Скверный вкус

Стоит стуку дьявольских копыт (нет, это не конь, это точно Кара-Анчар!) стихнуть, а ей - перестать видеть рыжие кудри герцога даже вдалеке, как со спины к Рене подходит отец, деликатным кашлем привлекая её внимание. - Герцог де Мобазон кажется… приятным человеком. - И является отменной партией? - не скрывая ехидства, поворачивается к нему Рене, заставляя маркиза по-детски отвести в сторону взгляд. - Да уж, казаться он умеет отменно… Она с улыбкой качает головой, но видя, как отец снова набирается смелости, щурится, строго на него смотря: - Насколько бы выгодным ни казался этот союз, отец, решение о своём браке, как и о службе, и о жизни, я приму самостоятельно. Рене имеет право на такую дерзость, она это заслужила тем, что в их семье именно она была той, кто заботится и оберегает, она, а не отец, что так и не смог взять себя в руки после Фронды и смерти матери. Выбора не было: либо она начинает решать всё сама за себя, и за него, либо к матушкиной могиле вскоре прикопали бы ещё две. Отец вздыхает, смотрит искоса виноватым щенком, а затем в нём что-то меняется: взгляд словно немного стихает, как угли, прикрытые пеплом, по лицу проходит бессильная дрожь, а затем он, слабо, устало улыбаясь, мягко касается её щеки рукой. - Да. Конечно же, да. И как бы сильно мне ни хотелось обратного, я давным-давно потерял право решать за тебя, моя милая. Прости меня, старикам трудно осознавать, что их время прошло, а сила - утрачена. Рене изумлённо моргает - честно говоря, она не думала, что отец когда-либо признает своё слабоволие и бесполезность прямо. Она привыкла к тому, как много вещей он предпочитал не замечать, в себе и вокруг, привыкла и приспособилась собственными усилиями делать мягкий мираж вокруг как можно более прочным - даже не столько из любви, сколько из собственного удобства, ведь чем отцу спокойнее, тем меньше ненужного внимания он обращает на неё, тем реже вспоминает о том, кто из них - родитель. Она аккуратно накрывает своей крохотной ручкой его ладонь, опуская веки, позволяя себе нехитрую, но такую редкую, почти болезненную ласку. - Прости. Ты стала такой взрослой, такой сильной… И я даже не заметил, когда и как. Моя дорогая, ты добилась столь многого, за такой короткий срок, это.. это не могло быть без жертв. И мне… - он замялся, продолжая шёпотом. - И мне было страшно подумать о том, что я буду тем, кого ты оставишь за своей спиной, пока… Пока я не понял, как давно уже за ней нахожусь. Ресницы дрожали несколько секунд перед тем, как Рене решила их распахнуть, чтобы открыть. И словно лицо незнакомца, а не отца перед ней: почти злое, почти отчаянное, но наполненное такой болью и любовью, что даже уродливая маска презрения к самому себе мгновенно осыпается осколками под всепоглощающим смирением. Рене могла бы рьяно опровергнуть его слова, сказать, что это не так, что отец всегда был ей опорой, сказать, что он её герой и всегда её защищал, подыграть ему, но… В ней слишком мало как искренности, так и актёрского таланта для этого. Она знает, что отец любит её, видит это, но в любой момент раненая признанием гордость и зависть к собственной дочери окажутся сильнее, и он её возненавидит. Его любовь - ещё одна иллюзия, самообман, за которым он скроет свою неприязнь, обиду к ней и разочарование в себе и в жизни, что никогда не контролировал. Его пафосных слов о дворянской чести, как и всего присутствия в её жизни, было слишком мало, было слишком эфемерным, чтобы они действительно были семьёй в полном смысле слова и это… это, пожалуй, к лучшему: из года в год видя его таким, проживающим жизнь как мотылёк, в полусне, в летучей дрёме, лишь бы не чувствовать собственного горя, было проще привыкнуть к версальским цикадам, прожигающим жизнь за разгулом и церемониалом. Она так и не смогла понять, ни их, ни его, но ума, чтобы управлять и использовать у неё хватало, а большего… А большего