Шесть смертей Уотана Шварца

К счастью, домочадцы не пострадали — Леманн только обездвижил их. По крайней мере, покидая особняк, мое сердце было спокойно за их жизни. Единственный, из-за кого оно рвалось из груди, — Шарль.       Леманн запретил ему устраивать сцен, а дабы предотвратить сию неизбежность, приставил к нему двух стражников, заклейменных заклятием повиновения, при котором разум предавался забвению настолько, что человек уже не принадлежал самому себе. Словом, стражники стали пусковым оружием в руках Леманна — попробуй Шарль оказать сопротивление, они тотчас бы пресекли любую его попытку к оному.       Но я верил, что стражники лишь никчемные пустышки, что Шарль легко справится с ними, как только мы покинем особняк. Во избежание столкновения с Леманном, выждет, когда мы уедем и обязательно придет ко мне на помощь.       Последний раз оглянувшись на дом, прежде чем сесть в карету, я увидел любимого в окне второго этажа. Он прижимал Мэриан к груди и смотрел на меня. Я не мог видеть выражения его лица из-за оттеняющего его света и самого дальнего расстояния, но чувствовал — оно преисполнено болью.       — Ты совсем потерял голову, — сказал Леманн с наигранным сочувствием, когда мы тронулись с места. — Как прискорбно.       — Я потерял ее много раньше, — сказал я, без прежнего страха смотря ему в глаза. — Когда испугался вас, когда не ответил вам и стал игрушкой в ваших руках.       Леманн ухмыльнулся и с прищуром сказал:       — Так ты все-таки бросаешь мне вызов?       — Я вас больше не боюсь. Ни ваших неисчислимых рукоприкладств, ни ваших сумасбродных идей.       — Мало на свете столь же бесстрашных душ, что не боятся ничего из тобою перечисленного!       — Имею честь быть в их числе.       — Ах, не говори, что после долгожданной близости с виконтом, этим грубым недотепой, ты вдруг преисполнился бесстрашия! Я в это не поверю.       — Смейтесь, сколько угодно.       — Смело для человека, который вскоре получит заслуженное наказание за оказанную против меня дерзость.       — Я не жалею о своем побеге.       — А, — Леманн скривился, — эта слащавая песенка о невыносимом горе ради минуты счастья? Весьма пошло, Уотан, так еще и недальновидно.       — Думайте, что хотите, ваше сиятельство, однако я останусь при своем мнении.       Леманн подался вперед.       — С чего вдруг такая смелось? Или ты забыл о сестре и ее молодом наперснике?       Настало время ухмыляться мне.       — У вас нет доказательств. Только мои слова.       Наглое лицо Леманна наконец проторило удивление. Однако я рано торжествовал — вскоре оное сменилось неуёмным смехом.       — Это, конечно же, виконт сказал тебе? — Леманн смахнул с глаз слезы. — Сам бы ты явно до такого не додумался!       — Не важно, кто сказал мне; важно, что это — истина.       — Что ж? — Леманн откинулся на спинку сидения и выразил издевательское восхищение моей наблюдательности вялыми аплодисментами. — Ты выиграл, Уотан! У меня действительно ничего нет, кроме твоих слов. А выставлять себя клеветников благородному обществу не входит в мои планы. И мне даже нечем тебя шантажировать, разве что вашей с виконтом связью.       — Которая также не имеет вещественных доказательств. В свете знают, что мы близкие друзья. Этого пока у нас не запрещено.       — Не запрещено — да. Но запрещена проституция.       — И кто укажет на меня? Визитеры? Они покроют свои нравственные челы таким позором?       — И снова ты чрезвычайно прав!       Во всем облике этого подлого обманщика обнаруживалась прежняя уверенность. Несмотря на все мои, несомненно, убедительные доводы он оставался пугающе непоколебим. Неужели Шарль был не прав и Леманн все-таки имеет что-то против меня? Но что он мог поставить мне в посрамление?       — Так не держите меня подле себя, — сказал я, сменив несвойственную моему существу смелость на привычный извиняющийся тон. — Отпустите меня, ваше сиятельство, дайте мне свободу, ведь вы умный человек. Ни вам, ни мне не будет счастья от… моих тайн.       Леманн снова наклонился вперед и улыбнулся мне так мило, как если бы увидел перед собою слепого новорожденного котенка.       — Ты такой наивный, Уотан, — сказал он. — Наивнее ребенка.       — Я не понимаю. Объясните без обиняков.       — Имей терпение. Как только доберемся до поместья, я все объясню.       — Что мешает вам сделать это теперь?       — Твое любопытство. Хочу тебя помучить. Ты же знаешь, как я это люблю.       Он ущипнул меня за нос, и после сего нелепого действия мы более не разговаривали и даже не задевали друг друга взглядами. Полагая себя независимым и достаточно сильным перед ним, я все же прекрасно видел и понимал, каким слабаком и ничтожеством он меня считает. Да, мне совсем несложно было предугадать умонастроения Леманна — как с диким зверем, я выживал с ним под одной крышей и досконально изучил все его повадки. И то, что он являл собою в ту минуту, бесспорно указывало на то, что он отнюдь не считает себя проигравшим.       Я боялся. Вопреки тому, что выпалил противное. Впрочем, Леманн и меня изучил в безукоризненной степени хорошо, чтобы понимать всю степень моего состояния. И он знал также, что страх, точащий меня, направлен вовсе не к собственной персоне, но к людям, которые мне дороги. Разве я когда-нибудь боялся за себя? Я позволял свершаться одной беде за другой, позволял кнуту Судьбы гулять по спине и подставлял под ее исступленные удары обе щеки, чтобы уберечь моих друзей и родных от пагуб Леманна. Ему ли было не знать, за кого трепетала тогда моя душа?       Тем не менее все страхи испарились, когда мы покинули пределы кареты и взошли по мраморным ступеням в поместье. Страх — неправильное слово, чтобы описать весь ужас, какой довелось испытать моему бедному, надорванному разными испытаниями, сердцу. После уже почти зимнего мороза оказаться в согретой тысячью свечей зале было бы благодатью, если бы я не узрел и не услышал то, что понудило мой организм спутать тепло с холодом. Я не чувствовал зноя накуренных комнат, не слышал резких шлейфов парфюма и тошнотворных душков кислого пота.       Все, что вырывали мои уши из потока слов, обездвижило меня, хотя Леманн не применял на мне никаких заклятий. Уже знакомый адреналин едва не прожёг внутри дыру.       А они все говорили, говорили, говорили…       — Как она могла?       — Ах, никак не ожидала от этой благоразумной женщины подобного бесстыдства!       — Как говорится, в тихом омуте черти водятся…       — Он ведь был еще совсем ребенком!       — Покойный милорд Несбитт пригрел на шее змею, да будет покойна его великая бескорыстная душа в Царствии Небесном!       — Более всего удивляет то, что ее братец, этот бессердечный Шварц, с такой легкостью разболтал все господину Кляйну, как будто предметом их беседы являлся сущий пустяк.       — Да! Как он только осмелился?       — А чего тут думать да гадать? Кто он есть, этот Шварц? О нем и не слышно было до сего скандала, а тут — сразу же о нем заговорили.       — Но разве таким образом добывают себе славу? И Кляйн, его закадычный дружок, хорош!       — Думаете, это его рук дело? Думаете, он оставил копии дневника Шварца по всему поместью князя Леманна, зная, что сегодняшнего вечера у его сиятельства прием?       — Поговаривают, что так…       — Интересно, чем Шварц досадил Кляйну, что тот так поступил?       — Какова бы не была причина, разве можно было так поступать?       — Если, конечно, сам Шварц не попросил его.       — Ради всего святого, он бы не стал упрашивать об этом! И без того ясно — Кляйн пустил слушок.       — Да погодите, почтенный! Ведь и неизвестно до конца, сделал ли это Кляйн или кто-то другой. Кляйн отрицает свое вмешательство в это гнусное дело. Быть может, его действительно подставили?       — Что имеет непосредственное касательство к дневнику — да; но именно Кляйн пустил слушок, повторяю вам!       — Вот именно! Если сам Кляйн послужил причиной сих сплетен, то выходит, он более виновен, чем сам Шварц. Ведь бедняга доверился ему.       — Да, весьма недостойно…       — Любезные господа, отриньте на секунду эти лишенные смысла формальности; послушайте, что я скажу: Шварц виновен — это правда, и неопровержимая! Ведь болтать кому попало о подобных вещах в крайней степени неосмотрительно и подло, так еще и предоставлять таким вероломным людям, как Кляйн, свой дневник… Так что говорю вам по строжайшему секрету: господин Карпов передал мне еще кое-что, что успел ему сказать господин Щелков, а уж из чьих уст последний узнал об этом, теперь вам и сам дьявол не скажет! Но несмотря на всю эту путаницу, вы будете в ужасе! «Эта распутница, моя сестрица, — сказал Кляйну Шварц, — не достойна и пятой части всех почестей, ведь с малолетства промышляет проституцией». В Кведлинбурге, откуда они родом, леди Аделаида Муррей спала со всеми, кто только платил ей за то хорошенькую цену.       — Охотно верю! Вы видели эту гордячку, как держится? как свысока смотрит на честных людей? Истинная потаскуха, мнящая о себе невесть что!       — Значит, у нее все-таки был брат… А ведь говорили, словно он умер во младенчестве, а их мать, госпожа Меррон Шварц, с ума спятила от горя и взяла под опеку ребенка служанки — уродливого, как сама смерть.       — Оказывается, покойная Шварц сама породила это чудовище.       — Но он навроде не урод — симпатичный молодой человек.       — Так ведь князь Леманн преобразил его. А до этого да, вы бы видели, что было до этого!       — Не знаю, верить ли сим россказням, но факт остается фактом — выглядит Шварц прелестно.       — И внешние данные не пропадают даром — ведь он сам проститут, вы не знали разве?       — Как!       — Ха, а еще на сестрицу клевещет!       — Какой стыд!       — А вы читали, какую срамоту он учудил с собственным отражением?       — Да, сия сцена позабавила меня!       — Как этот Шварц самовлюблен, раз смог сделать подобное! Мне бы и в голову не пришла столь неприличная идея.       — Ах, не глумитесь над больным человеком, господа, стыдно! Онанизм есть болезнь, притом — болезнь страшная и неизлечимая, коли ею злоупотреблять столь недопустимое количество раз, сколь злоупотреблял ею Шварц. Нам необходимо помочь ему, но не смеяться над его горем.       — Да, и меня поразило это его… кхм, увлечение, но я бы не сказал, что оно вызывает у него хандру. Напротив — в каких выражениях да с каким удовольствием он живописал об этом, жутко делается!       — Сии моменты особенно отвратительны, прошу не вспоминать о них в моем присутствии!       — Именно. Нечего нам говорить об этом. Вернемся же к его предательству.       — Да, хорош родственничек — этот Шварц!       — И сестра его не лучше — бесстыжая распутница…       — Кляйн сказал, что она спала со всеми Мурреями подряд, пока не остановилась на самом молодом. Почему, думаете, мастер Клеменс не появляется более в обществе? Он ведь умирает от люэса, коим его заразила леди!       — Бедная девочка, рожденная от этой твари!       — Его высокосвятейшество, конечно, не знал, с кем связался…       — Он ведь спился с горя, вы знали?       — А-ах, да вы что!       — Да. Некто видел его в луже собственных нечистот в проулке между публичным домом и каким-то местным кабачком.       — Как жалко девочку! Мать шлюха, отец — пьяница, дядька — проститут.       — Согласна, лучше не иметь никаких родственников, чем таких!       — Да уж, благородный лорд Несбитт был жив, не допускал подобных бесстыдств, а теперь…       — О, бедный старик! Вот, что значит брак с молодой женщиной! Коварная дрянь! Уверен, Несбитт прожил бы еще десять лет, коли не связался бы с этой проклятой.       — А виконт де Дюруа, слышали, навроде спит со Шварцем?       — Ах, не верю!       — Ну это уже пустые слухи! Виконт де Дюруа — человек чести; он бы не позволил себе грязной содомии…       — Не верите, господа? Прошу, посмотрите хотя бы, что об этом написано в его дневнике!       — Ну-ка, зачитайте, друг. Без очков, боюсь, не разберу; больно у него мелкий почерк…       — Да, как у истинной леди.       — Ха-ха-ха!       — Ну, читай же, читайте! Я сгораю от любопытства!       — «…Уснастив меня ассигнациями, сердечный Шарль покупает меня каждую ночь. Он влюблен в меня без памяти, я же сам не знаю, что питаю к сему яростному сластолюбцу. Скорее всего, жалость, ведь он, словно побитая собака, вертится у моих ног. А какие постыдные вещи он понуждает меня делать! Я, проститут, каковой является моя сестра и была, скорее всего, моя злополучная мать, и весь наш род, с трудом обуздываю страсти этого французского животного. В прошлый раз он истерзал меня и замучил, но я как будто начинаю испытывать удовлетворение от впивающихся в мою порочную плоть ногтей и укусов…»       Не помня себя, я ворвался в круг сплетников и вырвал из рук негодяя копию дневника, которого никогда не видел и никогда не писал.       Клеветники разом замолкли. А те, чьих разговоров я, к счастью, не слышал, но догадывался об их содержании, продолжали перешептываться, показывая на меня глазами, веерами и пальцами.       Я словно угодил в сумасшедший дом, где нет ни одного душевно здорового человека. Всех объяло болезненное беспамятство; все, влекомые извращенным любопытством, набросились на свежие слухи, словно стая диких волков. Настоящий дар для тех, кто день за днем коротает в этих скучных собраниях время. Сегодня им хотя бы было весело.       Не обращая внимания на игру в переглядывание и шепотки, я с трудом дошел до князя Леманна. Не знаю, что намеревался сделать. Руки у меня онемели, ноги — едва слушались, из глаз — лились слезы.       Леманн взял меня под руку и проводил до коридора, даря разочарованным взглядом всех, кто еще продолжал беззастенчиво шушукаться. Возложив на себя роль порядочного, высоконравственного мужа, не чурающегося чужих страданий, он, безусловно, произвел впечатление. Вот он — самоотверженный герой, истинный христианин и друг! Вот он — пример для подражания, кой ни при каких обстоятельствах не покинет и не отвернется от ближнего своего, слабого и опозоренного.       — Как ты, Уотан? — спросил меня Леманн, когда мы остались наедине. — Держишься, мой друг?       Я оттолкнул от себя его руки. Бил его в грудь фальшивым дневником, кулаками и ладонями; кричал, что есть мочи. Как ненавижу его. Как желаю ему смерти и еще многое другое, чего никогда бы не сказал. Даже ему, своему злейшему врагу.       Потом я совсем обессилел и, присев на корточки, закрыл лицо руками.       Я рыдал. В голос. Чем вызвал любопытство дам и господ, вышедших в коридор поглядеть на новое представление. Леманн изображал крайнюю заботу обо мне, просил гостей не беспокоиться и оставить нас. Особенно рачительные дамы, из числа моих подружек, обронили пару утешительных фраз о том, что не верят ни в единое слово Кляйна и тех злоязычников, которые с удовольствием бездельников перемывают мне косточки; и уж тем более не верят они в подлинность дневника.       Но разве могли что-то значить слова этих благоразумных честных женщин против домыслов сотни злопыхателей? Имело ли значение теперь, кто что обо мне подумает, когда были опорочены и попраны имена Шарля, Аделаиды и Стю?       