Шесть смертей Уотана Шварца

Как только лакей удалился, Шеннон встала у меня за спиной и, обхватив себя за плечи, как будто появление Леманна сопровождалось понижением температуры, сказала:       — Боюсь, вновь увидевшись с ним, я растеряюсь…       — Не волнуйтесь, сударыня, — сказал Стю. — Мы достаточно сильны, чтобы защитить вас от него. Если он вздумает напасть, не медлите — уходите наверх. Аделаида и Уотан будут с вами.       — Если Леманн вздумает напасть, — сказала Аделаида, — я не уйду наверх. Я буду сражаться.       — Это слишком опасно, Аделаида! Я знаю, как хорошо ты владеешь клинком, но в битве магов твое мастерство окажется бессильным.       — Он привел с собою стражу, они — не маги. Потому, — Аделаида вытащила из ножен Стю шпагу, — их я возьму на себя. Тебе ведь клинок все равно не пригодится?       Стю только и мог, что обескураженно хлопать глазами и глотать ртом воздух.       Аделаида сердито вздернула бровь.       — Что?       — Со мною также приехала стража, — наконец овладел речью Стю. — И с тобой. Я не позволю своей любимой…       — …сидеть сложа руки и вздыхать в ожидании победы, аки беспомощной деве! Я никогда такой не была, Стю. И не буду.       Стю принялся было извиняться перед нею — мол, я не хотел тебя обидеть, лишь уберечь, ведь ты самое дорогое, что у меня есть, — на что Аделаида бескомпромиссно отвечала: «Позже!» Глядя на нее, я дивился и вместе с тем с гордостью осознавал, какая она на самом деле храбрая. Стю был не прав, рассуждая о ней иначе. Аделаида никогда никого не боялась. В отличие от меня.       Леманн вошел в гостиную, за ним — Семен и еще пара стражников. Обведя внимательным взглядом собравшихся, он явно удивился. Однако не стоит забывать, что этот человек завсегда был слишком непоколебим, чтобы три мага и вооруженная женщина сокрушили его самообладание.       — Желаю здравствовать, любезные дамы и господа! — сказал Леманн, сделав изящный поклон. — Леди Несбитт, ваше высокосвятейшество, с приездом, добро пожаловать. Уотан, что же ты не оповестил меня о том, что покинешь поместье, чтобы встретится с родственниками? Я было забеспокоился, куда ты пропал; мы, да будет тебе известно, обыскали каждую комнату и весь сад, но ни тебя, ни моей дражайшей супруги так и не обнаружили. Благодарю, дорогая, вы, как я вижу, первая отыскали нашего блудного друга?       — Вы знаете, почему я уехал, — сказал я.       Леманн прищурился.       — Ты так предсказуем, Уотан. Неужто думал, я не узнаю, где ты прячешься? И ради чего? Что, в конце концов, тут происходит? Вы бежите от меня, словно запуганные дети от тирании жестокосердного отца, но, как мне кажется, со мною всегда можно договориться.       — Не теперь.       — Уотан! Прошло столько времени, а ты все такой же доверчивый. Тебе не скрыться от карающей руки правосудия. Ты сам сделал выбор.       — Вы солгали. О полицмейстере.       — А ты умен. — Он зловеще осклабился. — Да, я и впрямь солгал, но лишь потому, что не имел сомнений, что ты последуешь за мной. И ты последуешь.       — Не последую. Что вы сделаете?       — Ты последуешь со мною в любом случае.       — Я не последую.       Леманн начинал терять терпение.       — Хватит пустых слов, Уотан. Ты уйдешь со мной. И вы тоже, Шеннон. Дабы я меньше беспокоил своим присутствием уважаемых леди и джентльменов, не особенно испытывающих удовольствие от моего общества. Не допускайте ошибки вашего милейшего друга, вы — женщина, как мне думается, благоразумная; видите ли, Уотан непозволительное количество раз оступался — и подает весьма недостойный пример.       — Я не могу вам более доверять, — сказала Шеннон.       — Однако, стоя здесь, в окружении этих людей, вы лишь приближаете свой конец.       — Не думала, что поддержать близкого друга у нас теперь означает предательство.       — Вы сбежали с ним, не оповестив меня. Что же это, по-вашему?       — Я уехала с тем, с кем не испытываю страха.       — Как! Вы попираете честное слово своего благодетеля! Однако он будет столь любезен, что забудет вам это оскорбление.       — Вы кончили с угрозами, сударь? — вдруг сказала Элизабет.       — Вполне, сударыня.       — Так вот слушайте, почтенный: вам больше не удастся покорить Уотана. Не теперь, когда у него есть нечто против вас.       Леманн смотрел на нее с тем же нахальным безразличием, с каким прежде взирал на всех нас. На, как часто он любил выражаться, мелких сошек.       — Правда? — сказал он. — И что же это?       Элизабет перевела взгляд на меня.       — Пусть вам станет омерзительно и тошно, — выпалил я, — когда вы узнаете, что все это время измывались над братом.       Леманн замер. Но противная ухмылка все-таки не сходила с его лица.       Он не поверил.       — Ты? — сказал он. — Доказательства.       Я сглотнул.       — Я вижу тебя насквозь, Уотан, — сказал Леманн. — Ты блефуешь.       — Доказательство есть, — сказал Стю. — И вы знаете, что я могу вам его предоставить, только боитесь узнать правду.       — Вы обманываетесь, ваше высокосвятейшество. Мой отец не имел других детей, кроме меня и моей сестры, умершей во младенчестве. А мать вряд ли когда-нибудь еще была тяжелой.       — Речь не о ваших родителях. Уотан — сын вашего дядюшки, барона фон Вайсвальда.       — Это не может быть правдой, поскольку дядюшка и его дражайшая супруга так и не обзавелись детьми.       — Вы уверены, что виною тому не послужил слабый организм фрау Дёниц?       — Было множество осмотров, из коих доктора вынесли, что дядюшка бесплоден.       — Значит, осмотры сии проводили либо чистой воды шарлатаны, либо — они лгали по просьбе вашего дядюшки.       — С чего бы ему заниматься подобным?       — Быть может, он не хотел детей от фрау Дёниц.       — Чепуха.       Стю обернулся:       — Подойди, Уотан.       Я посмотрел на Шарля, он кивнул мне: не бойся, я рядом.       Когда я подошел к Стю, Леманн смерил меня строгим взглядом. Я снова почувствовал это: достойный презрения страх. Сердце всколыхнулось и упало на дно желудка. Все внутри сжалось — я как будто уменьшился вдвое. Но затем вспомнил, что теперь все хорошо. Я в безопасности. Я больше не в его власти. Он специально испытывает меня, ждет добровольного согласия уехать в поместье.       Стю велел позвать слуг, прибывших с ним. Они принесли ему все необходимое для процедуры опознания родственной связи и удалились обратно в гостевой покой. Отварив нам с Леманном кровь и взяв по несколько капель, он смешал ее на битом треугольнике стекла, погрузил оный в ступку, где растолок в мелкую пыльцу с солодом, конским каштаном и крапивой. Затем проговорил над получившейся жижей заклинание, еще раз размешал пестиком и выплеснул на белоснежную скатерть, расстеленную на столе.       Если вам выпадало удовольствие проделывать однажды сию несложную процедуру, вы знаете: жидкость осталась бы темной и впиталась в ткань, будь мы с Леманном друг другу не родными, однако жидкость окрасила стол кровавым, осколки заблестели в свете свечей как сапфиры.       Леманн помрачнел.       — И откуда же вы узнали об этом?       — Не важно, — сказал Стю. — Важно то, что это — правда. И когда барон признает Уотана своим сыном, вам ничего не останется, кроме как уничтожить поддельные дневники и сознаться во всех своих злодеяниях.       — И если вы этого не сделаете, — добавил Шарль, — мы вас заставим.       — Вы будете опозорены.       — Я не сделал ничего выходящего за рамки закона, — сказал Леманн.       — Вы содержите вертеп!       — Он для вельмож и духовенства, значит — вполне законен.       — И ваше чёрствое сердце молчит, — сказала Элизабет, — даже теперь, когда вы узнали, над кем все это время торжествовала ваша жестокость?!       Какое-то время Леманн молчал, переводил взгляд с меня на Элизабет, с Элизабет на Шарля и так далее, потом — останавливался на изучении скатерти и снова рассеянно метался по сторонам. В конец концов, Леманн тяжело вздохнул и оперся на стол. У не знающего его гнилую натуру могло возникнуть ошибочное впечатление, что он сокрушается. Но я не верил в его искренность. «Он определенно что-то задумал, — подумал я. — Не иначе как снова разыгрывает сцену».       — О, Уотан, если бы я знал… — произнес Леманн едва слышно. — Если бы возможно было искупить чем-нибудь мое возмутительное отношение к тебе…       — Довольно, — строго повелел Стю. — Театра нам уже вполне хватило.       — Кому же теперь не известно, что вы превосходный актер? — присоединилась к обличению Аделаида. — Также — никакое искупление не поможет вам разубедить меня в том, что вы лжец. И я заставлю вас ответить за все, что вы сделали против моего брата.       — Он такой же мой брат, как и ваш, — сказал Леманн, выпрямляясь.       — Никогда он не был и не будет вашим братом!       — Аделаида, — сказал я, — позволишь мне самому задать его сиятельству пару вопросов?       — Спрашивай, Уотан, — отозвался Леманн. — Отныне я всегда открыт для тебя!       — Ваше сиятельство, мне не нужны от вас ни громкие слова, ни пышные посулы, потому вы можете не стараться в облекании речей совершенно бесполезной вычурностью. Все это теперь не войдет в мое сердце — после всего, через что я прошел по вашей милости. Однако я задам вам наивный, но весьма мне необходимый, вопрос: вы готовы искренно раскаяться во всем, что сделали? Вы готовы искупить свой грех моей свободой?       Леманн еще раз тяжело вздохнул, поднял глаза к потолку, картинно опустил их вниз, и проделывал сие нехитрое упражнение для глаз и головы несколько раз, прежде чем подойти ко мне и, намереваясь взять за руки, встретить противостояние Стю и Шарля: оба они вышли вперед и заградили меня собою, словно драбанты — своего господина.       — Джентльмены, — изможденно проговорил Леманн, — неужто вы полагаете, что я буду столь взбалмошен, что попытаюсь навредить Уотану, да еще и в вашем присутствии?       — Черт знает, что у вас на уме, — сказал Стю.       — Или вы думаете, что кто-то здесь вам доверяет? — сказал Шарль.       — Все в порядке, — сказал я. — Пропустите князя Леманна вперед, он и вправду не сделает мне ничего плохого.       Стю и Шарль обернулись. Выражения их лиц являли собою столь одинаковое недоумение, что я уже начинал сомневаться, а не являются ли и они друг другу братьями? Честное слово, я бы уже ничему не удивился!       Переглянувшись, они кивнули друг другу и все-таки пропустили Леманна вперед.       Тот приблизился ко мне и серьезно сказал:       — Разумеется, я раскаиваюсь во всем, что сделал, Уотан. Знаю, доверия у тебя ко мне нет, и ты можешь не доверять ни единому сказанному мною слову, но… это действительно так. Мне, правда, очень жаль.       — Как мне поверить в то, что вы говорите правду?       — Я докажу всем, что дневник — подделка.       — И все?       — И отпущу тебя.       — Вам самому-то не смешно произносить вслух того, чего не в состоянии будете выполнить?       — Говорю же: ты можешь не верить мне, но все, что я говорю — правда. Ты — мой брат, моя родная кровь, как бы я посмел? как бы лишил тебя того, что заслуживает каждое живое существо?       — Если свободы заслуживает каждое живое существо, обещайте мне также, что отпустите девушек, моих товарок.       — Будь уверен, с подобным вздором я справлюсь.       — Не верю, потому что, как вы сказали, ваш вертеп — законен.       — Значит, у меня его более не будет.       — Как же вы оправдаетесь перед государственными мужами?       — Найду способ, ведь у меня, как тебе известно, повсюду связи. Скажи лучше: когда ты собираешься признаться во всем барону?       — В скором времени.       — Я помогу тебе связаться с ним.       — Мне ничего от вас не нужно. Забудьте меня. Этого мне будет достаточно.       — Сжалься надо мною, Уотан! — Леманн взял меня за руки. — Забыть тебя! Ты ведь мой брат, мы будем встречаться.       — Не будем.       — Ты жесток!       — Не вам говорить мне о жестокости. — Я вырвал руки. — А теперь — уходите.       — Если ты этого хочешь…       — Хочу.       — Но не будешь же ты столь немилосерден, что даже не позволишь обнять тебя на прощание?       — Я не желаю ваших объятий.       — Я настаиваю. И больше я никогда тебя не побеспокою. Обещаю.       Я колебался. Мне вовсе не хотелось обнимать его. Одна часть моей души — та, что отвечала за здравомыслие, — противилась этому, вторая же, отвечающая за эмоции, позволила Леманну заключить себя в объятия. Я ничего не испытал в них — ни родства, ни братского единения, ни любви — просто знал, что поступаю правильно; по крайней мере совесть не поставила бы мне в упрек то, что я был непозволительно груб с человеком, который открыл мне свое сердце.       