от этих людей не стоило и ждать. Отец улыбается шире, отступая на шаг с лёгким поклоном, и Рене почти видит, как его плечи расправляются, точно крылья бабочки, под привычным флёром гордого аристократа. Она знает, что более он не потревожит её, не будет мешать своими попытками в наставничество или режуще-редкими побуждениями души. Это - безмолвное поражение, признание в том, что она стала взрослой, а он - постарел. На секунду в ней просыпается обиженный ребёнок, та самая девочка, что отгоняла прирученных матушкой ворон, когда её не стало, та самая мелкая воровка, что использовала ангельское личико, обманывая торговок и острые кулачки с быстрыми ногами, чтобы расправляться с мальчишками-соперниками. Та самая, которой так не хватало его помощи в том, чтобы спасти их обоих от нищеты и голода. Глаза становятся влажными, и крик рвётся наружу, но что ей даст эта слабость? Свободу? Увольте. Она уже не та малютка, которой пришлось решать за двоих. Она - маркиза и будущая герцогиня, одна из ближайших подручных короля. Начнёт говорить в ответ, как ей было тяжело - отец лишь захлопает недоумённо глазами, а заикнётся о воровстве - его удар хватит. Нет уж, траур по королеве Анне ещё не завершён, нет причин начинать второй, личный. На мгновение, Рене даже удивляется тому, с каким спокойствием думает о возможной смерти отца, пока не понимает: на самом деле она потеряла его слишком давно, может быть, одновременно с матерью. Он дорог ей, она любит его, но эта любовь больше походит на привычку или долг, на давнее добровольное обязательство, чем на настоящие семейные узы - со своими служанками она общается чаще и знает про них больше, чем про родного отца. Ей ведь даже неизвестно, как он коротает свои дни в этом особняке, кроме как обдумывая очередное письмо ей, и знать-то не особо хочется, пока это не будет ей полезно или необходимо. В размышлениях своих, она не замечает ухода отца, лишь взгляд мечется, силясь зацепиться за что-то, пока не задевает кусочек рамы на гвоздике, и ход мыслей мгновенно сменяется. Лу… он ведь тоже рано повзрослел, верно? Роганы слишком влиятельны и богаты, чтобы испытывать нужду, но… Ребенку бы не доверили защиту короля, и уж тем более не стали бы подкладывать принцу в постель, а Хранителя Печати кем-кем, а глупцом точно не назовёшь. Она вспоминает, с какой теплотой и заботой брат и сестра общались на людях, осознавая, что Роганы слишком горды, чтобы лгать в подобном, а значит, дома их узы ещё крепче. Поэтому-то и Лу, и Нанетта, исполнены любви и жизни: их дом, их семья - источник этих сил. Интересно, а если она, ну… так, просто дума в шутку, в самом нелепом и невозможном случае, если примет предложение герцога… Сможет ли она прильнуть к этому истоку?

***

Тем же вечером приходит письмо от Лу. Роган - настоящий ловчий, добычу упускать он не привык, особенно когда оная сама дала ему согласие на… Нет, не на добивание. И не на погоню. Скорее - на обоюдное приручение. Она слишком мало знает о нём, хотя и подозревает, что куда лучше, чем большая часть двора. Лу - как собственная брошь, сияющая наружность, скрывающая больше смысла, чем представить можешь. Рене не хочет связывать себя, не сейчас, когда её крылья распахнуты возможностями как никогда, но узнать Лу ей тоже хочется. На собственное счастье, он не давит на неё ни обязательствами, ни приличиями, точнее, их соблюдением. Собственным слугам хватает одной его улыбки, чтобы не болтать лишнего, а в особняке Роганов они слишком хорошо воспитаны, чтобы и подумать о подобном. Они встречаются, и в какой-то момент де Ноай ловит себя на том, что встреч меньше, чем хотелось, но ровно столько, чтобы ей было комфортно. К Лу тянет, сильнее прежнего, как завораживает замёрзшего тепло горящего камина, но тот всегда чуток к тому, чтобы не обжечь, не  оттолкнуть излишней близостью. Это даже бесит, насколько хорошо он успел изучить её, вызывая