Нечто личное

      — Вы ждёте Предвестника?       — Как и всегда, — Чжун Ли вежливо улыбнулся.       Влад, дневной сторож, не улыбнулся — оскалился, чего Чжун Ли обычно от людей не ждал. Он не рад, что консультант похоронного бюро так часто отирается у банка? Или расстроен чем-то своим?       Влад резко выдохнул через нос, сделал странный жест — похоже на чайльдовскую отмашку «будь, что будет», но скованнее.       — Вообще это конфиденциальная информация и всё такое, но вы так и так узнаете, так что… не дождётесь, господин консультант.       — Ему пришлось срочно уехать из Ли Юэ? — Чжун Ли вскинул брови. Обычно Чайльд сообщал ему о подобных вещах.       — Можно и так сказать, — Влад нервно усмехнулся. — Только уехал он на тот свет.       Чжун Ли почувствовал, что его ударили под дых.       — …я бы не стал говорить о подобных вещах в таком шутливом тоне.       — Говорите как угодно, суть та же. В любом случае, подробностей не знаю. Что, почему — спросите у Екатерины.       Чжун Ли вошёл в банк. В голове пусто, как в бубенце, у которого вынули сердцевину. Люди вокруг подходили к окнам, торговались о процентных ставках. Работники в масках Фатуи порой улыбались друг другу, почти как сумерские сфинксы. Фатуи, у которых умер Предвестник.       Даже Екатерина — работала, как сотни раз до того. Сжимала в твёрдой руке перо, скользила взглядом по строкам ведомостей. Чжун Ли даже обернулся, посмотрел на Влада через приоткрытую кем-то дверь. Он не смеялся. Это не была шутка.       Когда Чжун Ли смотрел, как умирали Архонты — сам мир скорбел. Раскалывались горы, пересыхали моря, земля трескалась и убивала всё живое на ней, будто приносила иступлённую жертву покойному. А когда у Фатуи умер Предвестник — работал банк, стучали счёты. Люди перемигивались. И все не знают. Или им просто плевать.       — Добрый день, господин Чжун Ли, — Екатерина вежливо улыбнулась, и Чжун Ли почувствовал иррациональное желание стереть эту улыбку с её бледного лица. — У вас есть какие-то вопросы?       — Да, да… — Чжун Ли не сразу собрался с мыслями. — Но это не вопрос финансов.       Екатерина посмотрела на него понимающе.       — Эта информация секретна, да и занимаются ей соответствующие структуры, так что подробностей я вам сказать не могу. Скажу только, что господин Чайльд вряд ли жалеет о том, как он умер.       Значит, погиб в бою. Чжун Ли почувствовал подобие облегчения от этого факта. Да, о такой смерти Чайльд бы не пожалел.       — Если вы захотите воспользоваться вашим ключом от его апартаментов, то могу я попросить вас…       — Да, конечно. Меня никоим образом не интересует его работа, — Чжун Ли замолк на мгновение. — У него есть наследники?       — Семья, скорее всего, — Надя пожала плечами. — Вряд ли он составил завещание, так что всё пройдёт согласно законам Снежной.       — В таком случае мне нечего спросить. До свидания.       — Хорошего дня, — от обычного для банка прощания в такой момент Чжун Ли передёрнуло.       В номере Чайльда — всё ровно так, как было обычно. Только слой пыли налетел, как всегда бывает, если уходить на день или два, не закрыв окна. Чжун Ли рассматривал вещи, личные и обычные для служебных квартир, и… не верил?       Чжун Ли сел в одно из кресел. На настенной полке приоткрыта длинная коробка с красными палочками — феникс и дракон.       — Он так ими и не воспользовался… — тихо сказал Чжун Ли.       У Чайльда есть… вернее, была такая особенность — многие красивые вещи он хранил «на особый случай» и пользовался в быту самым простым. Он говорил, что так в Снежной поступают практически все, кроме богатых или «отбитых». Чжун Ли этого так и не понял, но принял — не станет же он, бог Ли Юэ, учить уроженца Снежной, как жить?       Чжун Ли встал, со вздохом закрыл коробку — будто похоронил под чёрной крышкой феникса и дракона. И зачем теперь эти палочки? Такая же вещь из мастерской, как и была в момент покупки. Только отпечаток рук Чайльда их от остальных отличает.       В квартире Чжун Ли нашёл то же, что и обычно — разбросанные отчёты Фатуи, аккуратно закрытые письма семье. Оставленные прошлыми владельцами безделицы. На кухне, в специальном ящике, заряженном крио-элементом — рыбу и морских гадов, которых Чайльд принёс с последней рыбалки и не успел приготовить.       Уже не приготовит. Чжун Ли поймал себя на мысли, что и сам хорош — так ни разу и не попробовал ничего из рыбацких блюд, которые ему предлагал Чайльд. И вряд ли попробует, если только не ехать в самые глухие деревни Снежной. Но и это будет не так.       Знал ли Чжун Ли, что так выйдет? Знал, конечно. Жизнь людей хрупка. А человек, который бросается в битву, который бросает вызов небесам каждым жестом и берёт от жизни больше, чем другие, обречён сгореть раньше срока. Но Чжун Ли не думал, что это случится… вот так. В один из таких же солнечных дней, как все дни в гавани Ли Юэ.       Когда боги умирают — небеса разражаются плачем, земля им горы статвит, словно курганы, ветра поют похоронные тризны. Когда умирает человек — до этого есть дела столь малому числу людей, что они подобны гости песка, зачерпнутой в пустыне.       Чжун Ли думал, что сможет подготовиться к этому дню. Сказать, что не сказал. Выслушать, что не слушал. Быть рядом — как был рядом с Гуй Чжун, якшами и Аждахой. А не получить такое пренебрежение в голосе Влада, не говорить с Екатериной так, будто они обсуждают условия вклада.       Не подготовился. Не ожидал. Знал, что всё оборвётся внезапно — но не знал, что настолько.       Чайльд — человек, и прав был Венти, говоря, что Чжун Ли людей никогда не поймёт. Потому что он бог. Зато у богов есть свои фокусы в рукаве.       Из зеркала в ванной, чуть треснутого — в Снежной говорят: «семь лет неудач» — на Чжун Ли теперь смотрел Чайльд. По крайней мере, что-то очень похожее. Вряд ли бы он так напрягал мышцы челюсти без повода, глядел тяжело и скованно.       Чжун Ли снял перчатки. Вместо его идеальной, не несущей никаких следов жизни кожи обнажились старые порезы, загрубевшие от тетивы лука подушечки пальцев, бледные веснушки и совсем крохотное родимое пятно на левой руке, между костяшками указательного и среднего пальцев. Чжун Ли закрыл глаза. Провёл своей-чужой рукой по щеке — ощущения точь-в-точь такие же, как если бы это был Чайльд.       — Это форма эскапизма… — странно чувствовать движение собственных связок, но на выходе получать голос совсем другого человека. — Но ничего лучше у нас… у меня нет.

