Live spark

Рохан неожиданно столкнулся с кризисом на «самом пике своего творчества», как он сам выражался, и был крайне раздосадован сложившейся ситуацией и сбит с толку. Он не думал, что по-осеннему красное дерево на холсте выйдет таким «липким», озеро с утками «мерзким», а пустые лавочки парка — «нелепыми и идиотскими». Что забавно — все у него шло замечательно, даже лучше, чем когда-либо было, как могло показаться любому человеку, которому даже не обязательно нужно было разбираться в искусстве. Молодой мужчина мог заполнять книги набросков сутками, даже лежа в кровати перед сном или после, рисовать несколько потрясающих картин в месяц и продавать их на аукционе за приличную цену, и все шло наипрелестнейшим образом… Пока Рохан не осознал, что пейзажи уже не пользуются той популярностью, какой пользовались ранее. Мода — непостоянная и неустойчивая, вечно находящаяся в движении. Можно было бы, конечно, продолжать рисовать то, что у него выходило лучше всего: даже если картины не будут пользоваться популярностью на данный момент, то уж точно мода на них вернется когда-нибудь через десяток лет. Но деньги нужны были каждый день. Кишибе Рохана новость, как минимум, удивила — аукционист заявил ему о том, что его картина продана по стоимости рынка, так, словно говорил о погоде, и дополнил ко всему прочему (к слову так, будто делал одолжение, преподнеся непрошенный совет), что ценителей привлекают картины людей, людей с «живой искрой» в глазах.        Злой Рохан вернулся на автобусную остановку с пятью картинами пейзажа, опоздав на последний транспорт. Черт знает, что это за живая искра такая и где ее взять: по внешнему виду мужчины всем присутствующим на остановке людям было весьма понятно, что к нему-то на рога он и собрался за этой искрой. Сидел он на остановке, раздраженный и раздосадованный, еще несколько часов в ожидании нового автобуса в окружении своих невеселых картин-пейзажей и заинтересованных взглядов.        Когда он вернулся домой, то был готов проклянуть все, на чем свет стоит — он так и сделал, но не успел он дорвать последний холст и закрыть в подсобке, как капризного ребенка, как в дверь начали настойчиво звонить. Судьба посчитала, что сюрпризов Рохану недостаточно — очень скоро (мужчина еще не успел высохнуть после душа) он начал понимать, что незваный гость не догадается о том, что ему здесь не рады. Кишибе истерично улыбнулся и посмотрел в глазок — за дверью стояла причина, которой он даже не подумал бы открыть дверь в этот день. Причина, а еще отличный вариант груши для битья и вымещения всех негативных эмоций. И дверь он не собирался открывать не потому что Кишибе был в плохом настроении, а вообще в целом — никогда. Рохан улыбнулся и довольно отошел назад, всем своим видом демонстрируя, насколько ему безразлично.        Лучшим выходом оказалось притвориться, что его не было дома — так Хигашиката Джоске очень скоро бы устал (он никогда не отличался завидной терпеливостью) и ушел восвояси. Так думал Рохан. — Кишибе-сан, я видел, как Вы идете домой, прекратите меня игнорировать, — послышался приглушенный голос. Мужчина сдержанно вздохнул и распахнул дверь, втайне надеясь зарядить ею по лбу Джоске. Но парень отскочил назад быстрее (привык), чем мужчина смог сделать это — поэтому тот почти расстроился. — Чего ты хочешь? Я сегодня не принимаю фанатов, приходи за автографом в восьмой день недели. — Очень смешно, самовлюбленный кретин. Если бы Коичи не был моим другом, то я бы никогда сюда не заявился по собственному желанию. — Не волнуйся, у нас с тобой это взаимно, — Рохан скрестил ноги и привалился к дверному проему в одном халате. Он с вызовом посмотрел на парня, цокнув языком, как бы намекая на то, что он пришел в самый неподходящий момент, но выражение лица Джоске осталось неизменным — по-детски глупым и упрямым, — говори, зачем пришел? — Коичи был у Вас вчера вечером, он оставил свою сумку. — Я не помню, чтобы он уходил с ней или без нее, — Рохан сдвинул брови к переносице, — я посмотрю, жди здесь.        