толику зависти к чужой прозорливости, но в этом больше от сопернического азарта, чем от беспокойства. Рене тоже хочет также видеть людей насквозь. Она уже поняла, что Лу - умён, но его образование представляет собой дичайшую мешанину из самых невозможных навыков и их отсутствия. После нескольких бесед, у Рене даже возникает вопрос, как по двору не ходят сплетни о том, что герцог Роган - неуч, из-за того, что Лу не знает некоторых вещей, на которые даже последний королевский паж ответить может, но вскоре понимает: ему незачем это знать. Его невежество - не порок, не оскорбительно, и его он умеет подать так, что остаётся только умиляться его наивности. Бывает так, что легче прикинуться дураком, чтобы завести нужную беседу, а Лу и прикидываться не надо. Но сказать то, что он ничего не знает и не умеет - точно нельзя. Роган поразительно сведущ в практических вещах такого толка, что не знай Рене о его верности короне - сделала бы всё, чтобы отправить на плаху. От военного дела до алхимии, от древних тайн востока до последних чаяний науки, причём большая часть - прикладного нрава. Однажды ей даже приснилось, каким могло бы быть их знакомство, не будь они благородного сословия: она - воровка, он - охотник за головами, оба - не пропадут, даже если лишаться титулов, не перестанут быть собой. Это внезапно осознанное сходство ей нравится тем, что ловчий становится понятнее, и они даже заключают негласный союз по обмену знаниями: Лу рассказывает ей про Ибн Сину, она - про Гольмана, он учит её рецепту безобидных, но полезных в их деле китайских дымовых шашек, она - как использовать его эмоции с ещё большей эффективностью при общении. Казалось бы, исключительно взаимовыгодный расчёт, но как же приятно! С удивлением она узнаёт, что Лу невероятно просвещён в той теме, что ей хоть и увлекательна, но не интересна - в религии. Что не удивительно при наличии двух сестёр-аббатис и ещё одной имеющей кардинальское кольцо, но всё равно поражает. Он много знает, как о конфессиях, так и о богах, не только тех, которым поклоняются в Версале, и даже тех, что ныне не имеют слуг из-за собственной древности. Он крещён, но это его не ограничивает, ибо эту веру выбрали за него. Сам же Лу, не то, чтобы в богов верит, скорее, признаёт за ними право существовать, как и за их противниками, которыми (как Рене успела убедиться) не раз становился сам для врагов престола и Франции. Ей нравится, с какой тщательностью Лу относится к каждой личной встрече - Рене уверена, что никто, никто кроме них, не знает, насколько часто и близко они общаются, при первой же возможности откидывая этикет. Они создают свой собственный, наполовину из острот, наполовину - из искренности, на их службе с другими просто непозволительной из-за своей опасности.  Стоит хотя бы вспомнить случай с королевской охотой… Когда стихает траур, разговоры о войне с Испанией звучат всё громче. Звучат даже тогда, когда сам король позволяет себе расслабиться, вымещая праведный гнев на добыче. В этот раз Лу расстарался, сделав охоту и увлекательной, и в нужной степени напряжённой, но не настолько, чтобы участники всерьёз устали. Уже в конце, когда добычу забирают слуги, он, не скрывая гордости, поднял эстортуэр, отводя ветви в стороны, пропуская короля с министром, занятых беседой, да замер, расслышав: - Война неизбежна. А Конде будет гарантом нашей победы. У Лу уши, как у гончей, тут же навострились. Если что-то касается Конде - он не может это упустить, особенно учитывая предупреждение Филлипа и собственные дурные предчувствия. - Ваше Величество, неужели у нас не найдётся других талантливых военачальников? Стоит ли доверять армию именно ему? - Лу улыбается шало, врываясь в беседу, лихорадочно-румяный от бурлящей после охоты крови, сам в чужой, звериной, рубиновыми капельками украсившей фарфоровую кожу и багровый бархат охотничьего костюма. На охоте он - Великий Ловчий, а не милый и чуточку нелепый Лу, это видится, это чувствуется в каждой детали, от золочёных звёздочек острых шпор обитых металлом сапог до узких стреловидных алых перьев на шляпе. А в голосе - едва прикрытое этикетом рычание, как и сталь во взгляде.  