Моя жизнь была кончена! Теперь навсегда.       Леманн поднял меня и усадил на последнюю ступеньку лестницы. Сам уселся повыше и заговорил:       — Утром ты сказал, что абсолютно уверен в своем решении покинуть поместье. Я спросил: «Ты абсолютно уверен?», на что ты ответствовал положительно. Так вот, Уотан. Это и есть твое наказание. Или ты думал, что я стерплю твою дерзость? Проглочу, как какой-нибудь размазня? Еще в начале я предупреждал тебя, что никто в этом доме не идет против меня и моего слова. Но ты пошел — и был таков. Вот результат, дорогой. Или ты полагал, что все мои угрозы — пусты? Кем ты себя возомнил, чтобы перечить мне, м? С чего взял, что я стану возиться с тобою и прощать твои безрассудства?       Затем он сделал паузу, видимо, для того, чтобы успокоить шквал собственного негодования, вызванного моим сопротивлением. До сих пор ему претила мысль о том, что я поступил по-своему.       — Задолго до того, — продолжил Леманн, — как ты избавился от дневника или кому-то его отдал, я сделал себе его копию, приправив строки разнообразными приключениями, иначе чтиво бы вышло до тошноты скучным. После твоего самоуверенного ухода я незамедлительно вызвал к себе господина Кляйна — твоего хорошего знакомого, которого ты сам предоставил мне в пользование. Я поручил ему оставить копии дневника в залах, на подоконниках, в будуаре, в столовой и прочих помещениях, а затем — отыскать двух главных кляузников нашего славного, охочего до сплетен бомонда, и, сокрушаясь, рассказать им всю твою историю от начала до конца. Так он и поступил, хотя и крайне стенал. Но куда ему было деваться? Ведь он не хочет, чтобы о его связи с дщерью Золотарёвых стало известно, поэтому сделал все, что я ему приказал.       Я не отвечал.       Сначала во мне бурлили эмоции — страх, разочарование, отчаяние, горе, стыд.       Но теперь меня поглотила апатия. Зачем испытывать все это? Какой в этом смысл? Судьба моя была предрешена…       — Впрочем, — сказал Леманн, — сейчас все это уже не столь важно, как то, что случится в следующий час. Как ты успел усвоить, слухи в свете быстро распространяются — о тебе и твоей семейке болтают не только здесь, но и за пределами моих владений. И болтовня сия распространится дальше — на всю Москвию, весь Петербург, всю Германию и весь свет. Они будут болтать об этом еще много лет, пока не устанут, не запомнят все подробности от корки до корки, не вложат это в уста своим детям, а дети не сложат из твоей истории целую повесть.       Сейчас сюда явится господин полицмейстер, чтобы отвезти тебя в одну из этих жутких темниц, где, не дожидаясь суда, тебя приговорят к постыдному и к тому же — прилюдному наказанию и исправительным работам. За мужеложество, о котором ты якобы открыто поверил господину Кляйну, и о котором, не стесняясь в выражениях, живописал в дневнике, нынче наказывают не так сурово, как за рубежом, однако о ста ударах батогами ты еще долго не забудешь. Виконт также попадает под наказание, но он — человек Совета; его не привлекут к позору, даже оправдают его участие в твоей истории. Словом, твой ненаглядный выкрутиться. А ты — нет. Все потому, что ты — никто, Уотан. Пустышка. Бездарь. У тебя за душою ни титула, ни влияния. И кто оправдает тебя? Твоя сестра? Хм, вряд ли у нее получится. Его высокосвятейшество? Ему не позволят. Твои друзья? И у них ничего не выйдет, какими бы высокими речами они не обеляли твою запятнанную грехом душонку. Но у тебя есть я, Уотан. Я — твое единственное спасение. Твой доблестный рыцарь, протягивающий тебе руку помощи. — Леманн протянул мне руку. — Если поклянешься быть послушным с этой минуты, я вызволю тебя.       