, это и впрямь будет девочка, как две капли воды похожая на тебя, как завещал Георг?       Советую тебе дождаться шестого месяца — тогда и будет ясно, маг ли будущий ребенок или нет. До того же времени, постарайся отпустить заботы об этом. Вверь себя Господу — Он не оставит тебя и дитя в твоем чреве, Он позаботиться о вас; доверься Его праведной деснице, и не допускай к себе тех тлетворных мыслей — это неразумно. В первую очередь ты — мать, затем уже грешница, каковой себе несправедливо считаешь. Грех твой лишь в том, что ты думала о собственном умерщвлении.       К слову, благодарю тебя за снадобье против кашля, которое ты отправляла с прошлым письмом. Хвала Небу, Стю оно очень помогло. Тем не менее на мою крошку обрушилась новая напасть: у него было видение. Он — провидец! Ах, Меррон, и ты скажи: как пережить мне это горе? какими словами разжалобить сердце Ричарда? Он и слышать не желает о том, чтобы покинуть Погост, как это сделал господин Остхофф. Я сказала, что он действительно любит свое чадо — он пожертвовал блестящей карьерой, уважением и почестями, чтобы жить бедно в мире живых ради благополучия дочери. У нас произошла ссора; мы не разговаривали. Ричард злился, копил в себе обиду на меня, и в конечном итоге поднял руку на Клеменса — отдал распоряжение наказать его розгами без моего ведома. Его — пятилетнего кроху! И за что — за то, что тот всего-то искал в отце участия; наблюдая мою хандру, хотел примирить его со мною. Я ненавижу его! Двуличный лицемер! Видела бы ты, какие гримасы он строит гостям и как холоден со мной и моими детьми…       Поцелуй от меня Аделаиду, я так скучаю по ней,

искренне твоя, Рона».

      Нижеследующее письмо снова от матушки, датируемое 18 января 1713 года.

«Дорогая Рона,

о, как жаль мне малютку Стю! Как он пережил это? Сильно ли испугался? А Ричард что же, уже доложил о видении Совету?       Отчего же мужчины так жестоки с нами? Отчего же каждый из них норовит причинить нам боль? Тебе необходимо заручиться поддержкой надежного человека, необходимо самой спасти своих крошек. Ричард слишком честолюбив, он не поймет тебя, сколь бы ты не упрашивала его мольбами да слезами уехать.       Твои слова очень утешили меня; ты права — я не стану отчаиваться. Сказать правду, я чувствую свою вину перед ребенком; я не должна была так думать. В конце концов, это случилось — он появится на свет. Однако у меня все же должен быть запасной план. Я должна быть готова к худшему исходу. Если ребенок не окажется магом, что должна буду предпринять? Это гложет мою душу,

искренне твоя,

Меррон».

      Следующее письмо, датированное 5 мая 1713 года, имело самый затертый и неаккуратный вид. Строки заметно накренились вправо; послание явно писали торопливо, возможно даже, в непозволительных условиях каретной качки.

«Дорогая Рона,

Георг был совершенно прав — у нас будет дочь. Но свершилось то, чего я так опасалась — она родится не магом! Я отправляюсь к Готтарду Остхоффу — он поможет мне, он подскажет, что делать. Опытнее и искуснее его я не знаю больше ни одного из ныне живущих,

Меррон».

      Следующее за этим письмо: от 17 мая 1713 года.

«Дорогая Рона,

я в отчаянии! Готтард Остхофф предложил мне провести процедуру, при которой мое дитя обретет дар, но утеряет все счастье и удачу, ниспосланные ей Господом. "Возможно, — сказал он, — она будет больна и уродлива; отвержена светом и приговорена к затворничеству. Вы уверены, что готовы подвергнуть дитя столь незавидной судьбе?" Какая бы мать согласилась на подобное? Я колебалась, я размышляла. И размышления сии натолкнули меня на еще более страшные мысли: "А каково будет им обеим, ей и Аделаиде, когда об их матери станут говорить справедливые, но беспощадные вещи? когда их матери придется отдать дочь в дом барона фон Вайсвальда? когда и его покроют позором? когда я не смогу даже увидеть, как растет моя малышка? Какая жизнь будет ждать всех нас? Счастливая разве?"       "Да, — ответила я, — приступайте к процедуре, герр Остхофф. Моя дочь не будет несчастна, пока я — ее мать. Я сделаю все, пойду на все, чтобы обеспечить ей счастливую жизнь". Благородный герр дал мне сутки, чтобы я еще раз все хорошенько обдумала — все-таки дело сие сопряжено с немалой опасностью. Но времени не было — я и без того наносила Остхоффу визит далеко от того места, которое мне назначил Совет, и в котором я должна была пребывать на время экспедиции. Потому все свершилось в ту же ночь.       О, это была страшная ночь… Я никогда ее не забуду. Даже во время родов мне не было так невыносимо больно. Но физическая боль — ничто, в сравнении с тем, что я услышала. Я слышала плач малышки в своей голове — истошный вскрик, как будто ее режут на части! Я просила Остхоффа остановиться, но было поздно. В ладони он сосредоточил силу, убивающую в моей девочке все шансы на счастье. "Также, — сказал Остхофф после, — она будет обладать даром оборотничества вследствие свершенного мною заклятия. Я изменили ее — ее внешность и ее судьбу. Отныне вам нечего бояться — малышка родиться магом".       Что я наделала, Рона? Думая об этом, я преумножаю боль, каковую стала испытывать после сей страшной операции. Меня изнуряют частые кровотечения, я стала чувствовать себя совершенно изможденной; что бы я не съела, все идет наружу,