Но я ошибся. Снова.       Леманн выхватил из ножен кинжал, развернул меня к себе спиною, одной рукой перехватил руки, другой — приставил лезвие к горлу.       — Ни с места! — выкрикнул он собравшимся. — Иначе я убью его!       Как только мое собственное изумление прошло — насколько это было возможно в сложившейся ситуации, — я смог оценить потрясение остальных. Шарль выудил из ножен шпагу, Аделаида встала рядом с ним в изящную позицию, Элизабет и Стю выставили вперед руки, вокруг которых заплясали каскадом всполохи энергии, Шеннон — взялась за сердце.       Парадная дверь с грохотом закрылась, ставни на окнах — разом захлопнулись.       — Бросайте оружие! — скомандовал Леманн. — Очень хорошо. Теперь же — слушайте, друзья, вы столь утомили меня, что настало время положить нашим встречам конец. Давно уже следовало, однако я жалел вас, надеялся, что вы образумитесь, но отступать вы, кажется, не собираетесь. Что ж, и я терпеть подобное более не намерен. Никто не выйдет из этого дома живым, кроме прекрасной Шеннон и милого Уотана, все еще приходящегося моей собственностью. Но не спешите отчаиваться, мы так же продолжим жить в достатке и удовольствиях: наивная супруга моя по-прежнему будет украшать собою нашу славную фамилию и сиять в благородном обществе, подобно алмазу; Уотан же под конец сих вечеров будет обслуживать господ, чем промышлял исправно до сего дня. Не пытайтесь сражаться — в вас не достанет ни сил, ни опыта, чтобы противостоять мне, потому не советую тратить на бесполезные потуги моего драгоценного времени. А ты, Уотан, стань же свидетелем того, чему сам послужил виною. Ты увидишь смерти всех этих людей, которые, возможно, подобного вовсе и не заслуживают, но что поделать — ты был неосторожен. Теперь же будешь знать, как доверять чужакам…       Желудок стянуло узлом. Меня едва не стошнило от страха.       — Отпустите их, — взмолился я, — отпустите и — клянусь! — я буду тем, чем вы захотите, только… не трогайте их!       — Если бы они не доставляли мне столько хлопот, — наигранно-ласково сказал Леманн, будто говорил с несмышленышем, — я бы их отпустил, однако по твоей вине они знают слишком многое.       — Они не будут никому говорить… они будут…       — Ты не можешь знать, что они будут, а что — нет; в тебе говорит страх за их жизни, Уотан. Эти люди не привыкли сдаваться.       — Вы правы, — твердо сказал Шарль. — И мы не сдадимся.       В ту же секунду все свечи в доме погасли. Рука Леманна, сжимающая кинжал, дрогнула. Он напрягся.       — Пытаетесь подобными фокусами расстроить мое самообладание? — хохотнул он. — Сомневаюсь, что у вас выйдет этим внушить ужас кому-то, кроме ребенка! Но раз вы оказались столь легкомысленны и самоуверенны, чтобы сразиться со мною, — милости прошу! Потом не печалуйтесь и не просите меня о скорой кончине!       — Только не используйте в вашем речении этого пошлого выражения, — раздался откуда-то справа голос Элизабет, — что мы непременно упросим вас убить нас.       — Именно это я и собрался сказать, милая!       — Напрасно, сударь.       — Не говорите в свой черед, что я пожалею о том, что связался с вами.       — Именно это я и собиралась сказать, милый!       Способная внушить ужас речь Леманна теперь не казалась мне такой уж страшной. Во мне впервые закралось сомнение, а не было ли красноречие основным его оружием? Действительно ли он так силен, как говорит?       Как бы то ни было, а пока он оставался пугающе покоен, и вовсе не страшился встретить в темноте опасность. Напротив — он обладал незаурядной интуицией: как колдовской, так и природной. Не исключаю, что у него имелось шестое чувство; как иначе объяснить, что даже в кромешной тьме он сумел отпарировать атаку блеснувшего в метре от него клинка? Но чтобы сделать это, ему потребовалось выпустить меня.       Воспользовавшись освобождением, я ринулся в противоположную сторону. Услышал призыв Стю к атаке, звон оружий, шорох одежд и напряженное дыхание. Наткнулся на чью-то широкую грудь.       