Скверный вкус

- Олимпия Манчини. - Нет! - Конде всё же срывается с места. - Ваше Величество, это точно клевета! Чтобы благородная дама… - Кроме того. - повышает голос Габриэль, перекрикивая его. - Все три пойманные мною до того ведьмы, чья вина была подтверждена, в один голос сообщают, что одна из придворных дам регулярно навещала их, покупая зелья, и даже просила ученичества у двоих из них. Ваше Величество, вы знаете, чьё имя они назвали? В руках Габриэля, точно по волшебству, оказывается целая кипа бумаг с допросами и признаниями. Рене знает, что они легки, но вся эта кипа нависает гробовой плитой над её сознанием. - Рыжая сволочь. - шепчет она одними губами, и точно услышав её, Лу поднимает голову, смотря на неё с лёгкой, но однозначно хищной улыбкой. Одним выстрелом - трёх зайцев: все слышали возмущения Олимпии по поводу её близости (конечно, исключительно деловой, но разве двору это объяснишь?) к королю, знают о её зависти к Луизе, знают об отце-астрологе и тому, как она обожает всякое чародейство. Так кто же ещё лучше её подходит на эту роль? Кто ещё мог стать отравителем что Луизы, что её самой? И кто из придворных является самой ярой преверженицей Конде? Лу снова покаянно опускает голову, когда король спрашивает: - Какую казнь вы хотели предложить для этих ведьм? - Смерть в огне. - Что ж… - Людовик встал, показывая, что это будет его последнее слово: - Если я признаю доказательства весомыми, они её получат. После чего жестом отослал всех, словно бы невзначай сообщая: - Александр, мадмуазель де Ноай, задержитесь. Рене, сделав поклон, незаметно посмотрела в сторону Лу: киноварные кудри с глаз исчезли, но она была готова поклясться, что зал тот не покидал.

***

Едва дождавшись, когда зал покинут все, Рене спросила у Александра: - Откуда у де Ла-Рени полномочия производить обыск комнат благородных особ? - У него их нет. - вместо своего камердинера ответил Людовик и оглянулся вбок. - А вот у главы моей стражи… - Но ведь всё не зря? - елейно произнёс Лу, с поклоном подходя к нему. - Яд соответствует тому, что использовался для отравления Луизы, с той же концентрацией, точно из одного котла разливали, ведьмы узнали флакон и Манчини. А тот, кто будет спрашивать, откуда он у де Ла-Рени… - Тот точно не может быть безвинным, потому что будет знать, что Луизу успели отравить. - закончил за него король и прикрыл ладонью на секунду, после чего, не поднимая её, устало спросил: - Мадмуазель де Ноай, вы знали, что Олимпия - искомая отравительница? Рене, чуть подумав, кивнула. - Да, у меня были сведения по этому поводу. - Тогда почему вы мне не рассказали? - даже с лёгкой обидой, повысив голос, спросил он. Рене, не дрогнув, легонько пожала плечами: - А вы бы поверили? Она несколько раз пыталась сообщить ему об отравлении, но король, хоть и отдал приказ, ничего у неё не спрашивал и ничего не требовал, ведя совсем не так, как когда похитили дофина, словно ему не было дела до своей возможной смерти. - Вы бы поверили в то, что человек, который вас любил и в которого были влюблены вы, способен причинить вам такую боль? - снова спросила она прямо, и король, не выдержав, отвёл взгляд первым, прямо на Лу, шепча: - Нет. - Вот именно. - не жалея его, кивнула Рене. - Оставалось только ждать, пока она сделает ошибку, действия, но когда это случилось, одной из жертв оказалась я, и, ради сохранения приличий пришлось затаиться, поэтому де Ла-Рени смог нас опередить. Король несколько секунд молчит, а после взмахивает рукой с зажатыми в ней бумагами. - Как понимаю, доказательств для казни хватит точно. Лу приподнимает уголки губ, а затем, к удивлению Рене, Людовику кивает Александр. - Я бы даже сказал, на несколько казней, не только её - во время беседы она сделала несколько откровений не только о своих грехах. Король, с окончательно потухшим взглядом, кивает вслед за ним, произнося сухим, трескучим голосом: - Так или иначе, вы нашли отравительницу. Мадемуазель де Ноай, я должен выразить вам всю свою благодарность, а благодарность короля нелегко вынести. Скажите же мне… Чего вы хотите? Если это будет в моих силах и политически возможно, я дам вам то, о чём вы просите. Рене словно и сама чувствует ту тяжесть, что легла сейчас на чужие плечи. Она давит, стискивает грудь, а потому, нет ничего удивительного, что она замирает, размышляя - меньше всего она думала, что получит сегодня награду, скорее, наоборот - де Ла-Рени дадут её за её же бедовую голову. Поэтому, чтобы хоть как-то оправдать свою заминку, она делает реверанс, а после произносит: - Я бы хотела… ещё подумать над этим, Ваше Величество. Вы сами сказали, что это тяжёлая ноша, а значит, нужно выбрать ту, что будет по плечу. Король на секунду согласно опускает веки, отвечая ей с закрытыми глазами. - Так тому и быть. Когда решите, можете обратиться ко мне напрямую. Вы сослужили мне славную службу, мадмуазель, этого я не забуду. Повисает молчание, неприятное, вязкое, копящее в себе напряжение. Рене переводит взгляд с одного мужчины на другого, а после снова делает реверанс и уходит, успевая услышать в последний миг, как за ней закрывается створка: - Александр, пока ознакомься с доказательствами: мне нужно поговорить с герцогом наедине.