В сощуренных глазах и надменной улыбке его сквозил триумф. Он ждал, что я упаду ему в ноги и оближу ему туфли; стану умолять его о пощаде и пообещаю быть послушным; признаюсь в том, что убоялся его хитроумного замысла, но в то же время восхищаюсь оным.       Но этого не произошло.       Я не позволил ему стать доблестным рыцарем, героем в глазах людей, которые сложат обо мне позорную сказку.       Вместо того, чтобы прикоснуться к протянутой руке дьявола, я плюнул ему в лицо.       Леманн опешил. Но, как всегда, быстро оправился. С крайним отвращением стер стекающую с щеки слюну платком и ухмыльнулся.       — Значит, ты все-таки отринул мою помощь.       — Будь проклята твоя помощь! Я ненавижу тебя!       — А я тебя люблю, Уотан! — Леманн развел руки в стороны. — Ты подарил мне столько удовольствий! Никто на свете еще не давал мне так много.       Прекрасно понимая, на что он намекает, я, не в силах более слушать сии пакости, поднялся с лестницы. Пошатываясь, побрел наверх — в свои покои.       — Ты абсолютно уверен, Уотан? — услышал я позади.       — Абсолютно, — ответил я, не оборачиваясь.       В прежнем забвении дойдя до покоев, я вынул из шкафа шарфик, коим еще несколько недель назад подвязывал сломанную руку. Безразличие внедрилось, подобно паразиту, во все мое утратившее чувствительность существо; я даже не слышал сердцебиения. Не помню, о чем думал. Кажется, в голове было так же пусто, как и в сердце. Ничего уже не имело смысла. Все кончено.       У меня и ранее возникали пагубные мысли покончить с собой, но никогда прежде я не был так уверен в задуманном. Ранее мой томительный и полный различных тяжб путь еще освещала надежда, однако теперь, когда под удар попал абсолютно каждый, кто был мне дорог, другого выхода я не видел.       В те роковые минуты у меня не возникло стремления еще раз все хорошенько обдумать и дождаться помощи. Не возникло их и тогда, когда, соорудив из шарфа петлю, я привязал его к балдахинной балке. Когда пнул стул, на котором стоял, дабы повиснуть в петле. Не подумал, что самоубийство докажет мою виновность во всей лжи, которую пустил Кляйн и которая в красках предстала свету в дневнике.       Не подумал я об этом и тогда, когда балка, не выдержав веса моего тела, надломилась, и я обрушился на кровать вместе с ее обломками. Всевидящая и справедливая десница Провидения ли отогнала от меня эту беду? Тогда я не задумался об этом. Тогда я решил, что это было только случайностью. Притом глупой случайностью. Я просто принял свое поражение и пошел искать другой способ умертвить эту несчастную, пребывающую в бесконечных страдания душу.       Ножей я при себе не имел, а тот, что использовал для заточения карандашей — затупился. Прыгать из окна также было не лучшей идеей, так как я проживал всего лишь на втором этаже, недостаточно высоком для мгновенной смерти. Худшее, что могло произойти из этого оказалось бы переломом позвоночника или головы. А на всю жизнь остаться инвалидом как физическим, так и моральным, не входило в мои планы. Никто из моих близких, претерпевших от меня такое предательство и позор, не заслуживал быть обреченным на наказание ухаживать за моим телом, не способным не то, что обслуживать себя, но даже мыслить. Телом подлого предателя и осрамленного охаверника.       Потому я принял решение забраться на крышу.       Не обращая внимания на морозный ветер, встал на мраморное ограждение, едва не поскользнувшись на отшлифованной поверхности и растоптав несмелые снежинки. Метель слепила глаза, в темноте я почти ничего не видел.       Порывы ветра подталкивали меня вперед. На залитую неверным светом из окон первого этажа подъездную дорожку. Слезы обожгли холодеющее лицо.       — Прости меня, Шарль… — прошептал я и шагнул вперед.       В ту ночь я умер в шестой раз.