Скверный вкус

Пришедшая в голову Рене после беседы с Лу идея проста: хочешь найти ведьму - обратись к другой. На её счастье, Олимпия, в силу своего скверного нрава, не способна оценивать её здраво, а потому попадает в простейшую уловку, стоит только упомянуть мужа. Уж она-то, как дочь астролога и племянница кардинала, точно знает всех ведьм Парижа. Служанки, обходящие добродушно взмахивающую им хвостом, лёжа на свёрнутом одеяле за неимением подходящей лежанки, Снотру по большой дуге, на цыпочках подносят Рене шелка для банкета, хотя мысли герцогини от праздника далеки. Конде, кажется, прибыл в Версаль ещё засветло, раз успел на королевскую прогулку, хотя за ним послали только вчера. Слишком быстро, для находящегося в опале, да и вёл себя слишком учтиво по отношении к той, что может ему мешать - о, Рене поняла, что он её узнал, не сразу - но узнал, хоть это проявилось только во взгляде, а не в манерах. Для двора, он повёл себя с ней весьма учтиво, признав как выдающуюся особу, а на деле… Очередной военный манёвр, эффектный, но всё же грубоватый, чтобы быть сокрытым для истинных придворных. Он ищет союзников, и рассчитывает, что если Рене не пополнит их ряды, хотя бы особо мешать не станет - видимо, считает, что ей это невыгодно, родство с бунтовщиками может оказаться тёмным пятном на репутации. От этой мысли Рене фыркает: Конде неизменен в своём пренебрежении к ней. Недооценивал малюткой, да и взрослой вряд ли считает её достойной. Что ж, тем приятнее будет доказать ему обратное, как и тогда. На банкете она сжимает сквозь ткань тот самый флакон от Тринетт, вскользь думая о том, не подлить ли его Конде: её место, как герцогини, довольно близко, особенно с учётом того, что Лу на ужин так и не прибыл, отнекиваясь службой. Ещё один кусочек занимает своё место в мозаике, также остро-точно, как поднимается со своего места Филипп, привлекая к себе внимание и буквально требуя у брата, чтобы его отправили на войну. Рене, сквозь мечтания о конвульсиях Конде, замечает, как тревожно шевалье прикусывает губу, наблюдая за своим господином, не в силах его остановить, как строго он оглядывает свиту принца в тот миг, когда Людовик в который раз отвергает попытки брата стать ему не соперником, а союзником. Их молчание можно было бы принять за лицемерие, но что Рене успела узнать в своей дружбе с Филиппом, так это то, насколько ревностен его тёзка в том, что касается благополучия герцога Орлеанского. А потому, зная, что шевалье ей навредить не посмеет, встаёт следом за Филиппом, становясь его волнорезом. Ею движет дружеское желание помочь ему, и прихоть, желание уколоть Конде, тут же вцепившегося в неё взглядом: вот уж кому-кому, а ему вражда между братьями только на руку. Так почему бы не начать вредить ему с малого? Радостный принц улыбается ей с благодарностью, садясь обратно, и Рене улыбается вслед, заметив мелькнувший возле портьеры рыжий всполох. Служба, да? Ну-ну.

