Скверный вкус

Рене сводит брови, в попытке вспомнить, неуверенно тянет: - Вы… Жан-Жак, верно? В первый миг, когда мужчина беззвучно вышел к ним из-за кустов, Рене подумала дурное (как тут не подумать, после столь “приятного” разговора с Конде!), но, вглядевшись, вспомнила, что видела мужчину с Лу. - Всё так, мадмуазель. - мужчина перед ней так велик, что даже когда он кланяется хоть и не по пояс, но глубоко, его голова не опускается ниже её груди. - Жан-Жак де Пороэт, виконт Пороэт, к вашим услугам. - Но разве вы не камердинер герцога? - поднимает та брови, и мужчина снова делает поклон. - Вы снова правы, герцогиня. Возведён за военные заслуги и верную службу Франции и роду Роган. - О да, они умеют оплачивать верность. - кивает Рене на корзину с цветами в его руках под смех Бонны - ох, давненько она не слышала его таким громким! Жан-Жак смущённо, но с улыбкой, ведёт кончиками пальцев по ручке корзины, которую ещё держит, поясняя: - Это да. Господин сегодня освободил меня от службы, но к охоте присоединяться было поздно, поэтому, я составил компанию вашей фрейлине. Вы не возражаете? - Только за. - улыбается в ответ Рене. - Иначе бы эти цветочные снопы пришлось нести мне. - Тогда давайте я понесу и остальные до ваших покоев, а вы пока пообщаетесь. - прямо, но чутко предлагает он, и Рене кивает, после чего мужчина гладит Снотру по голове и отходит к остальным “уловам” Бонны, давая им уйти налегке. Рене под локоть уводит Бонну чуть дальше, начиная разговор: - Ты как? Всё хорошо? - Да. - кивает она, встряхивая гривой. - Даже так: мне давно не было так хорошо! - Не обидел? Не напугал? Ничего странного не выпрашивал? - вряд ли слуга Лу стал вредить Бонне, но вот послать, чтобы что-то вызнать - вполне в его духе. Рене бы так сама поступила. Бонна косится на неё неприязненно, но после вздыхает, и, пригладив волосы отвечает, пожимая плечами: - Нет, он не спрашивал ничего такого. Мы просто разговаривали. Рене прикрывает один глаз, прищуривается, смотрит, как та нет-нет - а посмотрит назад, на Жан-Жака. Бонна вскоре это замечает, и только фыркает, а герцогиня уточняет: - Он знает? - Да. - чуть нахмурившись ответила Бонна, но её лицо тут же посветлело. - Он сказал, что отказать королю, всё равно, что отказать богу, и я очень смелая, раз осталась после всего при дворе. А богам отказывать не принято, слишком опасно. М-да уж, что господин, то и слуга. - Значит, он тебе нравится. - без всякого вопроса, скорее, утверждая, сказала Рене, потирая переносицу. Бонна потупилась, поглаживая её по предплечью, но отрицать не стала, только произнесла: - Он искренний. И добрый. И так интересно рассказывал о том, какие в Бретани невероятные пейзажи, густые леса, пышные луга… - она прикрывает глаза, словно если веки закрыты, представить почти-волшебную Бретань будет легче. - Если так, то… Я рада за тебя. Только предупреди, когда соберётесь играть свадьбу - не хочу, чтобы моя лучшая фрейлина внезапно исчезла. - улыбается Рене. Виконт, да ещё и бывший простолюдин и прислуга, очевидно, не самая лучшая партия, но… Но это она так считает, и для неё лично, Жан-Жан - не вариант. Точно также, как Бонне, в отличии от своей госпожи, не нравится при дворе. Бонна в задумчивости кивает, а после внезапно лукаво щурится, произнося: - Можете не беспокоится, герцогиня: слуги не женятся вперёд господ. На это Рене лишь закатывает глаза, а после, ловким тычком под рёбра Бонне, опрокидывает её на траву и начинает щекотать под весёлый басовитый лай присоединяющейся к ним Снотры. Дружба-дружбой, но за такую наглость она хоть как-то должна была отомстить!

