И вместе - невозможно, и врозь - никак.

Pov. Ксения. Два года я считала брак удачным. Ну и что, что к нему подтолкнули родители? Егор ухаживал красиво. Так, как мне нравилось, не навязываясь и не сосредотачивая мою жизнь на отношениях с ним. Сейчас я думаю, что принимала его равнодушие за такт и сдержанность, но тогда мне нравилось, что мы встречались не каждый день, не проводили ночи на телефоне, не слали друг другу идиотские сообщения с соплями и нежностями. Он просто предлагал куда-то поехать и, как правило, в выходные, мы проводили вечера вместе. Дорогие рестораны, закрытые мероприятия, сдержанное общение. Он не дарил мне всякую ерунду, а слушал и запоминал то, что мне бы хотелось. Если я плакала из-за того, что утопила телефон в ванной, мне тут же покупалась самая последняя модель, если я говорила, что вышла новая книга любимого писателя, но в продажу еще не поступила, то получала ее буквально на следующий день. Неужели это все был холодный расчет? В зале суда муж бросил фразу: «Развестись с тобой оказалось выгоднее, чем жениться». И это не в сердцах брошенная фраза, это было сказано с такой самодовольной ухмылочкой, что захотелось расцарапать ему рожу. Когда одна из давних подруг узнала, что мы разводимся и что я осталась без гроша, то спросила: – Ксюха, Боже, что ты такого ему сделала? А фишка в том, что я ничего не сделала. Ни-че-го. Теперь кажется, что все мое преступление лишь в том, что я была в жизни Егора Булаткина. – Ты прости меня, Ксюшечка, – вздыхает свекр. Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность. В дорогом ресторане с белоснежными салфеточками и занавесками мне неуютно, хочется как можно скорее отсюда сбежать. Все вокруг напоминает о прошлой жизни, которая закрыта для меня навсегда. – Зря я, наверное, так на Егора давил, – вздыхает Николай Борисович. – Он всегда терпеть не мог, когда я ему приказываю, а тут… да ты же сама все понимаешь, девочка моя. Тебе папа говорил то же, что и я Егору. Киваю, а сама вспоминаю разговоры с отцом. О, как он радовался тому, что за мной ухаживает сын Булаткина! Хотя и волновался, приглядывался. «Если этот мажорчик тебя обидит – говори». Для отца я хотя бы не была разменной монетой в бизнесе, чего не скажешь о свекре. Но все это я кручу в голове, а внешне остаюсь спокойной и бесстрастной. – Да… вот так вот. Ну, ты прости, в общем. И Егора прости. Дурак он. Неплохой, но дурак. Да что там – я его таким и воспитывал, вот и пожинаю плоды… – При всем моем уважении, – перебиваю его, – вы ничего не пожинаете. Ваш сын по-прежнему ваш, он жив, здоров, богат, теперь наконец-то счастлив. А еще у вас есть внучка, которую у вас не отнимали. Давайте лучше о Даше поговорим. Вы можете заставить Егора допустить меня до встреч с дочерью? Глазки бегают. Стыдно. – Я, конечно, Ксюшечка, попробую, но сама ведь знаешь, упертый дурак, не слушает! – Это моя дочь. Я ее родила, я ее пять лет воспитывала, черт возьми, я ее не видела пять месяцев! Не выдерживаю и бью кулаком по столу, отчего официант, проходящий мимо, с опаской на меня косится. – Да я же понимаю, деточка ты моя, ну, не могу я его уговорить! – Наймите мне юриста. Пусть подаст иск, пусть делает хоть что-то! Что толку от вашего «прости, Ксюшечка»?! – Милая моя, ну не могу же я… в суд, да против сына… Я устало закрываю глаза. В суд он против сына не может. А мне теперь что делать? – Уходите, пожалуйста. Не хочу вас больше видеть. – Ксюшеч… – Я больше не Ксюшечка, Николай Борисович, меня Ксения зовут. – Ксю… Ксения, погоди. Вот, возьми, пожалуйста. Я тебе тут квартиру снял… на первое время и вот… Я замираю, глядя на папку с договором, ключами и приметным белоснежным конвертом. Ярость накатывает волнами, то стихая, то подталкивая бросить эту папку в лицо свекру. – Возьми, пожалуйста, ну что ты делать-то будешь? На первое время… пока на работу не устроишься. От мысли о том, чтобы взять хоть копейку от Булаткиных начинает тошнить, но вместе с этим в голову приходит безумная, нереализуемая, но будоражащая