твоя жестокая,

Меррон».

      Следующее письмо: от 4 июля 1713 года.

«Дорогая Рона,

я разрешилась от бремени двадцать пятого июня — на два месяца раньше положенного срока. В это сложно поверить, но у меня родился мальчик. Доктор Диклер сказал, что в этом нет ничего удивительного, ведь все укорененные понятия об энергиях будущих малышей надуманы самими магами. На самом деле, когда мы чувствуем их "половую энергию", это не пол вовсе, но характер. "Верно, — сказал доктор, — из него вырастит мягкий послушный мальчик. Слышите, фрау Шварц? Он даже плачет так, словно извиняется". И правда. Я никогда не слышала, чтобы дети так плакали. Иной раз он не кричит вовсе, только поджимает губки, а из глаз у него льются слезы. Когда он так делает, у меня сжимается сердце. Как думаешь, что бы это могло значить? Заклятие клеймит его настроения? Из-за него он такой тихий? Обычно, когда в доме появляются младенцы, он наполняется суетой и шумом, но только не у нас. И это беспокоит меня. Очень беспокоит. Я перестала спать — наблюдаю за тем, как спит он; ведь если я усну, он не даст о себе знать — так и будет лежать, пока я не обращу внимания на его мокрые пеленки и безнадежно открывающийся в поисках груди ротик. Видела бы ты, каким грустным взглядом он иногда смотрит на меня, словно знает, что я сделала. Я стараюсь не думать об этом. Возможно, мой рассудок помутился — сколькими переживаниями я истощила его за эти тяжелые семь месяцев.       Однако вина не уйдет никогда. Вина за то, каким родился мой мальчик… От него не отскочил в сторону лишь доктор Диклер. О, Рона, как он уродлив! Видела бы ты эти лягушачьи глазки, шишку на лбу и кривой пятачок, кой должен служить ему носом! Да, каждая мать видит свое дитя прекрасным, даже если оно некрасиво, но присущая нам, родителям, слепота не закрыла мои глаза пеленою — он страшен! Но что я была бы за мать, если бы он совсем вызывал у меня отвращение? Кажется, я привыкаю к нему.       Йенс его не признал — вот что больно. А каким грехом он хотел обременить наши грешные души! Как только малыш родился, он настаивал на том, чтобы лишить его жизни: "Ты что, Меррон! — говорил мне. — Никто не должен узнать, что мы явили на свет подобное чучело! Что за позор нас ждет!" "Позор! — отвечала ему я. — Позор — это то, о чем ты говоришь и чего желаешь! Никогда я не позволю тебе тронуть мое дитя, хотя бы оно было в три тысячи раз уродливее этого несчастного ребенка!"       Признаю: первые часы после его рождения я сама была словно в бреду. Сама никак не могла взять его на руки, мне было так противно прикасаться к нему; как и осознавать, что он сидел внутри меня, что я родила его. Знала бы ты, как теперь я корю себя за это! Но мысль убить его — нет! Что за коварство? Разве виновен он в том, что родился таким? Кого и следует покарать — так это меня…       Аделаида оказалась умнее и справедливее нас обоих — ее родных отца и матери: как только она услышала, что Йенс намеревается сделать, спряталась с малышом на чердаке. Затем ее долго не было, а я все еще пребывала в потрясении. Как вдруг слышу: она принесла его мне, всего красного от слез и охрипшего от криков, принесла и сказала, что никто не согласился его покормить, а прошли уже сутки, малыш голоден. И ей его жалко. А мне? Почему мне не было его жалко? Почему его крики не вызвали в моей душе ничего, кроме безразличия? Как я могла отвращать от него взгляд? Испытывать тошноту и мерзость? Что я за чудовище, Рона? Я никогда не прощу себе этой бессердечной глупости! Пусть он урод — мы с дочерью будем любить его, и пусть этой любви ему будет достаточно, чтобы восполнить всю горечь обиды от тех негодяев, которым он неприятен.       Видела бы ты, какой он крошка: какие у него маленькие розовые пяточки и ладошки. Я назвала его Уотаном. Чудесное имя, правда? Как думаешь, Георг полюбил бы он нашего сына? Или бы тоже со страхом отшатнулся от него? Я часто думаю об этом. Думаю, Георг не такой, он бы обязательно примирился с его уродством. Но примирился бы он с тем, что причиною его уродства послужила я?       Ты скажешь, это неправильно — не дать Георгу даже знать о том, что у него появился сын, но обременять его сожалением и виною я не намерена. Пусть я одна несу этот груз. За все, что сделала.       От Хелен пришло известие: у них с Георгом вскоре появится ребенок. Не могу сказать, что не рада за них. Быть может, Хелен подарит ему дочь, о которой он так мечтал.       Обязательно напиши мне, удалось ли тебе связаться с кем-то из Совета,