***

Александр выскальзывает следом за ней пару секунд спустя, и шипит, хватая за руку: - Рене, нет! - Рене, да! - вполголоса почти рычит в ответ она, пытаясь вырваться и как можно скорее отправиться к тайному ходу. Гвардейцы, охранявшие двери, тут же куда-то исчезают, чтобы не смущать господ шпионов своим присутствием. - Одно дело - шпионить для короля, другое - за ним! - продолжает взывать к здравому смыслу Александр. Не то, чтобы его не снедало любопытство, но приказ короля для него всегда был превыше всего. Выше - только его же безопасность. - Я собираюсь следить не за ним, а за Лу! - Пока они рядом - это одно и тоже! - он несколько секунд смотрит ей в глаза, а после отпускает, вздыхая, бессильно выдыхая в ладонь, опустив веки, после чего выдыхает смешок. - Вы удивительно подходите друг-другу. По крайней мере, сила упрямства - одинаковая. Рене отступает на шаг, на ходу поправляя кружево на рукаве, и фыркает: - Я бы поспорила, но это лишь уверит вас в вашей точке зрения. Александр лишь качает в ответ головой: - Я безумно рад, что ни одному из вас не успел стать врагом. Особенно вам, вы его опаснее. - И чем же? - вскидывает бровь Рене. Она довольна своеобразным, но комплиментом, признанием её ценности, но хотелось бы знать, почему конкретно. - Вы его мудрее. Не берусь судить об уме Лу, это бездарная затея, но мудрости ему точно не достаёт. Вам хватит мудрости, чтобы отпустить вражду, если иначе придётся пожертвовать чем-то важным, а Лу… Лу сделает всё, чтобы отомстить, даже если во вред себе. Ей действительно достаёт мудрости, чтобы различить в его пояснении предупреждение, беззлобное, заботливое, дружеское, поэтому, Рене лишь кивает и уходит прочь. На этот раз - в свои покои, не поворачиваясь и не прислушиваясь. Опять же, иногда, незнание - лучшая защита..