***

Жан-Жак несколько секунд смотрит на барабанящие по подлокотнику пальцы, после чего отводит взгляд в сторону, продолжая доклад: - В конце беседы, принц Конде опустился до откровенных угроз и шантажа, но герцогиня не дала ему спуску. Коротко подрезанные ногти царапнули дерево, чуть не срывая с него позолоту, но тут же скрылись под широкой лазоревой полосой атласа на кончике рукава аоцзы. - Вот же тварь. - даже как-то ласково мурлыкнул Лу, и Жан-Жак, следуя слепому звериному чувству, отступил ещё на пару шагов от него. Даже зная, что гнев господина вызвал не он, противостоять ощущению опасности было нелегко. Лу, в задумчивости сложил одну ногу в широких полупрозрачных шальварах цвета цин на другую, чуть натягивая шнуровку из тонких бусовых лент атласа на боковых разрезах, заставляя вышитых чёрно-белых тигров на призрачно-голубом полотне халата словно затаиться в бамбуковых зарослях, сильнее открывая васильковую доуду с оскаленной мордой Цин Луна. Сегодня господин предпочёл для домашнего облачения светлые, голубые оттенки - и это худо. От голубого глаза у герцога - светлее и ярче, до колкого, неприятного, и у кожи, и так светлой до невозможности, словно у ткани перенятый колдовской перламутровый блик. Лишь одна киноварь кудрей горит нестерпимо-неизменно, точно его свежей кровью облили. Жан-Жак буквально чувствует, как стягивает кожу подсыхающая на неё бурая корочка и влажный медный привкус щекочет нёбо. Он рад, что сегодня его приказ заключался только в том, чтобы проследить за мадмуазель де Ноай на охоте и подслушать, если та заведёт разговор с Конде. Он… он слишком хорошо знает, на что способен его хозяин и рад, что тот редко требует от своих слуг подобного. И точно не хочет знать, почему, вернувшись, тот уже был в таком наряде и приказал простирать одежду трижды. Жан-Жак видит, как губы герцога едва заметно шевелятся, точно тот ведёт с кем-то беззвучный диалог, изредка взмахивая головой, точно отгоняя надоедливую муху, пока Роган наконец не вскакивает, скалясь широко и жутко. - Да. Так и будет. - подтверждает он сам себе, и лишь затем отдаёт новый приказ ему. - Подготовь костюм для суда. - Какого цвета? - мгновенно уточняет он. - Светло-светло голубого, почти белого. Жан-Жак поневоле ведёт плечами: белый - даже хуже голубого, всё равно, что Анку повстречать. Потому что по тем восточным поверьям, которых нахватался его господин, именно белый, а не чёрный, цвет смерти.