***

Бонна с совершенно непристойной ухмылкой расправляет тёмный атлас - Рене и сама признаёт вылазку в Париж опасной, а потому, помня о предупреждении Лу и собственном расследовании по поводу связи служанок и Гуго, не решила их привлечь к своему ночному облачению. К счастью, её горничные вполне коротают время, занятые друг другом, а Бонне только дай волю попрать приличия - в тёмном омуте её взгляда чертям хоть и уютно, но тесновато. - На какой бы шабаш вы ни отправились, мадмуазель, любая ведьма примет вас за свою! - задорно произносит она, помогая со шнуровкой. Рене думает о том, не взять ли её с собой, чтобы их точно не прогнали(Бонна, при всей тихости, ведьма похлеще её), вздрагивает, ощущая, как тесно становится на вдохе, опускает взгляд к груди, чуть ли не выпрыгивающей из корсажа - настолько велико декольте. - Главное, чтобы метлу не вручали - просовывать её под юбками, чтобы сесть, будет пыткой. - про себя бормочет она, и Бонна снова смеётся, перенимая у Снотры обруч с вуалью, чтобы устроить его на волосах. - Удачи, госпожа. Я буду ждать вас. - фрейлина наклоняется, обнимая её, легко-легко, на удачу, обдавая терпко-приятным ароматом - новой своей фантазией, и поправляет вуаль на чужом лице. Снотра в такт серьёзно гавкает, срываясь на взволнованное поскуливание, но успокаивается, получив поглаживание по голове. Рене, улыбнувшись им обеим одними глазами, кивает, выскальзывая в ход для слуг, ведущий во двор, где её уже ждёт подготовленная Александром неприметная карета - чем меньше людей будет знать об её поездке, тем лучше. Время тянется нитью из рук нерадивой прядильщицы-ночи - рваной, неровной, медленной, и её мысли поневоле отвлекаются от цели путешествия, мешая помыслы и грёзы. Может, та, мельком, гордая улыбка Лу, ей тоже пригрезилась? Может, на самом деле, всё, что между ними - очередная его проверка? Роган же не может всерьёз… или может? Так странно: он признался ей почти год назад, а об искренности, не наличии, уже нет, чувств Рене задумывается лишь сейчас. Почему? Потому что начала осознавать собственные? Как многих он знакомил со своей сестрой, с маленьким братом, с отцом, матерями, с семьёй? Скольким позволял лежать у себя на коленях, бережно распутывая пряди пальцами? Как много искренних слёз впитал его камзол? Уже по тому, как редко они видятся ныне, можно понять: во дворе что-то происходит. Что-то, равное по важности с прошлогодним похищением дофина, столь же опасное, но не настолько явное, хоть и тревожное. Рене не нравится это чувство, особенно то, что при всём этом волнении, единственное, в чём она не сомневается - это Лу. Вернее, так: она не хочет и не может в нём сомневаться, и это опаснее, чем знание о подлитом в кубке яде. Потому что даже зная, что яд может её убить, она не может не сделать глоток. Не может не довериться. Окончание пути вырывает её из этих мыслей лишь немного: Рене скорее по привычке подмечает, что этот салон даже салоном не назвать, расположенный куда ближе к Двору Висельников, и правила здесь строже, а публика - сомнительнее, хотя Рене подмечает многих из тех, кого увидеть здесь не ожидала - уж слишком высоки титула и должности. Правда, это можно сказать и о ней, но она-то здесь по службе, а они - из-за собственных желаний. Мадам Деэ, с виду - вылитая добродушная повитуха, с той же кроткой улыбкой привечает их, нажимая незаметный крючок в стене, открывая проход вниз, откуда уже доносятся подозрительные звуки и запахи, и путь багровым освещён. Олимпия, с редкой для стельных прытью, спускается первой, точно спешит в родной и любимый дом, Рене ступает следом, осторожнее, и не зря: Зрелище внутри даже вакханалией не назвать: жрицы Диониса, даже в полном безумии, не смогли бы творить того, что совершают люди, уверенные в мощи тёмных сил, и том, что те исполнят их желания. Рене осматривается внимательнее, подмечая каждую деталь, но кроме гадливости и желания убраться отсюда как можно скорее, не испытывает: нет здесь никаких мистических сил, лишь людская