Рене, почти случайно задержавшаяся на поляне, притормаживает Белль, наблюдая. На её памяти, это первый раз, когда Лу показывает королю нечто, хоть отдалённо напоминающее непокорность. Но за всей этой бравадой и улыбкой снова чувствуется в Лу нечто дикое, звериное. Уже не кот, нет. Быть может, тигр? И воздух тишиной звенит, и ей, уже к чужим повадкам привыкшей, ясно - Лу ответ важен, как воздух. Рене до конца так и не разобралась, что же ещё связывает его и Людовика, однако это всё, невидимое, но весомое, сплетает их всех в узел от напряжения. Её король несколько секунд смотрит ему в глаза, после чего односложно отвечая. - Да. Лу улыбается ешё шире и в улыбке этой - подобие того оскала, с которым зверь выгрызает лапу из капкана, и, не обрывая взгляд, берется за концы эстортуэра, поднимая его выше и легко, играючи, словно пучок соломы, а не жезл из эбенового дерева с бронзовыми кольцами и наконечниками для жёсткости, ломает его, и бросает под ноги королевского коня. После чего пришпоривает собственного и одним прыжком скрывается с глаз. Рене смотрит, как лицо Людовика, хорошего актёра и политика, становится растерянным и обиженным, как у ребёнка, и только несколько секунду спустя, король набирается сил, чтобы вернуть себе самообладание, и, словно ничего и не было, продолжить путь в Пале - Рояль, сжимая поводья до синевы. Вздохнув, Рене опускает голову, ей качая, и легонько пришпоривает Белль, поворачивая её в сторону кустов. Лу всегда говорил, что звери достаточно умны, чтобы чувствовать истинные желания своих владельцев. А значит, у андалузки получится его отыскать. - Надо же, а я всё думала, что он питается сырым мясом. - тянет с искренним изумлением Рене, оглядывая подкрепляющегося травой Селима. Бербериец по-медвежьи фыркает, но более внимание не обращает, как и владелец, даже не соизволившего повернуться к ней, стоя к огромному дубу лицом, уперев в него ладонь. - Если бы так и было, одним из его первых блюд стал бы ваш конюх - Селим очень не любит, когда его называют “адским исчадьем”. - выдыхает Роган. А яду-то, а яду столько - хоть кубок наполняй! Насколько же ему плохо, что Лу позволяет себе быть таким едким? Рене подводит кобылу к дереву поближе, и уже, сползая с седла, замечает: - Знаете, даже Мария-Терезия не позволяет себе проявлять обиду настолько явно, а ведь король не раз изменял ей и ныне идёт войной на её родину. А говорили, что ревность здесь ни при чём. Лу ведёт головой, приподнимая макушку, и шипит: - Хорошая попытка, мадмуазель, но время и место вы выбрали не самое удачное. - Ну почему же, по мне, я успела вовремя. - продолжает настаивать маркиза, делая ешё шаг ближе. - Если бы дала вам уйти, вы бы как дракон скрылись в своём логове на несколько дней, пока чешуйчатая морда снова не обернётся кукольным личиком. - А вы что, так жаждете посмотреть в глаза чудовища? - яд всё ещё шипит, смешиваясь с патокой, делая её ещё слаще, ещё заманчивее. У Рене уголки губ дёргаются в предвкушении - этого тигра не стоит дёргать за усы, хоть внешне мал - проглотит целиком. - Главное, чтобы не в его пасть. Повернитесь, Лу, хоть один из нас должен знать, насколько вы озверели. Роган кашляюще смеётся, всё ещё по-змеиному давая ответ, поворачиваясь: - Как вам будет угодно. Рене оглядывает его с ног до головы, не скрывая скепсиса к собственной проницательности: неужели когда-то она считала этого человека - пустоголовым повесой? Что ж, тогда её успехи при дворе иначе, как чудом, не назвать. Естественно, ни чешуи, ни клыков, ни рогов у ловчего не отросло. Обидно даже, Рене же интересно, каким бы зверем тот оказался на самом деле. А