с любовью,

Меррон».

      Я уже не мог читать дальше, в душе моей что-то надломилось. И в то же время, я не мог остановиться.       Следующее письмо: от 5 сентября 1713 года.

«Дорогая Рона,

не беспокойся, Уотан уже чувствует себя лучше, и даже набрал в весе, хотя все еще пугающе крошечный. Первое время я боялась брать его на руки — вдруг что поврежу? Но доктор Диклер уверил меня в том, что, хоть ребенок и недоношен, косточки у него крепкие. Не могу поверить, что Йенс отравил меня, надеясь тем самым избавиться от Уотана! Но если я отделалась малой кровью, то он, впитав яд с моим молоком, так мучился… Я никогда такого не видела. Невыносимо вспоминать, что мы пережили; доктор Диклер не оставлял нас ни на единую минуту, храни его Господь! Мниться мне, он проникся к Уотану искренней привязанностью.       Те ужасные часы, когда малыша била лихорадка, когда от боли он не мог уснуть и пронзительно вопил, когда его изнурял кровавый понос, укрепили меня во мнении, как сильно я дорожу его жизнью и как люблю его. Не понимаю, как раньше могла видеть Уотана ужасным. Он такой прелестный: у него такие душистые щечки, которые я целую непозволительно много и часто, такие маленькие милые кудряшки, такая нежная кожа, все равно что атлас. Теперь я не представляю жизни без него так же, как без Аделаиды. К слову, когда она разговаривает с ним, он улыбается. А когда играет — хохочет. У него такой славный смех, Рона! Как я хочу, чтобы ты скорее приехала и увидела его.       Слышала, у Хелен снова случился выкидыш. Как жаль мне ее! За что же Господь ниспослал ребенка мне, но не дал ей?       Иногда я смотрю на Уотана и не могу поверить, что на самом деле он — барон фон Вайсвальд, Уотан Дёниц. Нет. Это невозможно, сразу же думается мне. Он — просто мой Уотан. Мой бедный крошка, которого жестокая мать подвергла страданиям. Будь Георг осведомлен, будь он рядом, разве смог бы отравить его? смог бы сказать мне эти слова: "Давай утопим урода". Я никогда не забуду этих слов. Георг бы так не сказал. Ему бы даже не пришла подобная мысль в голову.       Как я скучаю по вам — по тебе и мальчикам. Приезжайте, как только сможете,

искренне твоя,

Меррон».

      — Уотан, ты весь дрожишь, — сказал Шарль, с тревогою заглядывая мне в глаза. — Все в порядке?       Не знаю, как он вдруг оказался рядом.       — Нет… — пробормотал я не своим голосом. Это сказал я, но будто кто-то другой за меня.       Будь это я, я бы ответил: «Все в порядке».       Взяв предпоследнее письмо, датируемое 27 августа 1717 года, я сморгнул слезы и прочел:

«Дорогая Рона,

Лоренса не стало. На прошлой неделе Господь забрал его к Себе — его поразила горячка. Как я справлюсь без него? Он был единственным мужчиной, который любил меня и которого любила я. Да, я долго сопротивлялась этому чувству, ведь понимала, что не полюблю его так же сильно, как Георга, но я так привыкла к его обхождению, заботе и вниманию. Я нуждалась в нем; сначала в его врачевании, затем — в его обществе и в конец концов — в его любви. Лоренс был замечательным человеком. Он бы никогда не обидел ни меня, ни моих детей. И все-таки он никогда не был для меня Георгом.       Однако, когда находишься вдали от человека, когда отвыкаешь от его прикосновений и его лицо кажется тебе забытым видением из снов, он невольно становится чужим. Я смирилась с тем, что нам никогда вместе не быть, так зачем же тешить себя напрасными надеждами? зачем погребать себя под ханжеским покровом одиночества? Мое горячее сердце всегда неслось навстречу к страстям и беззаветно им отдавалось. Но Совет обременил меня замужеством с пассивным человеком и лишил всяких притязаний на замужество с Георгом, хотя наши семьи всегда поддерживали хорошие отношения. Мы были знакомы с детства. Наверняка, его родители знали о наших чувствах.       Ах, извини, я снова плачусь тебе о несбыточном. Понимаю, Георг — отец моего ребенка, однако он никогда им не был и не будет. А Лоренс — был. Он был нашей опорой. Он так много сделал для нас. Для меня, Аделаиды и особенно — для Уотана. Помнишь, те дни, когда он только родился и Йенсу взбрело в голову отравить его? Ведь этот благородный человек не оставил нас. А теперь… теперь он оставил нас навсегда. Я не могу в это поверить, Рона! Мы снова остались совсем одни — одни с этой бедою.       В прошлом послании я писала тебе о черных пятнах, что появились у Уотана на спине. Только представь: из них растет горб! Он уже налился и приобретает округлые черты, доставляя моему мальчику невыносимую боль. Как он терпит ее — уму непостижимо. Тяжесть в позвоночнике так сильна, что последние несколько недель он все время лежит. Мы пробовали корсеты и подтяжки, но Уотан не может спать в них — неудобство так сильно, что его одолевает дрожь и тошнота. В последний раз, когда я попросила его немного потерпеть, его вырвало. Травы и настойки — также бессильны. Я не знаю, что делать.       Если у Ричарда есть возможность поговорить с кем-то в Совете, я приму любую помощь. Есть ли у вас там целители? Я отдам все, что у меня есть, только бы избавить мою крошку от страданий! Какая я дура! Что же я наделала? Зачем я только обратилась к Остхоффу? Зачем не отступила, когда он предупреждал меня одуматься?       Когда я не в силах справиться с натиском многочисленных проблем, когда чувствую, что еще немного — и задохнусь, плачу. Слезы облегчают страдания, но не избавляют от них. Уотан спросил меня накануне, не послужил ли он причиною моих слез? Он чувствует себя виноватым. Он! Как мне только это вынести?       Заранее благодарю за ответ,

Меррон».

      Следующее письмо было последним.       Я знал, что это было последним письмом и для матери.       Сделав несколько вдохов и выдохов, я с трепещущим сердцем прочел:

«Дорогая Рона,

мне дали разрешение на посещение Англии. Завтра я отправляюсь в мир живых. Сначала в Ганновер, оттуда — в Эссен и Брюссель, после чего состоится отплытие в Лондон. Целитель будет ждать меня в Честере. Путь не ближний, но я готова на все, чтобы помочь сыну. Ведь я обещала. На связь с герром Остхоффом выйти не удалось. Он не отвечает на мои письма. Кажется, он решил залечь на дно. Пусть. У меня уже есть выход. Если целитель из Честера не окажет нам помощи, я отправлюсь в Индию — в Калькутте проживает почтенная целительница Нихила Авейру. Должно быть, ты слышала о ней?       Знаю, эти строки совершенно лишние, но на случай, если в пути со мною случится беда, завещаю тебе заботу о моих детях. Пообещай мне, что ты не оставишь их! Ты знаешь, Рона, я бы сделала то же для твоих детей, ведь они такие же мои, как и твои. В последний ваш визит Ричард так заботился об Аделаиде; он будет ей хорошим отцом и наставником. Он так изменился! Не верится, что сам лорд Несбитт согласился покинуть Погост. Как видно, не всем сразу даются столь серьёзные решения — Ричарду потребовалось пять с лишним лет.       Потому я верю: когда-нибудь наши дети обретут счастье друг в друге — Стю и Аделаида будут помолвлены, как только достигнут нужного возраста. Но пусть их союз станет не только нашей прихотью, но искренним желанием их обоих. Однако что-то подсказывает мне, что я обязательно увижу их влюбленные лица и побываю на их свадьбе. Чаю, для Клеменса и Уотана мы также составим хорошие партии. Мой мальчик будет счастлив и здоров!       Пожелай мне удачи, Рона. Я вернусь. Я верю в это,

как никогда преисполненная энтузиазмом и надеждой,

Меррон».

      Я оперся на камин рукою, чтобы не упасть. Письма выскользнули из моих рук, разлетевшись по ковру.       — Что такое, Уотси? — Шарль взял меня под локоть. — Тебе дурно? Присядь.       Я покачал головой.       Друзья смотрели на меня одинаково тревожными глазами. Все, кроме Стю, которому было известно содержание писем.       — Что там, Уотан? — сказала Шеннон. — Что-то плохое?       Я не знал, с чего начать.       Позволив слезам стечь по лицу, прежде чем сотрясти и без того напряженный воздух словами, от которых мне дурно и по сей день, сказал:       — Леманн — мой брат…