Но Джоске пошел следом за ним — Рохан привык. Рохан привык, что мальчишка-школьник, вразы больше него, похожий на хулигана, стоящего на учете, с переодичностью каждую неделю заявляется к нему домой, как к себе. Рохан привык, что они огрызаются каждый раз, когда начинают разговаривать, привык и принял, что пассивно-агрессивная ругань стала едва ли не сроду «доброе утро, как Вы поживаете?».        Но в этот раз Рохан был действительно зол. Уставший и отвергнутый компанией, словно всем миром, потерявший возможность зарабатывать хорошие деньги, по крайней мере, пока он не научится писать портреты с «живыми искрами», он посмотрел на Джоске — самую меньшую из его возникших проблем, и самую большую занозу в его заднице. — Всего два часа дня, почему так рано? Прогуливать начал?        Рохану было абсолютно безразлично, что ему ответит его идиот недодруг, ему просто нужно было что-то сказать, чтобы отвлечься. — Отпустили пораньше, вот и все, — необычайно коротко ответил Джоске, разглядывая картины на стенах, которые рассматривал каждый раз, как только появлялся в доме Рохана. — Почему Коичи сам не зашел за своей сумкой? — Его после школы сразу же забрала мама и они уехали в больницу. — Что-то серьезное? — Плановый осмотр. — У меня нет его сумки.        Молодой человек имел привычку всегда оставлять после себя порядок. После того, как он заканчивал работу над картиной, он вытирал въевшуюся краску раствором, оттирал руки, тщательно мыл кисти и убирал все в комод, а после выходил из рабочей комнаты, оставляя окно для проветривания открытым. В каждой комнате все лежало на своих местах, поэтому если бы в его дом кто-то зашел и переложил подушку на другое кресло, то Рохан заметил. — Может, Вы плохо посмотрели? — Ты меня за придурка держишь? Хигашиката мне о внимательности будет говорить.        Джоске изогнул брови. Мимика Хигашикаты поражала Рохана. При всей своей неприязни (не ненависти! Она занимала слишком много сил) к Джоске, он был удивлен им, прежде никогда не встречая людей, чьи эмоции на лице менялись бы с такой скоростью и были настолько чувственны и глубоки. — Сегодня Вы особенно противный, что-то произошло? О, дайте угадаю. Успокоительные для людей в очень почтенном возрасте подорожали?        Рохан прыснул и прошел по бежевому ковру, взглянув на парня искоса угрюмым взглядом. Ему в последнюю очередь хотелось расхаживать перед Джоске в халате и изливать душу. Разочарование и злость были настолько сильны, что от невозможности пожаловаться кому-то он был готов рассказать о произошедшем даже Джоске. Но ему не хотелось, чтобы какой-то школьник посчитал его неудачником, который попросту упустил шанс, когда тот был. — Я меняю направление в своем творчестве! Теперь я буду писать портреты, сейчас они очень популярны.        Джоске все еще выглядел чужим в абсолютно чистом доме. Он стоял (как и любой потрепанный после уроков школьник) с портфелем в руках и переминался с ноги на ногу, привалившись к дверному косяку, и шоркал широкими штанами. — Я не видел у Вас портреты, только пейзажи. Я думаю, они выйдут очень красивыми. — Само собой, они и будут. Твоя лесть меня взбодрила, но не зазнавайся, — Рохан усмехнулся. — У Вас странные представления об искренности. — Я пошел. Хотя бы переоденусь. Если кто еще придет, посчитает, что я на несовершеннолетних запал. — Моя репутация будет испорчена. — Либо уходи домой, либо сядь где-нибудь и молчи, я буду работать.        У Джоске и Рохана с самых первых минут знакомства сложились противоречивые отношения. Любой их разговор, насыщенный сарказмом, оскорблениями и глупыми шутками, мог показаться вежливым людям грубым. Но это была манера общения Рохана, а Джоске очень хорошо подстраивался под людей ради их расположения. Как кусочки пазла. Как щеночек — даже, если человек не любит собак, он не устоит перед прелестным созданием.        Джоске сидел тихо, как по команде, и делал домашнее задание. Рохан только разложил рабочие принадлежности и надел фартук, чтобы не испачкаться в краске, и вдруг посмотрел на школьника. Он был удивлен тем, что парень пришел к нему в самый ужасный день недели — среду — и действительно заткнулся. Рохан подошел к окну и приоткрыл его, впуская свежий воздух. Он осмотрел открывшийся вид с такой тоской, будто видел в последний раз, будто ему вовсе запретили писать пейзажи. Красное осеннее дерево, скидывающее листья на лавочку под окном, выглядело одиноким, пытаясь просунуть ветки в окно, отчего, если ночью был ветер, слышался жуткий скрежет. Рохан незаметно вздохнул и привалился к подоконнику, пытаясь запечатлеть в памяти момент подольше. Где-то за домом играла музыка соседа с радио, которую он тут же узнал: You'll Answer To Me — Cleo Laine. Рохан печально улыбнулся. — Почему тебе так нравится делать свои дела у меня дома?       