может, химерой? Рога от антилопы, полоски тигра и огнём плюётся, как дракон. Или всё же ядом? Губы Лу некрасиво, плаксиво и нервно, кривятся, поджимаясь, ноздри раздуваются гневно и часто, брови стрелами сведены и всё его лицо, искреннее, как никогда, исполнено такой жаждой до чужой боли, до крови, что ныне у Рене нет сомнений: Луи де Роган - человек, а не зверь, ибо так, изо всех сил держа себя в руках от чужого убийства, кровожаден может быть только человек. Только существо, чей разум способен породить сотни и тысячи самых жутких казней и пыток. Лу выдыхает сквозь зубы, натягивая улыбку, точно еретика - на дыбу, через силу, уточняя: - Довольны? - Как и вы - не особо, но в отношении вас - не знаю, чем именно. - ровно произносит она, делая ешё шаг, и Роган смеётся зло, фальши не скрывая. - Мне пришлось предстать пред женщиной, за которой я ухаживаю, в виде, далёком от приятного - разве этого мало? - со смешком выдыхает тот, и Рене поднимает бровь. Очевидно, что Лу взбешён, но ей пока не ясна причина его состояния. Да, ей не нравится война, да и Конде, насколько она помнит - личность далёкая от приятной, так что, отчасти ей понятна реакция Рогана, но… Но ведь дело не только в этом, так? - Я видела вас за полчаса до казни после ночи в Бастилии и в женском платье - думаете, ваша ярость может ухудшить моё мнение о вас сильнее, чем это? Гнев, такой, бессильный, обречённый, Лу не красит, хотя Рене определённо им заворожена, как человек бывает очарован бурей или пожаром - чем-то несомненно разрушительным, смертельно опасным, тем, что выше его сил и не поддаётся ни обузданию, ни осознанию в полной мере. Герцог снова хрипло смеётся, опуская голову, а Рене подходит ещё ближе, останавливаясь в шаге от него, когда тот снова поднимает взгляд исподлобья - светлый, до прозрачности, как ледяная кромка, и такой же острый. - О да, куда уж хуже… Вы ведь меня даже мужчиной не считаете: принимаете без предупреждений, встречаете без компаньонки… - мёда в голосе хватит, чтобы утонуть в этой тёплой, текучей сладости с головой, но Рене озноб пробирает от того, как приподнимаются уголки его губ, и заостряются на взлёте ресницы, то ли кокетливо, то ли хищно, когда тот выпрямляется во весь рост, сводя лопатки зубьями капкана. - Кажется пора вам напомнить… - Лу? Что вы… - Рене осекается, когда тот в секунду оказывается рядом, так, что их ароматы начинают смешиваться, и её окутывает запах красного апельсина и мускатэли. А Лу улыбается, такой знакомой, чуть блаженной и полной восторга улыбкой, поднимает выше руку, мягко подхватывая её локон и подносит к своим губам, взгляда не отрывая - пронзительного, злющего, но всё равно чарующего. - Я наконец-то понял, почему вы запретили мне представлять вас: потому что сами не в силах представить нашу близость. Как из брезгливости, так и из невинности - вы успели столько увидеть при дворе, что не можете не испытывать омерзения даже на при намёке о своём участии в подобном. Вы видели, как самые сильные и разумные люди слабели и теряли здравомыслие, стоило только похоти охватить их, и участь эту разделять не желаете, особенно, помня о моём собственном унижении. Она ненавидит его. Ненавидит за то, что он - вещее зеркало ей мыслей. Сейчас, такой, лукавый и влюблённый, до боли напоминает того самого, всецело поглощённого и подчинённого Франсуазе… … и безоговорочно преданного Людовику на самом деле. - Он не верит вам. - огласила шёпотом она свою догадку и Лу едва заметно кивнул. - Вы думаете, что Конде опасен, и предупреждали его, как и по поводу Монтеспан, но… - Но он не услышал меня, точно также, как вы - не увидели. - закончил он за неё, по-змеиному приближаясь так, что почти касался кончиком своего носа её. -  Что ж, значит, придётся опять справляться самому… - он на секунду опустил веки, а затем, едва открыв глаза, снова его взгляд устремился к ней, ещё более влекущий, темнеющий до индиго