разнузданность и нечеловеческое скотство. Однако, служба есть служба, и она занимает место в одной из очередей, самой приличной с виду, где не требуется сдирать с себя одежду или взывать к Люциферу в призыве к звериному соитию в одержимости. Ей нужны если не сведения, то связь, то, за что можно будет зацепиться в следующий раз, чтобы узнать больше, поэтому она спешно придумывает что-то Деэ о собственной нужде. Рене не знает, что убеждает ту сильнее, её нелепица или мешочек с монетами, ловко переданный во время очередной мольбы, но смотрит мадам на неё куда благостнее, передавая довольно большой флакончик с инструкцией о том, как его использовать и наставлением прибыть к ней снова, если потребуется ещё, и Рене цепляется за это, как Тесей - за путеводную нить, говоря, что вряд ли сможет выбираться часто, а это зелье ей очень нужно, и прося обучить её делать его самой, чтобы не беспокоить без нужды. Олимпия шипит из-за её плеча, но Деэ, польщённая её игрой, лишь улыбается шире, передавая платочек с пудрой и задание для них обеих, назначая следующую мессу. Сделав себе пометку в памяти, чтобы к платьям пришили ещё больше карманов, Рене бережно прячет платок в самом глубоком, чтобы не рассыпать пудру, другой рукой засовывая флакон с зельем в декольте - единственное оставшееся место для хранения. И, едва выдаётся случай, выскальзывает из этого чистилища прочь. Уже отъезжая в карете, она, кажется, слышит, как Габриэль со своей сворой жандармов штурмует небольшой скромный особняк, но высунувшись из окна, понимает, что ей это только кажется - уж слишком желанна идея, что это место окажется вычищено огнём и мечом. Стремление как можно скорее очиститься от любого намёка, где она была и в чём, хоть и самым краешком души, участвовала, играет с ней дурную шутку: Рене так спешит к себе, что не замечает на своём пути ничего и никого, а потому сталкивается на полном ходу с кем-то, падая на него. - Ох! Мадмуазель, я, конечно, не могу не радоваться тому, что вы оказались в моих объятьях, но быстрота исполнения этого желания скверно сказывается на крепости моих ребёр. - выдохнул Лу с десяток секунд объятий спустя, легонько кривясь, но меж тем продолжая аккуратно её придерживать. Рене моргает, различая сонную улыбку на его усталом лице, отвечая в тон: - О да, я отменно чувствую эту радость своим бедром. Лу восхищённо цокает языком, прикусывая губу, чтобы не разбудить своим хохотом весь Версаль. - Право, мне очень приятно, но на самом деле, это ножны даги, герцогиня. - То-то длина больше ожидаемой. Рогану приходится прыскать в рукав, помогая ей встать. Он краснеет от натуги, и Рене чувствует, как румянец, шальной и скорый, охватывает и её. Слишком скорый, слишком мощный, как и окутывающий их запах - незнакомый, дурманяще-густой, в котором угадывается мускат, шалфей, шоколад и даже немного горчичной остроты. Лу моргает, смотря на неё, словно пьяный, с поволокой, сначала ей в лицо, а затем спуская взгляд всё ниже, замирая на её груди. И Рене смутиться бы таком вниманию, а не можется, и она лишь расправляет плечи, поднимая грудь ещё выше, пока не слышит: - Рене, пожалуйста, скажите, что это не тот самый флакон. Герцогиня Марли моргает, сначала не понимая, о чём Лу, но следом опускает взгляд, видя открытое горлышко, торчащее между её подозрительно мокрых грудей, а затем - и влажное пятно на одежде самого Рогана, задумчиво и томно облизывающего потемневшие губы. - Это не он. - Прелестно. - герцог довольно встряхивает головой. - Значит, мы не скончаемся сразу. Так что же это? Рене качает головой, пытаясь сквозь ощутимо плотнеющий туман в голове вспомнить события вечера, почти наудачу произнося: - Любовное зелье, которое я взяла у другой ведьмы? - она жалобно поднимает глаза и тут же тонет в сапфировой бездне, в которую превратились глаза Рогана. Тонет долго, тонет сладко, ощущая, как начинает гореть кожа под этим взглядом, и руки теребят юбку, силясь порвать её, чтобы выбраться из силков одежды и… Лу, с резким выдохом, отводит взгляд первым, рывком поворачивая голову в сторону. Делает ещё пару глубоких вдохов, втягивая воздух в грудь, а после быстро, цепко, но со всей осторожностью хватает её за запястье, увлекая за собой. - Тогда нам надо спешить, хорошо, что мои покои совсем близко! - произносит он на бегу врываясь в оные и уже громче сообщая: - Жан-Жак, готовь ванну, срочно! Рене кажется, что она и моргнуть не успевает, когда она оказывается в другой комнате, за ширмой, с в одно движение срезанной шнуровкой на платье, полотенцем в руках и наказом “как можно быстрее стереть эту дрянь и в воду, смывать!”