Джоске отвлекся всего на секунду, чтобы посмотреть наивными глазами на Рохана, как бы спрашивая «А что, нельзя?». Его выразительные глаза устремились на молодого человека и замерли, разглядывая его профиль. — Мама в последнее время приводит много гостей домой, стало очень шумно. Я, конечно, рад, что она начала жить полноценной жизнью, и меня это не угнетает, но иногда так бесят вечеринки до ночи.        Рохан промычал и повернулся к холсту, оторвавшись от разглядывания пейзажа за окном. Скудного, но по-своему чудесного. Холст же был пустым. Пустым, как его теперешнее существование. Если даже Хигашиката нашла в себе стремление жить на полную катушку с почти студентом-сыном за спиной, то почему Рохан, ничем не обремененный, стал вдруг хуже?        Он последний раз посмотрел в окно, найдя нечто прекрасное в увядающих осенних листьях под его окном второго этажа, и сделал короткую разминку пальцам. Динамичное постукивание ручки Джоске по костяшкам рук несколько доводило, но очень скоро он перестал. Рохан посмотрел на мальчишку, сидящего на полу в позе лотоса, умудряющегося записывать домашнее задание в тетрадь. Его осанка, похожая на восклицательный знак, произвела на Рохана впечатление. Он был похож на пластилиновую фигуру. — У тебя ведь с самого начала был план, чтобы засесть у меня. — Да, — ухмыльнулся одной стороной лица Джоске. — И никакой сумки Коичи не забыл, — угрюмо произнес Рохан. — Тоже верно. — Мог бы просто сказать честно, что тебе удобно делать уроки у меня.       Джоске весело фыркнул и посмотрел на Рохана с треугольной улыбкой. — Как будто бы Вы согласились. — Ты мог бы хоть попытаться упрашивать. Ты знаешь, как я не люблю людей, которые говорят мне неправду. — А я решил собрать в себе все, что Вы терпеть не можете. От ненависти до любви, как говорится, один шаг. — Паршивый ты мальчишка, Хигашиката. — А вы ворчливый сноб. Но дома у Вас круто и спокойно.        Рохан прыснул и покачал головой. Он не мог понять, почему многое не сочеталось — Джоске всегда был шумным и даже несколько проблемным, поэтому факт того, что он вдруг: а) полюбил учиться, и б) полюбил тишину — нисколько не складывались в голове. Рохан знал о Джоске давно, но совсем не знал его.       Рядом лежал простой журнал о моде, который продавался в соседнем магазине, где всегда пахло свежими газетами. Кишибе купил его, поскольку люди на обложке заинтересовали его необычайными позами и выдающейся внешностью. Он полистал страницы и остановился на темнокожей женщине с пышными волнистыми волосами и принялся делать наброски в блокноте.        Прошло совсем немного времени в почти гробовом молчании. Рохану это бы не понравилось, если бы ранее он никогда не сидел в тишине в компании Джоске — временами, когда рядом не было его друга-балбеса и Коичи, он мог сидеть действительно тихо. Было такое не один раз, иногда школьник напрашивался к нему домой и делал уроки, а после уходил и появлялся лишь на следующей неделе. Рохан и тут привык, пока встречи не начали происходить чаще. Во всяком случае, мальчишка не начинал молоть языком обо всем подряд, как многие другие подростки, ищущие человека, который обязательно выслушал бы их «глубокие» мысли. — Что Вы изображаете?       