Несоразмерный привкус

***

      Продолжая держать на руках бессознательное тело, Глючный прошёл через портал в замок кальмара, оказываясь в том самом месте, откуда недавно ушёл. Его ноша не была такой уж тяжёлой, однако он выглядел малость уставшим и потрёпанным, хотя это, вероятно, вина битвы. Наконец-то доставив хранителя к своим товарищам, можно было бы просто сбросить его на пол, как сделал бы настоящий Разрушитель, наплевав на какое-то там «сострадание», вот только он этого совершенно не хотел делать. Его жёлтые фаланги впились в чужие кости так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут или его накроет волна лагов, отправив в пятиминутную перезагрузку. Только этого не произошло. Его занимали мысли о состоянии скелета, так что о собственной гаптофобии он и думать забыл.       Принц тьмы лениво повернул голову, вяло взглянув на вернувшегося товарища, и отвернулся к окну, словно там происходило что-то интересное. Сон, до этого сидевший на диванчике, на котором, к слову, уже не было ни праха, ни чужой одежды, мигом подскочил и подбежал к чернокостному, начав нервно осматривать друга на наличие каких-либо увечий. Глаза только так бегали с головы до ног, будто он боялся пропустить крохотную трещинку или царапинку. Но, к счастью, таковых не нашёл, и потому облегчённо вздохнул. Аура вернулась в норму, стала такой же светлой и тёплой, как раньше, пускай и с нотками вины. Рука потянулась к чужой груди, однако в последний момент он её отдёрнул, совсем позабыв об «особенности» художника.       — С ним ведь… всё нормально? — осторожно спросил он, поднимая встревоженный взгляд на собеседника, отчего тот почувствовал себя малость напряжённо. — Он же не…       — Не умер, не беспокойся, — просто спит, — спокойно объяснил Глюк, испытующе глядя на молчаливого монстра. — Пришлось с ним повозиться, чтобы он всё-таки выпил свою краску. Ну, а потом я просто его вырубил.       Удивлённая и чуть растерянная улыбка озарила столь светлое личико своей благодарностью и радушием, заставив ауру наполниться большей силой, ведь сейчас в нём было куда больше надежды. Того самого светлого чувства, которое подталкивало на благородные поступки и сулило добро. Правда надолго она не смогла задержаться. Не в этом месте.       — Не подумай, что я тебя осуждаю или наезжаю, но почему ты его не убил? У тебя же была такая прекрасная возможность.       — Скажем так: я просто решил сделать хоть что-то, чем сидеть на жопе ровно и ждать лучшей возможности, которой может и не быть, — безразлично пожал тот плечами, отвечая на разумный вопрос.       Негативный на это недовольно фыркнул, но от окна так и не оторвался. Хранитель светлых чувств, обретший крепкую веру на хороший исход, чуть ли не прыгал от радости, предвкушая, что очень скоро всё вернётся на круги своя. Только это была не уверенность, а простая наивность, даже детская глупость, ведь после такого вряд ли всё будет как раньше. Не для Чернильного уж точно. Или он радовался чему-то иному?              — Пойдём, мы уже всё подготовили, — с теплотой в улыбке сказал он, ступая к нужной двери, намереваясь как можно скорее покинуть коридор, наполненный чужим зловонием. Аура брата осталась такой же сильной и тяжёлой, хоть и немного ослабла из-за него. Как бы тот к нему не относился, но зла он старшему явно не желал. Тем более от собственных эмоций.       Меж дверью в библиотеку и каким-то чуланом расположилась металлическая дверца, никак не вызывавшая приятных эмоций. Она легко открылась, пустив морозный, немного влажный воздух прямо им в лица. Следуя за Позитивным, что уже, по всей видимости, сюда спускался, они начали спускаться по длинной широкой лестнице, что никак не освещалась. Однако вдалеке источалось приятное рыжеватое свечение, которое и служило им ориентиром, пускай и слабым. Вскоре лестница кончилась, и они вышли в более узкое пространство, расстилающееся в обе стороны, погружаясь во тьму. Факелы, висевшие на стенах в качестве единственного источника света, практически не грели, словно были искусственной имитацией. Покуда Глюк внимательно осматривал местность, ибо ни разу здесь не был, его компаньон уже открыл дверь ближайшей камеры и прошёл внутрь.       Внутри было также мрачно, как и снаружи. Высокий потолок, казалось, не имел конца, а вот стены, источавшие зловещий холод и безысходность, будто бы медленно съезжались, делая камеру всё меньше и меньше. Пахло плесенью и чем-то противным, дохлым, как если бы здесь разложилось человеческое тело. Хотя как знать? В угол что-то монотонно капало с потолка, растекаясь небольшой лужицей, а каменный пол совершенно не привлекал желания удобно устроиться. На противоположной от входа стене были лишь кандалы для рук и ног, иной мебели тут и не наблюдалось. Не хватало только душераздирающих криков, размазанной крови и какого-нибудь черепа, чтобы уж точно было ясно, кому принадлежала эта клетка.       Хранитель направился к тем самым настенным наручникам, дожидаясь, когда его товарищ поставит бессознательного художника в вертикальное положение. Покуда тот держал холодное тело за одежду, — он же не дурак хвататься за голые кости, — внутренние ощущения становились странными и даже взволнованными. Он заметил, как трясло чужие руки, что пытались надеть на друга наручники, но либо ключ выпадал из рук, либо тот просто не желал попадать в скважину. Жалкое зрелище. Будь на его месте Мар, то уже сейчас начал бы насмехаться над трусостью брата, однако он испытывал лишь… сочувствие и понимание? Самому было неприятно так поступать с заклятым врагом, что странно, и поэтому он прекрасно понимал чувства Мечты.       