. За китайским расписным шёлком она различает силуэт мечащегося вокруг ванны Рогана, спешно сдёргивающего с себя костюм, разоблачаясь и лично помогая неведомому Жан-Жаку с вёдрами. Видимо, ей не удаётся быть достаточно быстрой, потому что в какой-то момент Рене, в одной сорочке, чувствует, как её поднимают на руки. Она поднимает собственные, в инстинктивном порыве хватаясь за чужую шею, чтобы не упасть, вспыхивает разом, всем телом заливаясь румянцем от кончиков мизинцев до макушки. Жар, чуждый, лихорадочный, топит последние крупицы разума в себе, оставляя только мучительную жажду, и Рене стонет, поворачиваясь к Лу, мажет губами по шее и… Чуть не захлёбывается, оказываясь с головой в тёплой воде. Лу, мерзавец, держит её для верности несколько секунд под ней, и лишь затем отпускает, давая возможность отдышаться. - Чудовище. - откашлявшись, жжёт его взглядом и словом Рене, обхватывая себя за дрожащие от перепада температур и волнения плечи, на что тот лишь хмыкает. - Не больше, чем вы думаете. Но, сорочку тоже нужно снять, она тоже успела пропитаться этой пакостью. - произносит он, и Рене почти кричит. - Вы не посмеете! - Да. - на удивление покорно кивает тот, продолжая разоблачаться сам. - Я этого не сделаю. Вы снимете её сами. Но раз уж вам настолько неловко… Он одним движением стаскивает с себя жюстокор и весту, после чего отходит к столику неподалёку, подкатывает его ближе, и, взяв полотно с него, складывает в несколько раз, обращая в ленту, которой завязывает глаза. А затем - начинает на ощупь расстёгивать пуговицы на боках кюлот, продолжая обнажаться. Опомнившись несколько мгновений спустя, Рене закрывает рот, машет головой и пытается избавиться от напрочь вымокшей ткани. Не так быстро, как ей хотелось бы, но это удаётся, и она снова, невольно, бросает взгляд на ловчего. С минуту спустя, уже стянув и кюлоты, и чулки, Лу останавливается на середине движения, закинув одну ногу в ванную, и уточняет: - Рене, вы же сняли сорочку, не так ли? Та кивает, но осознав, что он её не видит, произносит вслух. - Д-да. - Хорошо. Тогда повернитесь ко мне спиной, чтобы нам было удобно, благо, ванная большая, поместимся без особого стеснения.  Последним, уже стоя в ванной, он снимает сорочку сам, отбрасывая подальше, а затем садится, прижимаясь к ней спиной. Несколько секунд они сидят в полной тишине, недвижимы, пока Лу не начинает спрашивать снова: - Ваша грудь, точнее, кожа на ней - нет ли покраснения, схожего с ожогом? Сыпи? дышать не трудно? Рене снова качает головой, добавляя шёпотом: - Нет, ничего такого, только… - она не договаривает, и Лу про себя кивает. - Это замечательно, значит, обошлось без коризы. Выбирайте мыло, мочало, я подготовил новые, и постарайтесь смыть все следы как можно тщательнее: вода и ткань, конечно, взяли на себя уже большую часть, но на богов надеяться будем, а и сами постараемся. Рене снова ему кивает, первой тянется к столику, где ждут уже несколько брусочков мыла разных оттенков и запахов. Взяв один, тёплого почти персикового оттенка, она принюхивается, ощущая запах мёда, сливок и апельсина. Они не касаются друг-друга кроме как спинами, но само действие омовения, почти обыденного, сейчас кажется таким сакральным, таким.. интимным, что она не может не краснеть. Казалось бы, Рене уже привыкла к регулярным ваннам Версаля, но нет, так такого с ней не случалось, даже когда она потерпела крушение на шаре с Филиппом. Тогда