Рохан прикусил внутреннюю сторону щеки и прищурился. Он довольно хмыкнул — ему понравилось то, как это сказал Джоске. Не «рисовал», а «изображал», поскольку первое слово, произнесенное его интонацией, могло прозвучать достаточно по-детски. Мужчина вывел линию и самодовольно ухмыльнулся, обернувшись назад на несколько градусов, и увидел Джоске. Парень смотрел на наброски в его руках, которые уже становились полноценными иллюстрациями к манге, и улыбался так наивно и ярко, что Рохан непонятно для себя прыснул. Сжав мягкую спинку кресла, в котором расположился молодой мужчина, Джоске разглядывал мелкие детали и словно старался запомнить их навсегда. — Я совсем не разбираюсь в этом, — начал он, — но я точно знаю одну вещь. У художников есть свой стиль рисования. Так вот, ваш стиль рисования очень… Хороший. — А другого слова подобрать не смог? Тоже мне, критик, — произнес Рохан. Как бы он ни старался сказать это более безэмоционально, слышимый смешок все равно сорвался с губ, вызывая у Джоске заинтересованный взгляд. — Я не критик. Все равно мне никогда не удастся оценить глубину Ваших работ, потому что я сам не умею рисовать. Кто-то хорош в готовке, кто-то блистает знаниями, и я восхищаюсь теми, кто умеет это делать, потому что это не умею я. Я лишь… Сторонний наблюдатель и могу восхититься и сказать, что Ваши работы красивы и…       Джоске замолчал. Он и не думал продолжать, но внезапно повернувшийся Рохан посмотрел ему прямо в глаза с таким осмысленным выражением, что парень невольно запаниковал. Мужчина кивнул ему, тем самым ободряя воодушевленную речь, также стремительно угасающую, как огонек на пустынном ветреном поле. Рохан привстал, убрав на стол рядом книгу с зарисовками и карандаш, а сам, снова повернувшись спиной к подростку, стал ждать, когда тот догадается обойти его. И Джоске обошел, так забито, как будто его публично унизили, а не безмолвно «похвалили» за необычайно глубокие мысли. Он сел на мягкий ковер бледного цвета, бездумно сложив ноги в позе лотоса и презабавно надул губы. — И? — спросил Рохан, дожидаясь продолжения. Вместо ответа поднявшийся ветер заставил ветку дерева шкребнуть по железному подоконнику. Школьник обвел беглым взглядом пару картин на стене и посмотрел на книжный шкаф, где, помимо книг, стояли несколько наград, грамот и пара выпусков его манги. Он улыбнулся. — Ваши работы красивые и… Живые. — Живые? — Сочные. — Прекрасно. Что бы это значило? — Вы чувствуете глубину, — Джоске вдруг засмеялся, обнажая белые зубы, и Кишибе задумчиво хмыкнул, — не пренебрегаете ею. Я думаю, мы с Вами в этом очень-очень похожи.       Рохан не ответил. — Вы же тоже иногда думаете, что люди вокруг недооценивают Ваши мысли? И они заблуждаются в своем выводе. — мужчина изумленно уставился на парня, сидящего на полу в безмятежной позе. Внезапно ему сильно захотелось фруктового чая в осенний вечер ужасного дня, когда кропотливая работа Рохана вдруг потеряла ценность, но приобрела еще бóльшую, пока непонятную для него. Он прислушался к Джоске, внимательным прищуром обводя его лицо. — Вам в голову приходит такая потрясающая мысль, и кажется, что она способна изменить течение обстоятельств, необходимо поделиться этим с кем-то… Но Вы оглядываетесь и понимаете, что вокруг все серое. Тупое. Приземленное. Пустое. Лишенное красок и целей. И Вам уже не хочется не делиться этой мыслью, так еще и возникает желание закопать ее поглубже. Потому что до жути обидно, что никто, кроме Вас, этого не поймет.        Рохан долго испытующе смотрел на Джоске, но уже иначе. Парень сидел и ждал какого-то ответа, как студент во время сессии перед экзаменатором, а мужчина не сводил с него глаз и молча кивал в такт тому, что осмысливал. Речь школьника была грамотной, но быстрой, и Рохан любил анализировать, хотя и не успевал за пламенными предложениями Джоске (которого, к слову, всегда считал тупым, поскольку знал, что того интересуют лишь компьютерные игры и деньги), но это почти совсем не мешало ему понять подростка. Кишибе пришлось отсеять сотню и еще две, чтобы разочароваться в поисках людей, которые точно поймут его, а в итоге он нашел осколок того, что искал годами, в том, в ком искать бы стал в последнюю очередь. Джоске не рисовал, не писал книги, не сочинял лирику, не играл на музыкальных инструментах, но он, несомненно, был творческой личностью. Он был мечтателем. Он был птицей с крыльями среди тупых пингвинов, он был ярким алмазом на дне среди булыжника, он был правда особенным.        