С горем пополам они надели на его запястья наручники, вышли из камеры, не забыв ту запереть, и уже поднимались на этаж. Глюк чувствовал интерес к этому месту и некое спокойствие, уют, чего не скажешь о Дриме. Сложно было бы не заметить, как его аура заметно исказилась и начала гаснуть, словно кто-то изнутри её высасывал. Скелета слабо трясло, то ли от страха, то ли от чего другого. Того и гляди в обморок грохнется.       — С тобой всё хорошо? — вдруг заинтересовался чернокостный, смотря в то место, где мог идти скелет. — У тебя ауры практически не осталось, — это нормально?       — Да-да, я в порядке, не тревожься, — виновато усмехнулся голос, звучавший немного наигранно, — просто… устал. Морально устал.       — Ну, как скажешь, — недоверчиво хмыкнул тот, решая не лезть в чужие дела. Только глупец не распознал бы очевидную ложь.       Очень скоро они открыли дверь, и оказались на свободе, где хранителю, вроде бы, немного полегчало. Но ненадолго, ибо там уже ждал брат, чья негативная аура стала в разы больше и сильнее.       — И что дальше? Просто дождёмся пробуждения сонного придурка и попросим извинений? — поинтересовался Ошибка у составителя плана, подняв надбровные дуги в недоумении.       — Ага, — неловко улыбнулся тот, отводя взгляд, — будем надеяться, что на пустую голову до него это дойдёт быстрее.       — Почему-то я не удивлён. Ты же не мог придумать что-то более стоящее, верно? — осуждающе и как-то прискорбно подметил старший, всё никак не желавший к ним поворачиваться, хотя и без того можно было догадаться, что у него сейчас за лицо.              — Агх, я даже спорить с тобой не буду, — тихо и хмуро проронил младший, проходя к дивану и садясь на самый дальний край, скрещивая руки и строя обиженную мордашку. Глючный, при виде этого ребячества, устало вздохнул и присел на противоположный край, ещё не зная, что ожидание станет сравни прикосновениям к голым костям.       Минуло около часа того, как они сидят в полной тишине, в ожидании пробуждения спящей красавицы. Никто не проронил ни слова, словно всем вырвали языки, зато близнецы, посредством своих аур, общались между собой на какие-то, по всей видимости, нехорошие темы. Ощущение распространяющегося гнева и ненависти с одной стороны и ослепляющая надежда с другой конкурировали за право пребывания в столь крохотном мирке. Их столкновение рождало что-то новое и непонятное, но однозначно мерзкое и скользкое, ибо Разрушитель начинал чувствовать тошноту и тревогу. А усугублялось ещё и тем, что в голову начали лезть разные мысли, подкормленные негативной и позитивной аурой. У него там как будто тараканы поселились, бегающие из стороны в сторону, в поисках выхода. Или еды.       — «И долго они так силой мериться будут? Ничего, что я тут тоже сижу или они настолько погрузились в свои дебаты, совсем забыв про меня? Ох, пусть только попробуют затянуть с этим. Уж моей-то злости с лихвой хватит на нас троих», — сердито зыркнул он на соседа по дивану, отчего тот, почувствовав неприятный взгляд, чуть успокоился и уменьшил влияние ауры. Старший, хоть и не сразу, тоже остыл. — «Вот так и решаются все проблемы», — довольно улыбнулся скелет.       Примерно каждые минут пятнадцать-двадцать кто-то ходил в подвал, проверяя заключённого, но возвращался ни с чем. Кошмар каждый раз уходил и приходил с таким лицом, словно его на каторгу в «ШокоТейл» отправили или в «ЛитлТейл» ублажать детишек. Эррор чувствовал себя прекрасно, когда оказывался вдали от двух идиотов, позволяя себе небольшой перерыв от влияния противоположных аур. Он мог бы и дальше сидеть в подвале, не возвращаясь, но почему-то не делал этого. Может, не догадался? Позитив же напротив, — летел вниз на всех порах, постоянно трясясь, что мог опоздать или ещё чего. Впрочем назад приходил уже опустошённый, уставший и опечаленный. Видимо, долгий сон друга неприятно на него давил и заставлял сомневаться в собственном плане.       — «Как-то он побледнел или мне кажется? Зря он так эмоционально выкладывается в каждый спуск. Мне-то всё равно на его здоровье, но что-то не хочется проверять, что будет делать кальмар, если братец загнётся. Думаю, что ничего хорошего. А если он и дальше продолжит себя этим грузить, то вся имеющаяся у нас в арсенале надежда очень быстро выветриться, и вот тогда уже я плюну на всё и уйду, ибо буду непреклонен в том, что делаем мы что-то глупое и бессмысленное», — с толикой беспокойства рассуждал он о ходящем туда-сюда хранителе, выглядевшим малость тревожно.       — Интересно, как он там? Может, уже проснулся, а мы и не знаем? Наверное, мне стоит пойти и проверить, — терялся в мыслях скелетик, то мотая головой, то соглашаясь, будто говорил сам с собой.       — Успокойся, — спокойно выразился Эрр, вставая с дивана, — просто успокойся и сядь. Моя очередь к нему идти.       На жест, расцененный как забота, Мечтатель удивлённо замер и послушно присел, благодарно и тепло тому улыбнувшись, потому как действительно нуждался в отдыхе. Железная дверь неприятно скрипнула, и открыла путь вниз. Осторожно спускаясь по ступеням, что так и норовили треснуть под ногами, Глючный утопал в стоявшей тиши, чуть ли не растекаясь лужицей от полного счастья.       — «Ну наконец-то можно отдохнуть от их голосов и аур. Раздражают прям, не могу. Не удивлён, почему они вечно между собой цапаются, — они совершенно не умеют друг друга слушать!»       