это было необходимостью, сейчас - тоже, но… То, что с одним переросло в весёлую забаву, морским боем в пене, ещё одним порогом их необычной дружбы, с другим мужчиной стало чем-то, чему она не может даже названия дать. - Рене? С вами всё хорошо? - вслед за нею прекращает растирать кожу и Лу, полуобернувшись к ней. Рене взглядом прикована к его профилю, к кромке сжатой в напряжении челюсти, к легонько подрагивающим губам и робеет, не зная, что ответить,  на грани плача лишь опускает мочало в воду, пуская мыльные разводы, и качает головой, шепча: - Нет.. - а парой секунд спустя чуть ли не зло уточняет: - Раз всё так случилось, разве не должны были вы помочь мне… иначе? Ведь Лу же ей сам рассказывал о зельях Афродиты, среди прочих, остерегая. Рассказывал о симптомах, так похожих на то, что она ощущает сейчас, последствиях принятия, от приятных до ужасающих, о том, как можно помочь… и не только так, как поступил он. - О, я мог бы! - чуть помедлив, едко цедит тот сквозь зубы, отвернувшись . - Я вполне мог бы утащить вас на свою постель, пробраться сквозь лиги шёлка, коснуться вас, там, где жар сильнее всего и слаще - и больше не отпускать, пока рассвет не озолотит кожу, пока вы не охрипнете от стонов, а ваше тело не станет родником сплошного удовольствия, в котором утонет ваше сознание. Будь это сказано другим тоном, это было бы самым соблазнительным, что Рене слышала в своей жизни, сейчас - самым желанным и правильным, но Лу в своей честности жесток к себе и к ней, он шипит, точно металл, ставящий клеймо, не скрывая раздражения и обиды. - Вы хотели спросить, почему я не поступил так? Так вот, де Ноай, потому что я - не вор. Не сомневайтесь в моём желании, я жажду, я алчу вас, но я не собираюсь воровать у себя исполнение мечты, не собираюсь просто использовать вас, украдкой, по необходимости - это не только низко и неправильно, но и попросту глупо! Желание должно быть обоюдным, а не выстраданным, натужным, оно должно идти изнутри, а не зависеть от причин, выгоды или всяких зелий. Благодарю покорно, последних мне в роли фаворита хватило. - почти беззвучно добавляет он себе последнее под нос. Увы, при всей эксцентричности рода, в отличии от Филлипа и Вика, при внешности кучека или одалиска, даже в отрочестве тяги к мужчинам не испытывал. За что позднее и поплатился добавленным в афродизиак ядом. - Я мог бы удовлетворить вас, сделать так, чтобы вам стало легче и вы сами позднее испытали интерес и желание почувствовать больше, но не хочу. Я не хочу только этого. Своим вопросом вы недооцениваете ни мои добродетели, ни жадность - драконы так сокровищ не желают, как я - вас. Его отповедь вызывает в ней стыд, искренний, почти детский, и Рене тянет шёпотом. - Простите, я… - Рене, умоляю, молчите. - снова осёк её Лу. - Я уже десять минут сдерживась от того, чтобы искусать ваши губы своими поцелуями, и ваш голос это стремление лишь укрепляет. Рене замолкает, подтягивая колени к груди. Лу продолжает ворчать что-то в полголоса себе под нос, судя по движениям продолжая сдирать с себя зелье вместе с кожей, и де Ноай начинает понимать - ему же хуже. Её-то быстро и вытерли, и раздели, а Лу в пропитанной зельем одежде был дольше, чем она, занятый помощью ей подготовкой ванной, на нём эффект афродизиака проявляется сильнее. Однако - терпит, ничего дурного, кроме собственного характера, не проявляя. Он ведь даже глаза закрыл, чтобы её лишний раз не смущать, поставил себя в положение куда уязвимее, чем она - если бы кто-то решил его сейчас убить, ему было бы куда сложнее среагировать на удар. Хотя, кто решит посреди ночи вломиться в герцогскую личную ванную? Рене убирает налипшие на лицо волосы, умывается и водой, и мылом, проводя бруском по коже. Сразу видно, насколько герцог любит омовение, настолько хорошего мыла Рене ещё не встречала - не сушит, не щипет, мылится хорошо - может, действительно выйти за него, хотя бы для того, чтобы мылом поделился? Нутро, обращённое в печь, ещё горит, и внизу влажно не только от воды, но это почти терпимо - лишь немногим сильнее, чем бывает наутро после очередного неопределённого, но сладкого сна, когда тело хочет получить продолжение наяву, но разум уже опомнился.  