идея. – Хорошо, – медленно произношу, восстанавливая дыхание, – спасибо. – Я попробую поговорить с Егором, – вслед мне говорит Николай Борисович. Мне уже плевать, я пыталась сделать это миллион раз, я умоляла, просила, кричала. Вряд ли у свекра получится убедительнее. Правда в том, что ненависть разъедает Егора изнутри, из-за нее отказывает разум, а души там, похоже, и не было. Он скорее отрежет себе руку, чем этой рукой откроет мне дверь к дочери. Когда-то, в девятнацать, я мечтала о том, как в белом платье буду кружиться в вальсе с любимым мужчиной. Когда мне было двадцать, я мечтала, что мой любимый мужчина станет хоть немного теплее. Когда мне было двадцать один, я уже не мечтала о любимом, но все еще верила, что разводятся дураки, а за брак стоит бороться. Теперь я выросла и уже не мечтаю. А бороться собираюсь не за брак, а за единственное хорошее, что сделал в своей жизни бывший муж. За моего ребенка. Его ненависть обрушилась на меня как цунами. К началу бракоразводного процесса я, конечно, уже не верила в красивую сказку о дружной семье и не ждала от Егора ни супружеской верности, ни мужниной заботы. Но все еще жила в мире иллюзий, полагая, что раз он любит Дашу, то и смирится с моим присутствием в жизни. Я ни за что бы не подумала, что вызываю у него такие чувства. На самом деле до определенного момента я считала, что не способна испытывать что-то даже отдаленно напоминающее ненависть. Оказалось, жизнь еще не била меня по щекам. Я вообще жила сначала у любящих и богатых родителей, а от них переехала сразу к мужу. Университет пришлось бросить из-за беременности, а потом все как-то не складывалось. Дашкой нужно было заниматься, Дашку нужно было воспитывать, а образование… «ну запишись на курсы какие-нибудь, если тебе скучно» – вот и весь ответ. Сколько было этих курсов? По фотографии, по компьютерной графике, по стилю и гардеробу, по уходу за собой. Я выглядела, как жена с Рублевки, я вела себя, как жена с Рублевки, я научилась тысяче бесполезных вещей, но ни одной которая помогла бы выжить в одиночестве. Ей богу, хоть бы маникюр научилась делать. Мне даже любопытно, насколько сильно совесть мучает свекра, поэтому я иду по адресу в договоре. От подружки пора съезжать, Верка и так терпела весь год, что мы разводились. Пережила десяток моих истерик, депрессию, вытащила меня, привела в порядок, заставила бороться, не взяла ни копейки, а я смогла отдать ей хорошо если пятую часть, продав единственное, что осталось со мной – гребаное обручальное кольцо Булаткина. Он так меня ненавидит, что, оставив без гроша, не смог пересилить себя и забрать свое кольцо. Даже забавно. От Верки пора съезжать и точка. Несправедливо втягивать ее в войну с Егором, а от войны мне теперь никуда не уйти. Я испробовала все способы вернуть Дашку, я часами стояла у ворот, как голодная собака, пытаясь поймать хоть минуту и поговорить о дочери, ездила в места, где Дашка с Егором бывали, звонила, писала, умоляла, взывала к голосу разума. Вариантов почти не осталось. Да… квартира впечатляет. Это однокомнатная двухуровневая студия в самом центре, в одном из домов с архитектурной ценностью. Такие сдают за бешеные деньги, в основном туристам и посуточно. Рядом какое-то не то консульство, не то посольство, через дорогу – особняк дипломата. Я брожу по дорогому паркету и пытаюсь успокоить нервы. В конверте деньги. Много денег, несколько тысяч долларов – почему-то наши миллионеры все поголовно таскают с собой валюту. Деньги придется обменять на рубли, а вот что делать с картой… я ведь не могу таскать с собой пакет с деньгами, это слишком опасно. К счастью, в квартире есть компьютер, и ближайший час я трачу на то, чтобы изучить вопрос. Банки отпадают, у Егора в них связей вагон и маленькая тележка, заблокировать мои счета для него не составит труда. А вот электронные деньги… если сделать несколько кошельков, не идентифицировать их и хранить небольшие суммы, все вполне может получиться. Даже если заблокируют один, у меня останутся