Долго ему возмущаться не пришлось, стоило ступить на каменный пол коридора, покрытый некоторым слоем пыли. Свет факелов освещал двери и стены, так что заметить заслонку было несложно. Отодвинув её в сторону Ошибка увидел, что пленник действительно проснулся и разглядывает свои покои. В душе разлилось приятное тепло, кольнув его сознание иголочкой, что заставило отойти от дверцы и вернуться к близнецам, дабы сообщить чудесную новость.       — Так он очухался? Да неужели, и года не прошло, — закатив нефритовый глаз, хитро сощуренный, Негатив облокотился спиной о стену.       — Кто будет с ним говорить? Может, ты? — спросил Глюк, уже зная ответ.       — Ну, да. Всё же у меня больше шансов до него достучаться, — мы же друзья.       — В таком случае будь осторожен: твоё чудесное красноречие может и жизни его лишить, — издевательски вымолвил старший, ухмыльнувшись, — ах, да, ещё про свою излюбленную «надежду» не забудь, а то точно не станет слушать       Младший слова проигнорировал и скрылся за дверью, оставляя скелетов наедине. Настала напряжённая тишина, в которой чернокостный чувствовал себя малость не комфортно. Кальмарчик, чьи щупальца нервно извивались, выглядел озлобленным и одновременно холодным. Вспомнив об их странном поведении после своего возвращения он решил об этом узнать. Всё равно же делать нечего.              — И что вы опять не поделили? — подойдя вопросил он, остановившись напротив с интересом во взгляде.       — А сам-то как думаешь? — раздражённо вякнул кальмар, нахмурившись. — Мой братец конченный лживый лицемер, — за это я его и ненавижу.       — Лицемер? Ты о чём? — с недоумением вопросил тот.       — За его слащавой физиономией принца скрывается эгоистичная, лживая, чёрствая натура. Этого урода кроме собственных проблем ничьи другие не волнуют. Он лишь делает вид, что весь из себя такой правильный, а на деле всего лишь кусок дерьма.       — Извини, я практически не знаю Дрима, но мне кажется, что ты раздуваешь из мухи слона, — взглянул на него Эрр с толикой сомнения. — В каком месте ты увидел в нём лицемера?       — Он всегда таким был и остаётся, тут и искать ничего не надо, — закатил свой единственный глаз Мар, с отвращением поглядывая в сторону. — Притворяясь добрым и милым, строя из себя святого, тем самым оправдывая все грехи и недобрые умыслы, он слывёт героем, который даже злиться толком не умеет. Выставляя себя жертвой чужих рук, он становится чуть ли не справедливым и чутким до других, покуда я прячусь в тени труса и злодея. Всё что он может, так это показывать всем свою самоуверенность и хвастаться, хотя на деле трус и размазня ещё та.       Негатив говорил без остановки, словно разговоры о младшем были самой излюбленной темой. По его тону можно было заметить, что говорит он всё с непоколебимой уверенностью, а она чревата обычным недопониманием. Возможно, он сам себя убеждает в том, что его брат та ещё заноза в заднице, но, быть может, дело не только в Дриме?       — Слушай, я, конечно, не спец в братских отношениях, но, по-моему, ты просто зациклен на его недостатках, — как предположение выдвинул Ошибка. — Но Найт, — они есть у всех и ты — не исключение. Какой смысл его в чём-то обвинять, когда ты сам не идеален? И ты уверен, что это в тебе говорит обида на брата, а не ненависть к себе? Может, это твои недостатки?       — Ты мне что, указывать вздумал? — высокомерно смерил его хищным взглядом осьминог, так как вышесказанное расценил как попытку Глючного его контролировать.       — Ага, делать же мне нечего, — закатил тот глаза, поражаясь чужой зацикленности на словах. — Я дам тебе один… приятельский совет. Вместо того чтобы воевать друг с другом не пойми из-за чего, просто сядьте и разберитесь в ситуации. Между вами могло просто возникнуть недопонимание, а вы сразу за оружие взялись.       — Какой-то ты мягкий стал, Разрушитель, — недовольно хмыкнул он, — никак влияние моего братца и хранителя миров. Завязывал бы ты с этим.       — Со здравым смыслом? Ну уж нет, — это вещь полезная, так что советую и тебе ей обзавестись.       — Я не просил твоих тупых советов.       — А зачем тогда душу изливал? — задал вполне логичный вопрос чернокостный. — Вот и иди на хуй.       Разговор вышел весьма странный и бессмысленный, благо подвальная дверь скоро открылась и им не пришлось ждать в неловкой тишине. Позитивный, покинув мрачную атмосферу, вышел какой-то помятый и грустный, даже уставший. Снова, но более серьёзно. Походка стала куда медленней и казалось, что ещё немного и он ляжет прям на пол. Шафрановые глаза, долго хватавшиеся за проблеск лучика надежды, заметно потускнели.       — Давай, скажи, что тебе удалось, — обратился Эррор к нему, надеясь получить хоть одну хорошую новость.       — Мне жаль, но он не ответил, — будто бы виновато изрёк тот, опустив голову и спрятав взгляд, — только говорил какие-то странные вещи.       — Почему-то я не удивлён, — раздражённо вымолвил Кошмар, закатив глаз, — от тебя никакого проку. Лучше я с ним поговорю, — уж у меня получится его разговорить.       — Нет, пойду я, а то ты по случайности его прикончишь, — намекнул скелет, покидая ненавистного собеседника, ступая к железной двери. — Не поубивайте тут друг друга.       После этих слов он скрылся за дверью, тихо спускаясь по темноте, следуя свету вдали. Под ногами хрустнула пара ступенек, заставив напрячься, но представив себе мрачного принца, который может на них навернуться и растечься лужей, тревога сменилась злорадством.       — «Какие же они всё-таки проблемные. Найтмер брата ненавидит за придуманный в собственной голове образ, а тот даже не в курсе, что не соответствует ему. Зачем я вообще в это влез? Пусть сами свои конфликты решают, не дети уже, в конце-то концов», — с раздражением подумал он, закатив глаза. — «И что я тут забыл? Если Дрим не смог до него достучаться, то как мне это сделать? Разве станет он прислушиваться к врагу? Нет, скорее пошлёт и забудет. Я бы также поступил».       Он практически отчаялся, когда подошёл к камере. Желания зайти, дабы лицезреть истинное лицо заклятого врага, становилось всё меньше и меньше. Возможно, в нём говорило сомнение в правильности данного действия или страх того, что к прошлому уже будет не вернуться. Или что-то ещё? Хотя, он мог просто не хотеть разочароваться в том, кого всей душой ненавидел столько лет за то, что у них разные мнения об одних и тех же вещах. Но делать что-то всё равно надо, не стоять же под дверью всю оставшуюся жизнь?       Взяв связку ключей и отперев замок, он зашёл внутрь, сразу бросая взгляд на заключённого. Тот, неподвижно стоявший без какого-либо намёка на жизнь, сверлил дыру в полу своим пустым взглядом белых точек, словно выцветших цветов. Радужки источали мёртвый холод и полное безразличие к ситуации, что невероятно пугало и завораживало одновременно. Ошибка остолбенел, совершенно не зная как реагировать и вести себя, ведь не каждый же день видит бездушное существо.       — «Это и есть настоящий защитник и хранитель АВ? Никогда бы не подумал, что у него может не быть души. Выглядит жутко, особенно эти белые пятна в глазницах, у которых даже цвета нет. Теперь понятно, почему он так красками дорожит и почему никогда не показывался без них, но не объясняет, почему выбросил жёлтую. Никто бы не смог принять себя таким, и я тоже. Порой в мою голову забирались мысли, что лучше бы было вообще ничего не чувствовать, но глядя на него и на то, как это выглядит, теперь жалею, что вообще думал о таком», — с каким-то сожалением и тоской посмотрел он на бездушного, явно тому сочувствуя.       — Ну что, как тебе то, что ты видишь? — без единой эмоции вымолвил тот, поднимая голову, прожигая своим ледяным взглядом. — Как тебе настоящий я?       — Я в психологи тебе не нанимался, так что с принятием самого себя ты уж как-то сам разбирайся, окей? Лучше потрудись-ка объяснить, что за чертовщину ты устроил.       — Зачем тебе это? Зачем притворяешься, что беспокоишься, что тебе не плевать? — равнодушно изрёк художник. — Не надо врать, не себе уж точно. Тебе, как и всем прочим, глубоко посрать на меня и мои проблемы, так что уйди и оставь меня в покое.       — «Нет, так дело не пойдёт. Такими темпами мы, разве что, поссоримся. Надо сменить обстановку».       Нисколько не обращая на сказанные заключённым слова, скелет подошёл ближе и стал открывать наручники, высвобождая того, кто такого точно не ожидал. Когда оковы упали, звонко коснувшись пола, он, потирая отёкшие запястья, тупо смотрел на спасителя, ожидая его дальнейших действий. Были бы эмоции, то он бы, скорее всего, очень удивился такому повороту событий. Ну, а пока мог только ждать.       — Влей в себя какие-нибудь эмоции и следуй за мной, — бросил Разрушитель, открыв портал и уйдя прочь, заботливо оставив того наедине с красками.       Взяв из своего арсенала имеющиеся флаконы, он поочерёдно делал несколько глотков или просто капал себе на язык разные краски. Через минуту глаза вновь засияли яркими цветами жизни, а тепло распространилось по телу, оживая бездушную оболочку. Теперь он мог злиться, изумляться, испытывать стыд, сожаление, страх и отвращение. Но не счастье. Решив, что и без этой краски прекрасно справится, он зашёл в портал, что после закрылся, опустошив камеру.

***

      Выйдя из портала, что вот-вот бы закрылся, хранитель ступил на твёрдую землю иного мира, где ожидал оказаться меньше всего. Чёрная «дыра» в пространстве издала скрипучий звук и испарилась, открывая вид на прекрасный пейзаж. Тёмно-синее, а местами как смоль тёмное небо было усеяно мириадами звёзд, ярко светившихся в постоянной ночи. Вдалеке пролетело нечто, мельком напоминающее комету, однако свой «хвост» оставило ненадолго. Сделав шаг по направлению к этой красе, скелет неожиданно замер, тупо смотря в одну точку с каким-то удивлённо-задумчивым взглядом.       Это место, в каком бы состоянии он сюда не приходил, всегда придавало уверенности, вдохновляло на правильные мысли или подкидывало идею для будущей картины. Здесь всегда было как-то тихо и спокойно, пускай монстры и появлялись периодически, зато никто не отвлекал тебя от мыслей. Правда теперь, осознавая, что ныне живая и прекрасная вселенная стала одной из мёртвых, начала грызть совесть. Или он просто переборщил с голубым цветом. В любом случае ощущения были не из приятных. Внезапно напавшее чувство вины и горького сожаления, а также капелька стыда заставили его сделать ещё один шаг, дабы заглянуть в самую тьму глубочайшей и бескрайней бездны.       Она как магнит звала его в свои лицемерные объятия, вот только чьи-то синие нити, крепко примотавшие руки к телу ничего не подозревающей жертвы, потянули в противоположную сторону, небрежно усаживая художника на траву. Стоило костлявой заднице коснуться земли, как плен тут же распался, а нити в мгновение исчезли, не оставив и следа. Недоумевая от такой странной заботы, белокостный немного отодвинулся в сторону, для пущей безопасности, продолжая испытующе глазеть на невинного скелета, что, запрокинув голову, смотрел на звёзды.       — Не смотри так: ты стоял у самого края, и мы оба знаем, чем бы всё кончилось, — довольно тихо и спокойно вымолвил Глюче, сделав лёгкий намёк на катастрофичный финал для хранителя.       — Ой, вот только не надо твоей ёбаной «заботы», — скривился тот, повернув голову влево, цепляя взглядом малахитовых радужек клочок голой земли, — мы оба знаем, что тебе плевать. Незачем проявлять фальшивое сострадание.       — Тут ты прав, но меня терзают кое-какие вопросы. Посему уж прости, но я буду оберегать твою непутёвую задницу, пока не получу ответов, ибо твои останки мне вряд ли ответят.       — Какие ещё вопросы? — недоуменно отозвался скелет, подозрительно глядя на собеседника. — Хочешь о моих слабостях узнать? Не выйдет! Я не настолько глуп, чтобы делиться своими тайнами. Зная тебя, ты наверняка ими воспользуешься.       — Да сдались мне твои слабости, я тя умоляю, — закатив глаза, с усталью и небольшим раздражением процедил чернокостный, — меня не это интересует.       — И что же? Приведи хоть один пример.       — Ну не знаю, может… какого чёрта у тебя нет души? — чуть ли не вскрикнул от возмущения и непонимания Разрушитель, эмоционально размахивая руками. — Это вообще возможно?       — Ну, как видишь, — я живой, так что твой вопрос теряет всякую значимость.       — А как так вышло-то? — всё никак не унимался скелет, пытаясь докопаться до сути. — Хочешь сказать, что ты таким родился? Или что-то произошло, после чего пропала душа? Кто-то её отнял? Так разве бывает?       — Может, заткнешься наконец? — недобро зыркнул рубиновыми глазками художник, вновь отворачивая голову. — Я не обязан ничего тебе говорить.       — Я вот не пойму: чего ты так ссыкуешь? — склонив голову, с любопытством пробормотал Эрр. — Это настолько страшная тайна, что о ней никто знать не должен? Она как-то изменит к тебе моё отношение? Да чёрт возьми, Инк! Половина миров кануло в лету, часть из них осталась без жизни, мы сейчас сидим на каком-то чёртовом островке мёртвой АВ и копаемся в твоём прошлом, а ты боишься моего осуждения? Моего? Час от часу не легче, да никто не узнает, если для тебя так важно сохранить это в тайне.       Но его просто грубо проигнорировали, прокомментировав данное слово неприятным вздохом, словно его тут силой держали. Не получив ответа на один из вполне очевидных и немаловажных вопросов, Ошибка недовольно закатил глаза и отвернулся в противоположную сторону, сжимая накопившееся раздражение в кулаки. Он его неимоверно бесил, покрытый тайнами и мерзкими нотками лицемерия, что присуще многим из тех, кого скелет знает. И чего он на честность надеялся?       — Я не знаю, — спустя пару минут полной тишины произнёс белокостный, загадочно смотря вдаль.       — Что, прости? — удивлённо переспросил тот, уже не надеясь на нормальный разговор.       — Говорю, что не знаю, как так вышло, — разочарованно произнёс творец, протяжно вздохнув, поднимая небесно-голубые глаза к звёздам, натягивая вымученную и слабую улыбку. — Первым воспоминанием было как я просыпаюсь в каком-то непонятном месте, сильно напоминающем твою пустоту, — и уже бездушным. Точнее, тогда я даже не знал о её существовании. Долго бродил по этому миру, пытаясь отыскать кого-то ещё или найти источник хотя бы единого звука, попутно пытаясь понять самого себя: где я и кто, как сюда попал, но так никого и не встретил. Какое-то время пришлось уживаться в одиночестве, пока один из Создателей не решил «пролить свет» на мой пустой дом. Жёлтая краска капнула мне на голову, и впервые моё тело ощутило не привычный холод и пустоту, а настоящее тепло и жизнь, — его глаза загорелись бы канареечным светом, если бы не отсутствие краски, так что и улыбка показалась неестественной.       — Это было так прекрасно. Правда краска надолго не задерживалась и очень быстро выветривалась, так что я приловчился её сохранять и позже использовать, когда не будет новой партии. Потом начал рисовать, создал себе одежду и кисть, спрятал краску по флаконам и открыл свой первый портал. До сих пор помню своё удивление, — слабо усмехнувшись с горечью по малым радостям из прошлого, он продолжил: — Я побывал во стольких мирах, видел и добро, и зло, монстров и людей. Они все были такими разными и интересными, что невольно начал следить за их жизнью. Вот только спустя какое-то время начал понимать, что они не такие, как я, — у всех была душа, кроме меня. Не знаю, может, я почувствовал обиду или зависть, но после этого случая и решил стать хранителем. Потому что таким меня никто не примет, а куковать свой век в одиночестве совершенно не хотелось. Стать всеобщим любимчиком и «героем» звучало просто прекрасно, ведь на изъяны «спасителя» никто не обратит внимания, если и дальше пить краску. Ну, а дальше ты сам знаешь.       Закончив свой весьма длинный рассказ, Чернильный тихо вздохнул, опуская голову, будто чувствуя себя виноватым за что-то. Собеседник, внимательно слушавший чужую историю, замер с широко раскрытыми глазами, пытаясь уложить в голове то, что услышал. Повернув голову вправо, смотря себе под ноги, он несколько раз моргал, рассматривая еле-заметные торчащие нити на красном свитере.       — «Вот это да… Никогда бы не подумал, что у радужного придурка такое тяжёлое прошлое. Ахренеть. Мне и в голову не приходило, что отсутствие души может быть таким ужасным. Это ведь, по сути, неуязвимость и независимость от собственных эмоций. Тут радоваться нужно, а он жалуется. Хотя… я ничем не лучше. Глупо предполагал, что у героев просто не может быть проблем и недостатков, а на деле оказалось куда хуже. И ведь ни разу не задумывался о его жизни и том, что его побудило стать таким. Принимал как должное чужой статус и думал только о себе. Мне его как-то жалко, чем он такое заслужил?» — непривычно для себя ощутил он что-то странное, новое. — Извини, не думал, что всё так плохо. Прозвучит, конечно, странно, но я тебя понимаю.       — Понимаешь? Не неси ерунды! — чутка озлобленно и с возмущением воскликнул тот. — У тебя есть душа, так что ты априори меня не поймёшь.       — Причём тут душа? Я об эмоциях говорю.       — И? Ты-то в любом случае можешь чувствовать, а мне приходится довольствоваться какой-то химией, которая только и может, что заканчиваться.       — Да, могу, но в отличие от тебя я не так с собой искренен, — сквозь зубы процедил Глюче, вздыхая и отводя взгляд, — потому что большую часть своих эмоций скрываю от всех, даже от себя.       — Что? — изумлённо проронил Инк, застыв с апельсиновыми вопросами в глазницах. — В каком смысле скрываешь?       — А что такое? Думал, что я всегда такой злой и бросаюсь на каждого встречного? Что всех ненавижу и не могу чувствовать ничего другого? — вскинул тот надбровные дуги, усмехаясь. — Наивный. Просто для меня всё, что не касается злобы и ненависти, — слабость, именно поэтому я и подавляю все остальные эмоции. Стыд, испуг, радость, сожаление, — всё это мне чуждо, потому что никогда, даже наедине с собой, я не позволял этому выйти наружу, ибо кем после этого стану? Слабаком, которым можно манипулировать. Не выражая большую часть эмоций, а просто их скрывая, мне сложно понимать как собственные чувства, так и чувства других. Потому что привык жить только двумя ощущениями, и из-за этого никогда не задумывался о том, для чего и почему ты так яро пытаешься сохранить мир и предлагаешь мне не враждовать. Уверен, ты никогда ещё не видел меня таким спокойным.       — И что? — как ни в чём не бывало ляпнул скелет, чей взгляд чуть побледневших глаз источал холод. — Ты думаешь, что этим можешь сравнивать нас? Что ты, такой весь скрытный, меня понимаешь? Понимаешь бездушного? Понимаешь того, кто в принципе не способен самостоятельно что-то чувствовать? Никогда не слышал подобной чепухи. Что ты, имеющий душу, можешь вообще знать?       Ошибка совершенно не ожидал, что сможет его задеть. Решив рассказать о своей проблеме, он лишь надеялся, что собеседнику станет немного легче от понимания, что он такой не один. Хоть и с душой, но его понимают, действительно понимают. Однако художник, по всей видимости, слишком уж зациклился на своём бездушии, так что не верит ни единому слову. Или только притворяется? В любом случае это было обидно.       — Действительно, кто я такой, чтобы понимать его чувства? Если у меня есть душа, значит у меня автоматически не существует проблем с выражением собственных чувств, ахуеть, — пробубнел себе под нос чернокостный, покачав головой.       Ошеломлённый взгляд ходил по небу из стороны в сторону, переваривая новую информацию. Собеседник же продолжал сидеть молча, смотря куда-то вдаль, словно ничего такого и не сказал. Впрочем, получив ответ на один из вопросов, скелет решил попытать счастья и на других.       — И всё же, почему ты решил уничтожить миры? Ты ведь их всегда так рьяно защищал и отбивал у меня, вечно твердя, что они все имеют право на жизнь. А потом просто решил стереть их с лица земли, — с удивлением выразился он, вскинув надбровные дуги. — Только не говори, что это месть Создателям: уж такое сразу в глаза бросается.       — Я правда их ненавижу, пускай и не всех, но ты прав: не это заставило меня стать… чудовищем, — уже спокойнее произнёс тот, вздыхая. Видимо отошёл.       — А что тогда?       — Не могу сказать, — отмахнувшись, не желая продолжать болезненную тему, он дополнил: — это прозвучит странно, да и ты всё равно мне не поверишь.       — Попробуй, — пожал плечами чернокостный, оставаясь вполне спокойным. Вряд ли его что-то способно удивить больше.       — Не будешь смеяться? — серьёзно произнёс Чернила, внимательно смотря на скелета.       — Обещаю, — кивнул тот, приготовившись слушать. Он ожидал услышать любую чушь, самую глупую и отбитую, на какую только способен художник, только вот услышал совершенно иное. Неуверенно вздохнув, взглядом бегая от одной травинки к другой, собеседник тихо изрёк:       — Я просто… хотел умереть.       Повисло неловкое молчание. Отведя взгляд в сторону небольшого булыжника, покрытого низким островком мха, творец задумчиво его осматривал, изредка поглядывая на монстра, ожидая хоть какого-то звука. Медленно повернув голову, Эррор посмотрел на него с недоумением и широко раскрытыми глазницами, будто ждал, когда тот сведёт всё к шутке. Но этого, почему-то, не происходило.       — П-подожди, но ты же бессмертный, разве нет? — вспомнил скелет, чей голос случайно вздрогнул, открывая вполне взволнованную душу, хотя по его лицу этого не было видно.       — Да, бессмертен, но даже у Кощея нашлась слабость в конце иглы. Все эти годы я пытался отыскать свою, — ну, знаешь, на всякий случай, чтобы быть готовым ко всему, — но безуспешно. Единственное, что обнаружил, так это болезненные ощущения в груди, как если бы там была душа, от разрушения абсолютно любой АВ. И вот тогда мне пришло в голову: а что, если уничтожить все миры? Умру ли я? — он говорил всё с такой надеждой, что звучало немного жутковато. — Знаю, это очень эгоистично, ведь из-за меня умрут все, но по-другому было никак. Уж лучше никого не останется, чем все будут вверять свою жизнь в руки лживого, насквозь прогнившего лицемерием героя.       — Звучит, конечно, не очень убедительно, — чуть нахмурился Глюк склонив голову, — но ты не думал о том, чтобы просто оставить свой «пост»? В конце концов ты ж не один.       — Блу ещё ребёнок, чтобы быть надеждой этой мультивселенной, а Дрим… У него и своих проблем по горло, каким бы эгоистом я не был, но взваливать всё на одного точно не стал бы.       — Ну хорошо, будь по-твоему, — быстро согласился тот, решив не спорить о том, как глупо это звучало, — тогда нафига ты меня убить-то пытался?       — Поначалу я думал о тебе, как об источнике своих проблем, так что действительно пришёл ради того, чтобы убить, — честно признал художник, виновато улыбнувшись, — но…       — Но в последний момент струсил, поняв, что не сможешь лишить кого-то жизни и сказал первое, что пришло в голову, совершенно не думая о последствиях, — догадливо и хитро улыбнулся Ошибка.       — Да, — неловко усмехнулся Инк, отводя взгляд, — струсил… Я даже как-то не задумывался о том, что сказать. Просто что-то ляпнул, и продолжил говорить, будто уже знал о своём плане, о каждом шаге. Видимо, вышло очень убедительно, раз уж ты с таким недоверием на меня смотрел, — расплылся он в лёгкой, но печальной улыбке, — Потом, когда с разрушением миров ничего не вышло, вернулся к первому плану по твоему убийству. Со стороны, наверное, выглядело всё так, словно я и сам не ведал, что творил, выглядел потерянным и ни в чём не уверенным, но так оно и было. Я и вправду не знал, что делать.       — Ты слишком безответственно подошёл к этому делу, вот ничего и не вышло, — заявил Глюк, хмуро смотря на того, кто прятал стыдливый взгляд пурпурных радужек. — А нападение на банду тёмного принца входило в твой план?       — Нет, это была случайность, эмоциональный импульс, хоть это и не оправдывает меня. Не знаю, как так получилось, но мне правда жаль. Какими бы плохими они не были, но явно такого не заслужили. Как и все те, кто погиб из-за меня.       — Должно быть, тебя сейчас совесть мучает? — предположил тот, вскидывая надбровную дугу, с интересом изучая чужое лицо. — Как-никак ты хранитель, и такое дерьмо точно должно по самооценке ударить.       — Хоть и без души, но я могу такое ощущать, что весьма печально, — невесело изрёк Чернильный, поглаживая себя по рукам. — Скверное чувство.       — Надеюсь, ты, когда придумал столь гениальный план, подумал и о том, что делать, если ничего не выйдет, так? Ведь кто знает: может, ты бы выжил или миры бы вновь воскресли?       — Думал. Я бы снова и снова пытался это сделать, пока бы не вышло, либо сразу бы сдался и вернулся к привычной жизни, забыв этот день как страшный сон, пускай и не способен их видеть в принципе, — до боли знакомо ответил художник, переводя свой пурпурный взгляд на собеседника. Яркие радужки светлого перевёрнутого треугольника и ромба выглядели печальными, сливаясь с голубоватым оттенком.       — Как же я мог позабыть об этих словах? — вспомнил Эрр, горько усмехнувшись, осознавая, что ещё тогда мог узнать правду. — До чего же это оказалось двусмысленным…       — Наплевав на чужие жизни и судьбы, я бы лишил всех счастья, и то не факт, что посмертно. А если бы не вышло, что ж, пришлось бы жить с этим грузом до скончания времён, — грешно признался хранитель, испытывая явное отвращение к самому себе.       — Хорошо. Ты, как и полагается любому герою с синдромом спасателя, решил, что дело в тебе и, если вдруг ты помрёшь, то всем от этого станет лучше. И совершенно позабыл, что после твоей «помощи» никого не останется, — великодушно напомнил тот, широко улыбаясь, — окей, ты молодец. Но скажи мне одну вещь: нахуя? Нахуя ты себя-то убить пытаешься? Зачем? Не ты ли часом говорил, что всегда мечтал о таком статусе, хотел, чтобы все тебя знали и помнили? И какого хера ты не прыгаешь от радости, раз твоя мечта сбылась?       — Эррор, у меня нет души, а бездушные априори не могут быть счастливыми, — раздражённо произнёс художник, вначале хмурясь от понимания этого факта, и после печально вздыхая, отводя взгляд голубых глаз.       — Да чего ты к душе этой прикопался? — возмущённый тон прозвучал гулко, испуская небольшие помехи. — У тебя есть краски. Разве нельзя просто пить жёлтую и чувствовать себя лучше всех?       — Это не так работает, — холодно проронил тот, оборвав собеседника на полуслове. — Краски — это всего лишь плацебо, иллюзия, самовнушение. С их помощью я, разве что, смогу ощутить треть от того, что испытываешь ты, понимаешь? Это даже не половина! От этих красок толку ноль, к тому же они имеют свойство заканчиваться в самый неподходящий момент. Они неполноценные. И я тоже неполноценный. Так как ты прикажешь мне чему-то радоваться, если даже эта эмоция такая же фальшивая, как и моя грёбанная жизнь? — мучительно выкрикнул он, словно пытался докричаться до Создателей, оголяя неимение чувств. — Без души я никогда этого не пойму.       — Слушай, если бы у меня или Найтмера была возможность что-то чувствовать с помощью красок, то знай, мы бы избавились ото всех, кроме чёрной и красной. Знаешь почему? Потому что остальные эмоции для нас значат быть бесхребетным, покорным и слабым, — чётко проговаривая каждое слово вполне серьёзным голосом, тот продолжил: — Любой другой бы принимал одну лишь радость, потому что всем нам её, порой, не достаёт. Любой, принимая эти капли, делал бы что-то по совести, по правилам, по каким-то общепринятым установкам, но не ты. Ты пользуешься красками так, как сам считаешь нужным. Не принимаешь грусть только в навязанные обществом моменты, а ещё и сам куда-то добавляешь, в качестве основы под другую, чтобы было что ощутить после. И благодаря этим краскам ты уникален. Можно сказать, что в них заключена твоя душа. Поэтому хватить нести чушь, пока я тебе рожу не сломал.       