В какой-то момент, устав от движения, она просто откидывается назад, почти ложась на спину Лу и прикрывает глаза. Тот затихает, что-то снова бурчит, и Рене улыбается, пока не понимает, что что-то не так. Не с ней, а с ним, точнее - с его спиной. Уж слишком та… неровная? Рене сосредотачивается на этом ощущении, и верно: обычно гладкая кожа Рогана тут и там изборождена длинными вогнутыми полосами, точно… Она прикусывает губы, не давая сорваться с них возгласу. Шрамы. Это - шрамы, покрывающие спину Лу почти целиком руслами, точно не зажили до конца - Рене слышала, что такое бывает, если тело слишком истощено во время заживления. Но где Луи де Роган, герцог де Мобазон, мог исполосовать себе всю спину, ещё и голодая? - Заметили всё же… - с печальным смешком выдыхает Лу, и до Рене доходит ещё кое-что - он же специально, хоть, может, и неосознанно, медлил с собственным раздеванием, чтобы она не увидела их. - Трудно не заметить, что ваша спина иссечена, точно Луара и по ней протекла. - пытаясь скрыть неловкость, бормочет она, и Лу смеётся. - Что есть, то есть, да… - Это… - Рене трудно представить, чтобы хоть кто-то так обошёлся с Лу(особенно, что тот остался после такого жив), но ей нужно знать. - Это твой отец? Лу, не сдержавшись, прыскает мгновенно. - Отец? Нет, никогда - для него и матерей я всегда был хорошим ребёнком, ему не нужно было пороть меня, чтобы я был послушным - уж слишком уважал его, чтобы игнорировать приказы, что тогда, что сейчас, да ему и в голову бы такое не пришло, нет.. - Лу опустил взгляд на воду, из которого на него тускло и криво взглянуло отражение, презрительно и гневно приподняв губу в оскале. - Это Конде. - Конде?! - изумилась Рене. - Странно звучит, правда? - его голос, снова набирающий соловьиную силу, мурашками пробежался по спине. - Что благородный королевский родич, романтичный бывший бунтовщик, светский лев и полководец на деле может оказаться палачом? Рене вспоминает Конде, с крупными львиными кудрями, благообразного, точь-в-точь рыцарь в сверкающих доспехах, галантного и… Фыркает, отвечая: - Нет, ни странно. Конде - ублюдок и двуличная мразь, жадная до власти и преклонения, готовый на всё, чтобы их получить. - Оу? Внезапно, но… даже я не сказал бы точнее. - ухмыльнулся Лу, согласно кивая. - Дело было так: быть может, ты помнишь, что во время Фронды шли слухи о том, что бунтовщикам удалось выкрасть Людовика. Что ж, отчасти, они были правдивы, только эти твари умудрились перепутать детей, и похитили не его, а меня. И как бы крёстной не было меня жаль, её собственный ребёнок и страна были на первом месте, поэтому она сделала вид, что Людовик оказался болен, и Конде, паскуда с сотоварищами, уверились в том, что их план оказался успешен, в то время, как настоящий король был в полной безопасности, но… Лу начинает трясти в припадке глухого, истерического смеха. - Но вот одного эти подонки не учли: что похищенный им маленький мальчик, такой нежный и трепетный с виду, на деле окажется тем ещё зверенышем, причём, достаточно умным, чтобы понять, что едва они узнают, кто он на самом деле, как его убьют. И даже не смотря на то, что это он был пленником и слабейшим из них, сможет попортить нервы изрядно. Он клацает зубами, их смыкая, вспоминая, как в тот далёкий злосчастный день, едва его голову освободили от мешка, первым, что он сделал, так это укусил того, кто оказался к нему слишком быстро. За что тут же получил оплеуху, от которой лишился первого молочного зуба, но это не остановило… как его, так и их. - Отец приложил все силы, чтобы найти меня, но и тайны не раскрывая - жизнь Чуда Франции была дороже, чем жизнь единственного наследника Роган - герцогов много, да и отец с супругой были молоды, одним ребёнком больше, одним меньше. Ему понадобилось  почти декада, чтобы случайно наткнуться на странное письмо