еще несколько, плюс какое-то количество на личных… а еще можно оставить часть денег Верке и, в случае форс-мажора, зарегистрироваться на каких-нибудь Вебмани и попросить ее перекинуть туда. К счастью, в современном мире наличные уже не так популярны. Теперь, когда план становится более-менее реальным, я размышляю над деталями. Моя главная надежда в том, что Егор беспечен. Для него я – пустышка, жена по расчету, неспособная сдачу посчитать в магазине. А значит, он не ждет от меня решительных действий и не усилил меры безопасности. Я заберу дочь из сада, я всегда делала это, не пользуясь услугами водителей. Конечно, сейчас у Даши есть няня, а домой ее отвозят на машине, но если приду немного раньше и скормлю воспитателям какую-нибудь байку… всем плевать, я – мать, я пять лет водила ее в садик, вряд ли хоть кто-то озаботится моим появлением. А потом мы сядем в автобус, который увезет нас далеко-далеко. И пусть я буду мучиться чувством вины за то, что лишаю дочь отца, она будет рядом со мной, она не станет расти рядом с чудовищем, который легко и просто вычеркнул из жизни меня. Одна проблема: документы. Без свидетельства о рождении мой план рухнет в первые же дни. Быстрый поиск в сети дает обнадеживающий результат. Обратиться за дубликатом свидетельства я могу в том же ЗАГСе, где и получала. И вряд ли вечно занятой Егора об этом узнает. Впервые за много месяцев я чувствую, как тиски, сжимающие сердце, слабнут. Ступать на этот путь страшно, так страшно, что начинает тошнить от одной мысли, чтобы сбежать вместе с Дашкой из-под носа бывшего мужа, но в то же время мне легко и хорошо. Хочется перемен. И я позволяю себе последнюю слабость – беру несколько купюр, тщательно прячу деньги и документы в сейф, а потом гуглю ближайший салон красоты. И это огромный прогресс, потому что в первые месяцы после развода я порой не могла заставить себя причесаться. А сейчас сижу в кресле перед зеркалом и жду мастера. Женщины часто оправдывают козлов, с которыми живут. Конечно, он ушел, ведь я так растолстела после родов. Конечно, он изменил, ведь быт превратил меня в серую мышь. Естественно, ему плевать на мое мнение, ведь я сижу дома с детьми и не развиваюсь. И уж конечно я не смею предъявлять претензии, потому что деньги в дом приносит муж. Меня касалось, пожалуй, в полной мере только последнее. Хотя и это спорно: папа, едва мы сыграли свадьбу, очень помог Егору с бизнесом. Вряд ли он бы входил сейчас во все эти пафосные списки Форбс, если бы не мой отец. Но я выглядела хорошо. Гордилась длинными густыми волосами орехового цвета, полными губами – пределом мечтаний всех инстаграмных бьюти-девиц, причем если им они доставались после курса уколов у дорогущих косметологов, то меня такой красотой наградила природа. Мне нравилась моя внешность, я вкладывалась в уход за собой, я хотела быть идеальной – и мне казалось, что была. Я занималась спортом, читала книги, старалась не пропускать культурные события, чтобы не хлопать глазами, как наивная идиотка с таксой в сто баксов в час, сопровождая мужа на корпоративах и встречах. И вот сейчас сижу и не понимаю, что хочу в себе изменить, но очень хочу! Нет сил больше смотреть на Ксению Булаткину, я хочу новой жизни и новой внешности. – Отрежьте волосы чуть повыше плеч… – прошу у мастера. – Каре. И… и покрасьте! – В какой цвет? – Я не знаю, я… а что сейчас модно? – Омбре очень хвалят. Это такой градиент, плавный переход одного цвета в другой. – Пойдет. Давайте! – А какой цвет вы хотите? Глаза разбегаются от палитры цветов. Я без раздумий тыкаю в самый приглянувшийся – насыщенную глубокую вишню. Он пахнет сладким летом, беззаботными днями, когда я была студенткой и мы всем потоком выбирались на дачу к однокурснице. Там были и вишня, и хрустящие яблоки, и ароматная малина. Там было хорошо и спокойно. – Отличный выбор, – улыбается миловидная девушка, – люблю тех, кто легко решается на эксперименты. Смелость – важное качество. – Вы даже не представляете, насколько, – в ответ вздыхаю я.