Малость ошарашенный таким рассуждением того, кто чаще всего не имеет склонности к глубоким размышлениям, Чернильный, хлопая рыжими глазами в виде вопросительного знака и звезды молча сидел, будто парализованный. Не услышав внятного ответа на свою речь, чернокостный тихо вздохнул и отвёл взгляд, предпочитая смотреть на звёзды, нежели чью-то тупую физиономию. Немного погодя, молчаливый и запутавшийся в себе творец неуверенно подал голос:       — Правда?       — Что именно? Что ебало разукрашу? — не поворачивая головы уточнил тот, усмехнувшись.       — Нет. Что краски и есть моя душа. Что я могу чувствовать, даже не имея физической оболочки того, что наделяет жизнью, — внимательно посмотрел на него скелет с надеждой в глазах.       — Я в этом уверен, — равнодушно пожав плечами, склонил голову Глюче, наблюдая как маленькая звезда оторвалась от чёрного небосвода и стремительно летела вниз. И ещё одна. — Во всяком случае, чем уничтожать весь мир из-за ненависти к себе, лучше попробуй полюбить то, что есть. Всё равно ведь ничего не теряешь. А лучше бы порадовался, что твои мечты исполнились, — не каждому в таком везёт.       — Я постараюсь, — слабо улыбнулся хранитель, кажется догадавшись, о ком шла речь. — А… у тебя что за история?       — Хочешь знать, как я докатился до такой жизни? — криво усмехнувшись, скелет всё же повернул к нему голову, ожидая последующего смешка и извинений за столь дурацкую шутку, но встретился с заинтересованными топазно-манговыми глазами, часто меняющих свою форму. Моргнув и быстро уведя взор на небо, скелет чудом не завис, засмотревшись в эти удивительные радужки. — Раз уж мы тут тайнами делимся, то почему бы и нет? Появился я в пустоте, как и ты, совершенно не понимая где нахожусь. Только в отличие от тебя не пытался куда-то уйти или сбежать из плена тишины, а наоборот, — искал себя, научился пользоваться нитями и сплёл себе первый гамак, хоть и не очень удачный. Мог бы там и дальше жить, если бы случайно не созданный портал. Любопытство было сильнее осторожности, так что я шагнул и оказался здесь, в «ОутерТейл», — к большому удивлению собеседника поделился тот. — Эта вселенная сразила меня красотой и спокойствием, потому не скоро её покинул. Однако, научившись открывать порталы, прошёлся по иным мирам, пропитанных злом и добром, и вскоре начал ощущать что-то непривычное для себя. Зависть, — с презрением вымолвил он, поёжившись, — я завидовал всем, кто имел свой дом, семью, да и какой-никакой сюжет. «Они не могут быть счастливы, пока есть такие как я», — думал я, пока не решил лишить их всего, что они имели. Просто потому, что у меня этого не было. Потом это вошло в привычку и как-то забылось, так что разрушение стало для меня простой отрадой.       — Ого, я и… подумать не мог, что это всё из-за обычной зависти, — изумлённо вымолвил Чернильный, мотая головой.       — А что думал? Что я таким родился? Что с рождения всех просто так ненавижу? — озадаченно, хоть и с улыбкой, спросил Эррор. — Это ты меня с «его величеством» путаешь.       — Да нет. Просто я даже не задумывался о том, что… ты мог ощутить то же, что и я когда-то. Что хоть кто-то поймёт мои чувства.       — Мы похожи, Инк, — склонив голову, словно чеширский кот, приятно улыбнулся скелет. — Теперь понимаешь, почему я твердил о том, что знаю, что ты чувствуешь? Мы оказались в одинаковой ситуации, только поступили под стать тому, кем являемся. Послав зависть куда подальше, ты стал хранить счастье других, о чём сам сильно мечтал, а я же поддался искушению и решил у всех отнять их счастливые финалы. Не мы выбираем то, кем будем, — всё уже предрешено. Так что единственный выбор у нас, это просто принять себя таковым, со всеми пороками, и наслаждаться жизнью. Ибо Создатели, сволочи этакие, уверен, расписали всю нашу жизнь.       — Хочешь сказать, что не в наших руках наша жизнь, а во власти иных лиц? — вопросительно взглянул на него Инк. — Теплее от этого уж точно не стало…       — Могу тебя заверить, что некоторые решения мы вольны принимать сами, — загадочно улыбнулся тот, поднимаясь с земли. — Например, как насчёт того, чтобы заключить перемирие?       — Опять? — недоверчиво покосился творец. — В прошлый раз на сколько тебя хватило? Час? День?       — Вообще-то неделя, но мы сейчас не об этом, — недовольно буркнул тот, поправив.              — И на каких условиях в этот раз?       — Всё просто: я буду «подтирать» за Создателями их бесполезные миры, а ты, в свою очередь, просто следи за тем, чтобы миров не перевалило за несколько сотен тысяч.       — То есть, просто будешь уничтожать незавершённые или заброшенные вселенные? — вскинул надбровные дуги Инк. — И что, даже не нападёшь на тот же «АндерЛаст»?       — Только если его Создатель решит, что миру настал конец, — хитро улыбнулся Разрушитель.       — Что ж. Я согласен. Если мы этим и вправду что-то изменим, — кивнул тот, после чего поднялся, отряхнул одежду от травы и, махнув на прощание «бывшему-врагу-вновь-ставшему-товарищем» расстворился в луже чернил. И лишь спустя долгую минуту уста чернокостного произнесли с лёгкой улыбкой уверенную фразу:       — Изменим, обещаю.