***

- Ты отправил на смерть беременную женщину и мать нескольких детей. Доволен? Лу в задумчивости над вопросом по-птичьи склоняет голову к плечу: - Тем, что сохранил вам жизнь? Да, вполне. Он не заметит. Людовик настолько зациклен на собственной значимости и своей персоне, что не заметит ни-че-го, что не касается его эга. Он даже король не такой уж и плохой исключительно потому, что в его понимании Франция - не отделима от его собственного я. - Лу! - Да, Вик? - мгновенно отзывается Роган, моргая и подходя ближе. Людовик качает головой, но вопрос повторяет: - Чем она тебе насолила? Лу задумывается почти всерьёз, хмурится, а затем его осеняет и он ударяет кулаком по центру собственной ладони: - А! Вы подумали, что я захотел её смерти?! Сестры моей единственной и вернейшей подруги? С такой точки, ему действительно незачем добиваться казни, и Вик это понимает понимает отлично, хмурясь ещё сильнее. Людовик неплохо разбирается в интригах и его собственные - довольно интересны. Он силён в этом, в отличии от Лу, но… Преимущество Лу в том, что из них двоих - именно он знает Людовика лучше, а не наоборот. - Мне жаль, что так вышло, но я не мог позволит ьей навредить вам. - Но ведь это ты нашёл яд и проверил его! Разве ты не мог… - Не мог что? - даже король осекается под его пристальным взглядом. - Не мог сделать вид, что ничего не было и позволить ей и дальше пытаться принести вам вред, уже зная точную дозировку и действие яда, дабы Александр доблестно поймал её из засады? Вообще-то, это называется изменой. Лу делает шаг вперёд, вплотную, цедя: - Её видели у кухни и покоев королевы в тот день, когда под яд чуть не попал Дофин и остальные дети, в тот самый, когда Луиза потеряла своего ребёнка. Все её личные слуги, а также слуги Версаля и маркизы Марли подтвердили, что та приходила с угрозами, говоря, что обязательно узнает всё о яде и станет ученицей ведьмы и требовала добыть ей живое существо для опытов. В её комнате нашли яд и её ведьмы опознали, а ещё - она до сих пор желает сама стать матерью наследника престола. Может быть, в милостей своей, в память о не-случившимся и том, что она - дама, вы и могли бы её пощадить, но я и Александр такой возможности не имеем. - он не отрывая взгляда опустился на одно колено, приложив ладонь к сердцу. - Для нас - ваша жизнь превыше всего. Людовик его знает, знает хорошо, но не настолько: он не видит личной причины для того, чтобы он казнил Олимпию, лишь очередной случай подданнического пыла, вышедший из-под контроля. Винить собаку в том, что та слишком быстро загрызла решившего взбеситься шатуна? Тень снова падает на монаршье лицо, когда Людовик взмахом руки отсылает его прочь. Память об Олимпии не настолько дорога ему, как живой и здоровый Лу, поэтому он прощает ему крушение очередной иллюзии - у него их ещё десятки, чтобы предаваться им далее, но сначала нужно почить эту. Это Лу знал - что он не увидит. Этого Лу и добивался - чтобы его разочарование, обида и горечь ослепили Короля-Солнце ещё сильнее.