с каждым мигом, утягивающий, как пучина. - Не смейте, Лу. - безуспешно пытаясь отступить от него, начала шипеть Рене. Роган - как тигр, к нему нельзя спиной, иначе сразу прыгнет - и пропадёшь, но… Но в том-то и дело, что даже сейчас она не может его бояться. Лу опасен, в этом у неё уже нет никаких сомнений, однако он не опасен для неё. Рене - верная слуга своего короля и страны, Рогану не зачем охотится на неё, чтобы обезвредить и убить. Он ни за что не причинит ей боли, и в этом - проблема! Он жаждет одарить её. Лаской, нежностью, удовольствием, любовью. Он желает сделать её счастливой, он хочет, чтобы она видела в нём опору и защиту, а сейчас - и партнёра по ласкам. За тем временем, что ей было с ним комфортно, когда он просто был рядом, позволяя изучать себя и изучая её, она почти забыла о том, насколько упрям и страстен этот мужчина. Она смотрит на подчёркнутые румянцем скулы, на потемневшие от расширенных зрачков глаза, на приоткрытые губы и… это не может её не волновать, сама мысль о том, как это - быть с ним ещё и так. Рене знает его как друга, знает - как противника, даже врага, знает как чужого любовника, но что до собственного? Одна память о редких, украденных у самой себя, поцелуях, о его бережных прикосновениях, не может её не волновать, разжигая любопытство и фантазию. Если чего Рене и боится, так это собственных мыслей, что возникают у неё рядом с Лу и о нём. И пусть сама эта ситуация вызвана не её желанием, а чужой обидой и яростью, стоит быть пред собою честной - ей слишком интересно, чтобы оборвать эту ниточку, что подвешивает огненный шар над её нутром. Шажок за шажком, она отступает спиной всё дальше, но Лу всё равно рядом, даже своим невеликим ростом словно нависает над ней, ступая след в след по-кошачьи вкрадчиво, пока Рене не чувствует за спиной нечто живое и вздрагивает, инстинктивно поворачиваясь, чтобы увидеть того, кто за её спиной. Соловая Белль, о которой она совсем забыла, дружелюбно взмахивает хвостом, вспархивая длинными бархатными ресницами. Рене даже выдохнуть облегчённо не успевает, как дыхание перехватывает от рук на талии. Лу, не давая ей даже охнуть, поднимает, как пушинку, по-амазонски усаживая в седло, а затем передавая оторопевшей девушке поводья. Снова улыбается, но уже иначе, щуря глаза до узких сапфировых щёлочек. Рене стискивает кожу в кулак, по-привычке выпрямляясь в седле. - И что это за временное умопомрачение было, герцог? - прищурившись, спрашивает она, и Лу смеётся. Переливчато свистит, подзывая к себе Селима, забираясь на него в одно движение. - Вы думаете, что оно временное? - хитро произносит он и качает головой. - Нет уж, моя милая, моя прелестная Рене - ни мне, ни вам в свой разум не вернуться. Но я-то ладно, у меня он всё равно вами полон, а вот вы… - лука его губ изогнулась особенно круто. - Вам уже от мыслей обо мне, о том, как быть со мной, как это может быть, не избавиться.  Рене несколько секунд задумывается, смотря ему в лицо, а после вспыхивает. - Ах, вы… Подлец, мерзавец, негодяй! - если бы Рене не держала поводья, она с удовольствием сомкнула бы ладони на чужой шее. - С чего вы взяли, что я вообще буду думать о вас? С какой стати? - Потому что вы не только красивая, но и умная женщина, Рене. И в том проклятье ваше - вы не можете не думать, не размышлять, не фантазировать. И ныне я буду частью ваших грёз. Ну а поскольку вы слишком умны, чтобы презирать хотя бы часть себя, вскоре вы полюбите меня. - Раз вы настолько верите в мой ум, не думаете ли, что я смогу пересилить себя, и, вырвав вас из мыслей своих, возненавидеть? - уже немного взяв себя в руки, усмехается Рене, но получает в ответ очередной без меры нежный и верящий, душу вверяющий, взгляд. - У вас не вышло возненавидеть меня, когда вы считали, что я похитил Дофина и до казни оставалось меньше часа. А теперь, когда вы почти в меня влюблены, это и вовсе невозможно.