Рохан приоткрыл рот и заморгал, но тут же вернул лицу задумчивое выражение и потянулся к блокноту с зарисовками. Он перевернул несколько страниц и остановился на чистом листе, который случайно смял в запале воодушевления. Приглушенная музыка соседа вдали, едва слышимая из открытого окна, совсем стихла. Молодой мужчина запустил пятерню во влажные волосы и отбросил их назад. — Твой образ вдохновил меня, Хигашиката. Не думал, что в твою большую голову помещаются подобные идеи. — Это просто мысли вслух… глупо, наверное. Никогда не говорил что-то подобное. Но знаете, это как тошнота. Когда мутит, так плохо, а потом, стоит блевануть, становится гораздо легче.        Он усмехнулся. — Мне было больше по душе, когда ты говорил более витеевато. В тебе слишком много самонадеянности. Не смей шевелиться и смотри на меня. Этот растерянный вид надо запечатлеть. — Вы собираетесь нарисовать меня? — на повышенных тонах спросил парень и к несчастью Рохана засуетился. — я… Рохан-сенсей, не думаю, что мой внешний вид сейчас проходит для этого. Может, если Вы мне дадите несколько минут… — Тихо. — твердо произнес Кишибе. Почти шепотом. Почти едва слышно. А затем посмотрел прямо в глаза парня с вызовом. — Я не фабрика терпения. Я же не первый раз изображаю тебя. Смотри на меня. Не смей сказать, что стесняешься или что-то в этом роде. Мне сейчас нужно, чтобы ты смотрел только на меня и не шевелился. И сделай лицо попроще, весь настрой мне своей кислой миной собьешь.        Джоске кивнул, не совсем понимая, почему он просил от него полного внимания — это ведь не фотоаппарат, можно погрешности допустить, к тому же перед ним нет ни красок, ни карандашей… Только страшный карандаш и смятый лист, который ничуть не смутил художника. Джоске сидел и смотрел сквозь него в окно, кусая губы. Он думал о том, как выглядит со стороны. Он часто думал об этом. Ему говорили, что он симпатичный, но каковы были те моменты, когда он смеялся или слушал, при этом не зная, как он выглядел со стороны? Этим вопросом Хигашиката задавался очень давно.        Рохан несколько раз в минуту переводил взгляд с листа на парня и снова шуршал карандашом. Его нисколько не раздражал скрежет ветки, но вот Джоске наоборот — ему хотелось встать и сломать ее к чертям. — У меня есть предложение, — через несколько минут молчания произнес молодой мужчина. Он закрыл блокнот и положил на стол. Он встал, а следом и Джоске — теперь парень возвышался над ним и неловко смотрел сверху вниз. Рохан обошел его и вышел из комнаты, скрывшись на кухне, все еще терзаемый сомнениями и неуверенный в том, что вообще начал разговор.        Джоске стоял на лестнице, искоса глядя в зеркало, висящее на стене, и неосознанно поправлял помпадур. Он слышал, как Рохан ставит чайник и снова возвращается обратно. Кишибе, мрачно опустив плечи, словно на него навалилась гора камней, показал Джоске разные коробки с чаем — фруктовый и обычный черный. Парень кивнул на фруктовый и Рохан облокотился о дверной проем, зарывшись одной рукой в волосы. — Побудешь моим натурщиком? — Я не уверен, — тут же признался парень, скромно улыбаясь, — моя внешность не подходит для таких дел. — Ну раз не хочешь, настаивать не буду. Так бы я заплатил и ты мог даже не париться.        Джоске сглотнул. Лишние пару йен никогда не были лишними, особенно в его случае, будучи школьником. Парень никогда не упускал способа подзаработать, поэтому легкие деньги за то, чтобы он посидел смирно, казались просто подарком! — Это чистой воды манипуляция! Тогда я бы хотел поговорить об оплате. — Шустро, — усмехнулся Рохан, не скрывая широкой довольной улыбки, а после, хихикая, скрылся на кухне. Джоске не смог определить причину его смеха — неужели весьма логичный вопрос был такой забавный? — Десять тысяч йен хватит? За один сеанс, назовем это так.        Джоске удивленно заморгал и довольно кивнул. — Нет, за два, иначе слишком жирно будет. — Только я не знаю, что от меня нужно. — Джоске, что делают модели? — Мг… Позируют? — Ты не безнадежен. Тебе нужно будет приходить ко мне когда я позову и позировать так, как я скажу. — Но у меня школа, Рохан-сенсей.        