***

Несколько дней спустя перед герцогиней Марли возникает очевидный и не слишком приятный выбор: Рене не обязательно идти на казнь Олимпии. И, признаться честно, не хочется, совсем. Но надо. Для себя надо, чтобы напомнить, к чему может привести чрезмерная уверенность в своих покровителях, излишняя эмоциональность и гордыня. Последнее и самое яркое зрелище в жизни Олимпии Манчини скромное, почти камерное, так что, в свиты берёт себе телохранителя и компаньонку, решив не отвлекать Бонну от очередного свидания (мы просто собираем травы!) с Жан-Жаком и Снортой, отдав последний приказ, чтобы приглядывала за обоими. Однако, видя, как переглядываются почтенная, но молодая вдова и статный гвардеец, пока они едут в карете, не может сдержать смешка - вроде бы не весна, а вокруг одни парочки, словно поветрие! Как хорошо, что Луиз, её паж, слишком занят отправкой писем и другими поручениями, чтобы думать о любви, и слишком мал - чтобы её испытывать. Поневоле чувствуя себя лишней (и почему-то вскользь думая о Лу) она оставляет их в карете, проходя к месту казни в одиночестве. Людей действительно мало, лишь палач, сама Олимпия, начальник тюрьмы, сам Габриэль и пара гвардейцев для подстраховки. Видимо, король действительно был слишком зол её поступком, раз согласился на предложенную Габриэлем казнь, пусть и втайне от двора. Рене приглядывается, и видит, что сложенные у ног Олимпии хворост и добра поблескивают, но не маслено, и прикусывает нижнюю губу. Манчини действительно очень, очень кого-то разозлила, раз её не придушили да ещё и казнить решили медленным огнём. Дотерпеть до конца казни у неё не выходит - Рене спешно отступает, едва проклятья сменяются редким кашлем а дым от пропитавшей рубаху серы становится нестерпимым, убегает к выходу из Бастилии. Почти, потому что за первым же поворотом её кто-то ловит. Она начинает рваться, ещё не разобравшись, у кого хватило наглости на такое, а разглядев - лишь удваивает усилия, теперь ещё пытаясь и пнуть Лу побольнее. Уворачиваться и пытаться удержать её тот продолжал почему-то сосредоточенно и молча, лишь пыхтя, как насилу склоняемый к сношению в зверинце носорог, чем бесил Рене ещё сильнее, и она начала рычать: - Вор! Мерзавец! Скотина! Лу переносит её гнев стоиком, лишь сильнее, до сизой белизны, поджимая губы, а после и вовсе крепко-крепко обнимает, прижимая к себе, позволяя вымещать ярость через удары крохотных, но крепких кулачков по рёбрам и спине, пока Рене не затихает, лишившись сил. С выдохом успокаивающе проведя по её голове, Роган подхватывает её, лишь охнувшую, поднимая на руки, и, продолжая шептать что-то успокаивающее, несёт через всю опустевшую тюрьму к своей карете. Рене знает, что несмотря на его миниатюрность, Лу хорошо сложен - сказывается порода и должность, Великому Ловчему некогда сидеть в кабинете. Она помнит не такие уж и объёмные, но рельефные жгуты мышц под светлой кожей, острый разлёт ключиц, в ложбинках которых монету можно уложить золотой экю, сухопарую стройность, увенчанную красивыми вершинами тазовых косточек, откуда начинаются эти невозможные, эти прелестные, чудесные ноги! Она помнит всё это, потому что после случая с зельем Афродиты периодически видит Лу в своих снах. Почти неоформленных, но нежных, будоражущих кровь и воображение. Наверное, это её наказание за то, что она запретила ему о себе грезить, вот Роган и пошёл от противного, начав доставать во снах её сам. Он силён как может быть силён лишь мужчина, для которого труд - часть повседневной рутины, его обязанность и увлечение. Никто, ни звери, ни люди, не стали бы слушать его, не умей Лу, словом и делом доказывать своё превосходство. Рене даже сквозь ткань чувствует плотные от фехтовальных мозолей кончики пальцев и прячет начинающее гореть лицо в чужом плече, выравнивая дыхание под плавный, убаюкивающий шаг. Даже в карете он не отпускает её, держит на собственных коленях, давая успокоится и покорно позволяя разрывать кружево манжет, прокручивая их в пальцах до состояния бахромы, подав платок при первом же всхлипе. - Я ненавижу вас. - в голосе Рене - слёзы, но не в глазах. В глазах их дым выел, не осталось, как и самого желания плакать, уж точно не по Олимпии - будь у той воля и возможность, она бы точно её отравила. - Я знаю. - ровно произносит тот, но Рене чувствует улыбку, и поднимая лицо от его плеча, видит, как в ней дрожат уголки его губ. - Вам что, это нравится?! - снова пытается разгореться она, но Роган тушит её пыл парой фраз: - Безмерно. Я верю Аристотелю во многом, и наша дорога была достаточно долгой, чтобы опасаться этого шага. - Вы слишком наивны. - цедит она, качая головой. - А вы - излишне щепетильны. - Это я-то?! - возмущается она, выпрямляясь, уперев руки в его грудь. Лу улыбается. - Вы, вы. Настоящая елдыга- ласково произносит он, целуя её в лоб. Что?! Как-как он её назвал??! Вот же су… суемудр! - Шиноря! - Визгопряха. - Ащеул! - Попрешница . - Пятигуз! Лу? - последнее она произнесла совсем другим тоном, и Роган ей вторил, тут же прекратив спор: - Да? - Ты же украл у меня яд не только, чтобы подставить Олимпию, верно? - Конечно, нет. - качнул тот головой. Утреннее солнце проходя через кудри сверкает чуть ли не рубином, и Рене почему-то вспоминает ещё одно существо, которое подходит герцогу - Красную Шапку, самое кровожадное и кошмарное из детей Дану, кровожадную и способную сожрать всё, что угодно. Лу - сам как фея, не слишком трудящаяся над тем, чтобы скрыть свою природу - а зачем? Всё равно не поверят, а поверит кто, став опасным, он его сожрёт, как всегда и бывало. - Мадмуазель, если вы всё ещё хотите кого-то отравить, обращайтесь, уверен, матушка поделиться чем-нибудь убойным и незаметным из своей коллекции. Только больше так долго не храните подобную пакость у себя, это слишком опасно. - Хорошо. - Рене послушно кивает, про себя думая, найдётся ли у Мадлен что-то, что сможет побороть её сына. Хотя, зараза к заразе не пристаёт, а уж эта ехина чисто из упрямства любую отраву с её рук съест и выживет назло, только добавки попросит. - Но ты всё ещё подлец редкостный - мог хотя бы предупредить! Лу щурится, подмигивая ей. - Но ведь так было бы совсем неинтересно! Рене в последний раз ударяет его кулачком в грудь, колко, до ойканья, и прикрывает глаза. Остаток пути до Версаля она дремлет под мурчащий напев колыбельной.