одного из стражей в Бастилии, где он говорит об узнике в бархатной маске, судя по всему, карлика, которого регулярно навещал одно из доверенных лиц Конде, а однажды - и тот сам. О, этот день на всю жизнь отпечатался, что на его душе, что на теле. Конде был разгневан тем, что какой-то ребёнок до сих пор не подчиняется ему, ещё и умудряясь пугать его слуг, который день находясь в одиночестве, в самой страшной тюрьме страны, на одном хлебе и воде. Поэтому, он решил лично наказать строптивого ребёнка. Убить он его не мог, иначе бы вся Франция ополчилась на него, а вот запугать, сломить, чтобы тот в итоге стал марионеткой… Лу улыбается, вставая и выбираясь из воды, продолжая свой рассказ на ходу, подбирая со столика ещё одно полотенце, вытираясь. - Отец успел вовремя - ещё бы немного, и либо я сошёл с ума, либо Конде, не выдержав, меня или прикончил, или, как обещался, отдал бы окончательно одному испанцу, соскучившемуся по Бачи-бази, которого приводил с собой, а так, я просто расплакался у отца на руках и пару месяцев провалялся в постели. - конечно же, всё было не так просто, но Рене точно не интересует то, как сложно было снова начать жить, а не выживать, вернуться к человеческому поведению и мышлению. Одна из кузин, увидевших его до того, как он вернулся в свет, даже посчитала, что только одержимость демоном позволила Лу всё это пережить и несколько часов читала над ним экзорцизмы, да чуть в купели не утопила, но она ошибалась: если какой демон и помог ему, так это тот, которым Лу сам был изначально. - Вот же тварь! - Рене вскакивает следом, и чуть не падает, подскользнувшись, но успевает ухватиться за бортик, смягчая падение. Лу рвётся на звук, поняв, что что-то не так, пока она возмущается: - И после такого Конде, после издевательств над ребёнком, после всех казней, он отделался только ссылкой?! Да его убить мало! - Мой отец пытался обвинить его в этом, требовал справедливости, но… Королева и кардинал воспротивились. Фронда только-только закончилась, сторонников у Конде было достаточно, чтобы его смерть взволновала всю страну, поэтому, ему пришлось отступить…. Рене? Вы так внезапно замолчали, всё в порядке? А Рене смотрит на грудь мужчины, нависшего над ней. Случайно, лишь из стремления защитить, но оказавшегося близко, как никогда. И тянет руку, прямо к сердцу, точнее, к плоти его защищающей. Рубец округлый - не ремень или плеть, а ожог, блеклый, старый, идёт прерывистым кругом с шипами в стороны, точно терновый венец, почти наискось пересекая нежно-розовую ареолу, храня в себя главное: стилизованную корону из пяти лилий, смыкаемых на вершине шестой, венчающую строгую в своём узоре R. - Это - тоже Конде? - самым кончиком пальцев начав выводить букву, спросила Рене. Лу осёкся от неожиданности, а после накрыл её руку своей, мягко, но непреклонно отводя её от клейма. - Оставил - да. Он называл меня упёртым крысёнышем, королевским отбросом да ракальим отродьем, а сам даже не понял, что оно означает. - даже с какой-то гордостью произнёс тот, кивая. - И что же? Если бы на нём не было повязки, Рене бы подумала, что он смотрит на неё, как на блаженную. Впрочем, то, что она была, ощущения не умаляло. Лу выпрямился, помогая встать из ванной и ей, произнося так, словно это было всем известной истиной. - Роган, естественно. Не бешеный зверёныш, не король, я - Роган.  - И таким, себе на погибель, Конде сам сделал вас своим врагом. - так же торжественно и веско, пересиливая дрожь в голосе, произнесла Рене. Лу улыбнулся, подтверждая её догадку. - Мы всегда сами творим свою гибель, просто он - чуть более буквально. Тогда, в дальней от людей темницы, маленький Лу, непрестанно шепча молитвы, думал, что он так и умрёт, и никто, даже его семья, не будет знать, как это случилось. Но на самом деле, он не умирал, он становился собой настоящим, рождался заново - а рождение всегда приходит в муках. Конде же стал ещё одним его крестным, клеймив и дав не только имя, но и цель для новой жизни: выжить и отомстить ему, лично.