Мужчина отвернулся от него и отключил закипающий чайник. Он взялся за ручку и разлил кипяток по кружкам. Почувствовался приятный аромат чая. — Приходи после школы, в чем проблема, я не понимаю? — Не представляю себе, как несколько часов подряд буду смотреть на Ваше недовольное лицо и не шевелиться. — О, ты будешь в восторге, — злорадно протянул Рохан, — как будто мне хочется видеть тебя каждый день. Пей чай и выметайся, у меня еще работа есть, помимо присмотра за школьником. — Есть в Вас помимо паршивости что-то забавно притягательное! — Ты меня паршивым назвал? — Нисколько! Спасибо, Рохан-сенсей.        Джоске, сдерживая слишком широкую улыбку, взял кружку с горячим чаем и сразу сделал несколько глотков. Почему-то Рохан тут же подумал, что парень и душ принимает в кипятке, и на палящем солнце ходит без головного убора, и никогда не остужает горячую еду. Ему вдруг понадобилось уйти на другой конец кухни. — Убери свою толстую задницу, ты мне мешаешь.        Рохан, не дожидаясь, пока неповоротливый школьник развернется и удивленно посмотрит, отпихнул его в сторону — не злобно, даже отстраненно, полностью переведя внимание на открытую форточку, из-за которой по дому начал гулять сквозняк. Джоске был высокий, с плотной фигурой песочных часов, а штаны носил так, что это раздражало всех вокруг, но удивительным образом не раздражало его самого. У него были большие, но, безусловно, сильные руки и плечи, широкие бедра, и что если бы ему вздумалось толкнуть Рохана посильнее, то молодой мужчина определенно точно отлетел бы в сторону.       Он обошел школьника, протиснувшись между ним и столом, и вдруг пораженно замер. Он схватил его за руки, а Джоске замер, как статуя, ничего, в прочем, не предпринимая, пока Рохан удивленно осматривал его руки, сжимал плечи и щупал пресс. — Почему семнадцатилетние ученики сейчас больше, чем солдаты на службе в Афганистане? — Вас так удивляет, почему я большой? — Огромный! Наверняка твоя матушка от лишних шкафов избавилась, чтобы ты пройти мог. — Я начал расти еще в тринадцать лет. Но выглядело это… смешно. Вернее, мой рост вытянулся быстрее, чем появились мышцы. Знаете сказку «Гадкий утенок»? В детстве он был уродливым и страшненьким, и никто его не любил, а потом он вырос и стал красивым лебедем среди грязных уток.        Рохан усмехнулся и отошел. — Ну ты загнул. Значит, прекрасный лебедь? Так только идиот про тебя скажет. Какой-то ты неказистый. И прикид как у бандита, такого ночью встретишь, так три ручья сбежит. И… — Я понял, Рохан-сенсей, я знаю и помню, что Вы не упускаете момент посмеяться надо мной! — Хотел бы я посмотреть на детские фотографии, где ты в тринадцать лет выглядишь выше всех в школе.        Джоске отпил немного чая, а мужчина посмотрел на свою кружку, к которой из-за жара было трудно даже прикоснуться. — Это действительно выглядело смешно. Но я очень много ел, поэтому вырос уже в семнадцать лет. — Повезло, что в нужное место откладывается.        Джоске улыбнулся, допивая чай, искоса следя светлыми глазами за мужчиной. Какими бы колючими и острыми ни были углы личности Рохана, как бы он не задевал его, общаться с ним ни о чем было интереснее и приятнее, чем общаться со многими о чем-то. Джоске привык к жесткой манере речи мужчины, которая хлестала едва ли не как кнут. Либо он был мазохистом, либо они и в правду нашли общий язык с первых дней знакомства, которое перетекло в странные отношения, длящиеся почти полтора года. Никому за это время так и не удалось угодить Рохану.        Джоске не вмешивался в личное пространство молодого человека и старался не нарушать границы дозволенного. Несмотря на то, что тот был старше всего на несколько лет, которые можно было пересчитать по пальцем одной руки, паршивое и забавное «сенсей» приелось к Рохану, как клеймо, не имеющее никакого смысла.        После того, как парень допил чай, оставив на кружке мокрый «поцелуй», он с попрощался с Роханом и ушел домой.        Мужчина остался один в пустом доме в компании рисунков и поникнувшим вдохновением. Как бы он ни старался, работать в этот вечер ему уже не удавалось. Впервые он включил на средней громкости запылившееся радио и начал слушать новости, музыкальные передачи с идиотскими хитами и вскоре с раздражением выключил его. Он думал о неожиданной встрече, о том, как почему-то открыл дверь, будучи в ужасном настроении, и закрыл эту же дверь за Джоске почти в шесть часов вечера, ощущая себя намного лучше.