Одной рукой Шарль — а это был он — прижал меня к себе, пальцы второй — щелкнули. Особняк вновь озарило сияние сотни свечей. Однако должного эффекта появление света на сражающихся не оказало; они, конечно, на мгновение смешались, но тут же взялись противостоять друг другу с прежним, а может, с еще более остервенелым, запалом.       Стража Стю вступила в бой со стражей Леманна. Аделаида размахивала клинком с завидным мастерством, ловко парировала атаки и оборонялась как настоящая амазонка. Стю старался защитить ее, а только подобное самопожертвование было совершенно излишне с его стороны. Вместо того, чтобы действительно помогать Аделаиде, он лишь путался у нее под ногами, из-за чего сам толком не мог сосредоточится ни на одном противнике. Из рук его лился поток упругой энергии и на время сбивал противников с толку. Но сила его была недостаточно мощной, ведь могущество преобладало более в провидении, чем в колдовском превосходстве. К примеру, Элизабет, чьи потоки энергии лились на стражу Леманна темными сполохами, являла собою чистое совершенство. Одних сила ее заставляла замереть на месте, других — отшвыривала далеко назад. Тем же мог похвалится и Шарль — пока мы искали Шеннон, он успел обезвредить одного стражника и припечатать к стене другого.       — Я помогу вам с Шеннон пройти к лестнице, — сказал мне Шарль. — Оставайтесь наверху с девочками и мадам Лелюш, мы разберемся с ними.       — Хорошо.       — Обещай, что ни при каких обстоятельствах не покинешь их.       — Обещаю.       Драться я не умел, геройствовать посчитал занятием глупым и несообразным. Гораздо полезнее я оказался бы в том случае, если бы был послушен и сделал то, о чем меня просили. В конце концов, оставаться в безопасности и утешать не способных к сражению женщин также являлось неотъемлемо помощью в борьбе против Леманна.       Шеннон забилась в угол и с ужасом наблюдала за битвой. Когда мы с Шарлем подошли к ней, она не сразу смогла овладеть собой. Я взял ее за руку — холодную, как лед — и потащил вон из гостиной, наполненной звуками и болью, дрожащей от магических импульсов и лязга скрещивающихся шпаг.       Миновав гостиную, мы вышли к лестнице, ведущей на второй этаж.       — Будь осторожен, — сказал я Шарлю, взбираясь наверх.       Он быстро кивнул и ринулся было обратно, как что-то мощное откинуло его назад. Он ударился спиною о перила, но устоял на ногах.       Леманн вышел вперед. Из рассеченной брови на глаз стекала кровь.       Шарль провел ладонью по клинку, заколдовывая его энергией, струящейся вокруг лезвия кровавыми переплетениями.       Шеннон окликнула меня, но я не мог сдвинуться с места.       Леманн наступал, Шарль — парировал. Леманн выжимал из себя целые клубы энергии и метал их в Шарля; Шарль — отбивался и делал клинком искусные спирали, из-под которых вырывались брызги крови. Капли заливали противнику лицо, мешали обзору и просто раздражили нервы.       Таким образом, Шарлю удалось вытеснить Леманна обратно в гостиную.       Я знал, что нам надо уходить, но чувство страха за жизни родных тянуло меня назад.       — Я приду, — сказал я Шеннон, — уходи, не задерживайся здесь!       — Я не могу уйти без тебя, — сказала Шеннон, протягивая мне руку.       — Все будет в порядке. Будь с мадам Лелюш и девочками.       — Нам не справится без тебя, Уотан! Прошу тебя, пойдем со мной.       Я по-прежнему не мог решится. Шеннон звала меня, молила не оставлять ее, но мое сердце противилось этому; я знал: она справится, она сильная. Я же нужен здесь. Пусть я стану лишь наблюдателем, но это было мне необходимо. Я должен быть уверен, что с родными все в порядке.       Шеннон наконец удалилась наверх.       Я же спустился вниз и вошел в гостиную, надеясь разглядеть в толпе дерущихся мужчин Шарля, Аделаиду, Стю и Элизабет живыми и невредимыми. Но не успел войти, как сейчас же отвлекся. Среди вздыхающих в предсмертной агонии и теряющих кровь людей я увидел совсем еще молодого юношу. Я бы даже сказал, мальчишку. На чьей стороне он сражался я не знал, да и было ли это столь важно?       Я присел рядом с ним на корточки.       — Не бойтесь, все будет хорошо.       Юноша зажимал рану на боку, по пальцам его струилась кровь.       — Сомневаюсь, — простонал он, отнимая руку от раны.       — Сможете встать? — спросил его я, начиная испытывать слабость и онемение в членах при виде такого изрядного количества крови. — Я отведу вас наверх, там о вас позаботятся.       Он закусил губу и кивнул. Я перекинул его руку себе через плечо и помог подняться на ноги.       Никогда не забуду, как мы взбирались вверх по лестнице — мне казалось, это заняло целую вечность. Поддерживать крепкого молодого человека на голову выше себя оказалось для меня тяжелым испытанием. От натуги у меня сорвало мышцу внизу живота, от чего мне пришлось идти полусогнувшись. Оставив беднягу на поруки женщин и Степана, которые обеспокоились и моим состоянием, решив, что меня тоже ранили, я убедил их в своей невредимости и снова удалился вниз. Но чего стоил мне этот спуск! Если я не делал резких движений, растяжение меня не беспокоило; мне даже удалось постепенно выпрямится. Да все это было лишь полбеды, по сравнению с дорожкой крови, тянущейся по ступеням. Глядя на нее, я почувствовал дурноту. Ноги отказывались мне подчинятся. Тошнота волнами ходила по желудку и подступала к горлу.       Слабонервным нечего делать на поле сражения.       Покинув пределы безопасности и вновь очутившись в гостиной, я обнаружил, что часть стражи покинула дом — бой велся во дворе. За дверью мелькнули братья-философы. Аделаида пырнула Семена в грудь. Стю предотвратил атаку какого-то негодяя, собиравшегося напасть на нее со спины.       Адреналин уже не вспыхивал во мне одиночными зарницами, но просто встал в груди колом. Воспаленный увиденными картинами разум попытался успокоить организм от натиска столь нещадного приступа ужаса совсем уж неуместным в тот момент способом — занял меня мыслью о том, что все это не правда. Я не понимал где я, что делаю и что происходит.       В душе наступило затмение. Я снова почувствовал, как сжался внутри до неприлично малого размера — меня не существует; все, что происходит, меня не касается. Даже тогда я понимал, что не должен был такого испытывать. Не должен был поддаваться на хитрости сознания исказить в моей душе реальность.       Все случившееся касалось меня напрямую. Более того — я был виновником всего того, что проносилось у меня перед глазами. В смерти каждого человека, которого уже было не вернуть.       Поэтому я очнулся. Сделал глубокий отрезвляющий вдох. Едва не задохнулся от настигшего меня осознания — все реально.       Воздух сотряс мощной силы разряд. Это Элизабет пришла на выручку к Шарлю и теперь они оба сражались против Леманна. Он посылал в них темные клубы энергии, они — отвечали тем же. Его губы зашевелились. Ухмылка растянула уста. Он что-то сказал им. Возможно, что они обречены. Или что-то еще более страшное.       Элизабет вдруг осела на пол, словно ей дали пощечину. Из носа у нее хлынула кровь. Ее оглушила тягучая и накаляющая воздух воронка, выпущенная из рук Леманна.       — Элизабет! — выкрикнул я, ринувшись к ней.       Упав перед подругою на колени, я заглянул ей в глаза. Хотел спросить: «Как ты?», но не успел. Леманн, ловко увернувшись от атаки Шарля, оглушил и его. Любимый рухнул спиною на пол. Окровавленная шпага выскользнула из рук. Гримаса боли исказила его лицо.       Леманн сделал выпад, намереваясь пронзить сердце Шарля клинком.       — НЕТ! — выкрикнул я.       Время словно остановилось.       Я видел все, что произойдет дальше — видел тускнеющий взгляд Шарля, фонтан крови, бьющий из его груди, обращённое прахом тело.       Поэтому я сорвался с места, выставил обе руки вперед и призвал из самых недр существа то, что все это время таил внутри себя.       Сила вырвалась из ладоней черным облаком и отбросила Леманна в противоположный конец гостиной.       Особняк сотряс тяжелый разряд, силою соперничающий разве что с молнией, ударившей в землю.       Дрожь обуяла тело.       Я согнулся пополам от боли, которая начала менять мое некогда красивое и здоровое тело.       Боль ломала мне кости и нарастала в спине, где вот-вот должен был появиться горб.       — Уотан! — услышал я позади возглас Шарля.       Он остался жив. Я спас его. Он был в безопасности.       Я не мог поступить иначе.       И ни о чем не жалел.