***

- …Их пылкая любовь не угасла за века брака: и по нынешний день Богиня Мари и Сугаар, при встрече, придаются любви столь страстно, что дают рождение новым бурям и грозам. Всё верно? - Почти правильно, Ваше Величество. - кивает Рене, шёпотом её хваля и Мария-Терезия коротко, но счастливо улыбается. - Честно говоря, я даже не представляю, как Скаррон справляется со всеми ними без Нанетты постоянно. - качает та головой, смотря, как принцесса Роган играет с дофином и Снотрой в пятнашки. - У каждого свой подход. - пожимает Рене плечами. - Кто-то укрощает лаской, кто-то - строгостью, а Нетти сама ещё во многом ребёнок, так что, ей легче. Не говоря о том, что энергии у неё точно больше, чем у них троих вместе взятых, как и любви к детям. У самой Рене по этому поводу ощущения… смутные. Она осознаёт, что когда-нибудь, рано или поздно, ей придётся выйти замуж и продолжить род, но себя в роли матери осознаёт и представляет себя едва ли. Дети - слишком умны, чтобы растить их бездумно, и хватит ли у неё мудрости, чтобы привить им правильное знание? Лу, как-то вскользь заметил, что не знает, стоит ли ему быть отцом: наследник в лице младшего брата у него уже имеется, а если, не дай боги, с Шарлем что-то случится, всегда можно будет сделать таковым племянника - учитывая любовь Нанетты к собственному супругу, их точно будет много. На её же каверзный вопрос о том, не собирается ли он жить с супругой в чистоте, чтобы детей точно не было, он ответил, что если будет её воля настолько себя обезопасить, то лучше он станет скопцом - рук и рта для её удовлетворения ему будет достаточно, хотя, несомненно, есть и другие методы. Рене от такого ответа настолько опешила, что улыбающемуся нежно, без меры, герцогу пришлось мягко, самыми кончиками пальцев поддерживая её отвисшую челюсть, прикрыть ей рот и легонько поцеловать в уголок рта, чтобы привести в чувство и способность под его высокий хохот отходить смутьяна веером по бокам. Чтобы отогнать ненужные мысли (она уже подумала про Рогана и замужество в одном абзаце без ужаса, что за кошмар!) она спрашивает сама: - Как Луиза, ей лучше? Её отсутствие при дворе обосновали болезнью, поэтому, мало кого к ней пускают, хотя, Рене была бы не прочь её навестить, правда, не представляет, как и что говорить человеку, что не имеет возможности ей ответить. Мария-Терезия нахмурилась, но была честна: - Лекарь сказал, что ещё пара недель и горло заживёт, она сможет говорить, но вот захочет ли после всего случившегося… - королева покачала головой. - Неужели это - плата за любовь короля к ней? - Нет. - тут же ответила Рене. - Всё случившееся - людские происки, и ни её, ни вашей вины тут нет. Незачем обвинять небо в том, что происходит на земле, ещё и в такой гнусности. Мария-Терезия, чуть помедлив, кивнула, уже спокойнее предлагая: - Горячего шоколада? Рене улыбается в ответ: - Разве я могу отказать? Пока шоколатье готовит напиток, дофин и Нанетта наконец-то немного выпускают пыл и присоединяются к ним за столом. Маленький принц восседает на Снорте верхом, держа Нетти за руку важно, со всей торжественностью её благодаря. - Благодарю вас за игру, Нанетта. Вы - единственная, чьего проворства и мастерства в ней хватает, чтобы быть для меня достойным противником! - Это честь для меня, Ваше Высочество. - в тон ему кивает она, делая поклон, после чего оба смотрят друг на друга и улыбаются так проказливо, что трудно сказать, кому из них шесть, а кому - восемнадцать. Лишь после этого они присоединяются к ним. Время вместе, точно шоколад, бархатистое и густое, течёт неспешно и приятно. Настолько приятно, что Рене не может поверить в то, что ещё немного и в Версале состоится суд над ведьмой.

***

Рене со всей тщательностью слушает речь де Ла-Рени. Тот говорит коротко, по делу, но с такой пылкостью, что быстро заряжает окружающих, включая короля. Тот хмурится, вслушиваясь в его слова, но его взгляд надолго на нём не задерживается, периодически отклоняясь от курса в сторону придворных. Рене прослеживает его и видит среди толпы Лу - нарочито-блеклого, словно лишенного цвета, растворяющегося среди прочих так, что даже ей было трудно его заметить. На его лице - спокойное, даже чуточку сонное выражение. Только руки до бахромы треплют кружевные брыли. О, он не взволнован, не нервничает, нет. Лу в предвкушении. Он, кажется, единственный из всех, знает, что сейчас произойдет. Едва почувствовав её, Роган поднимает свой взгляд к ней, но Рене отворачивает голову - тот слишком пристальный и острый, чтобы она могла его сносить без румянца. Тем более, что она тут же замечает ещё кое-что: Конде нервничает до дрожи - раз, и два - Олимпии всё ещё нет. - Я собрал достаточно доказательств, чтобы сказать прямо: при дворе есть заговор, собранный с целью отравить ваше величество. - снова произносит Габриэль, и по обомлевшей толпе проносится гул. Бровь короля недовольно выгибается, но он делает жест, позволяя де Ла-Рени продолжать, и тот, не скрывая торжества, договаривает: - Более того, я нашёл неопровержимые улики о вине одной придворной дамы в известном вам инциденте. - Отлично. Если у вас есть письменные доказательства, оставьте их мне, и я изучу их чтобы вынести свой приговор и… - даже Людовик осекается, когда Габриэль достаёт следующий предмет из-за пазухи. Да что там король, Рене сама бледнеет, когда видит в руках Габриэля пузырёк с ядом! Тем самым ядом, что она взяла у Тринетт! - Что это? Габриэль не позволяет себе улыбаться, но де Ноай всё равно чувствует его злорадство кожей. - Масло цикуты. Точнее, его остатки, найденные во время обысков у одной из придворных дам. Взгляд короля тяжелеет, снова обращаясь к Лу, что с притворным спокойствием склонил голову. - Кто? - громовым, полным праведного гнева голосом вопрошает Людовик и де Ла-Рени также ровно произносит имя, чьё звучание сродни отрубленной голове, упавшей в толпу с эшафота.