***

      — Ну что, старик, решил сменить имидж?       Дно зелёной бутылки грохнуло об стол прямо перед носом Чжун Ли.       — Если хочешь мой совет — надень что-нибудь получше! Такому красавцу твой стариковский камзол не к лицу. Зато глаза хорошо получились, мне прямо нравится. Как море… с каких пор ты вообще на море смотреть начал? — Венти сел напротив Чжун Ли, почти что разлёгся на столе и смотрел на него, усмехаясь.       Чжун Ли понял, что хотел стереть эту усмешку — возможно, вместе с самим бардом — из реальности. Он напряжённо сжал руку в кулак, впился неровно подстриженными ногтями себе в ладонь. Теперь понятно, почему у Чайльда на ладонях были постоянно какие-то следы, даже если он ничего не делал.       — С недавних, — Чжун Ли снова чуть не обернулся, когда услышал голос Чайльда, надеясь увидеть его — но уже не увидит. — Скажем так, меня научил его любить один замечательный человек.       — Один чело… — Чжун Ли почувствовал извращённое удовольствие, видя, как вытягивается лицо Венти. — …только не говори, что…       — Мне жаль, что люди обречены жить так, как живут, — Чжун Ли вздохнул, сцепил руки в замок. — О смерти этого человека никто не говорит. И… никому нет дела. Сломался один — встанет на место другой. Его забудут, Венти. И только один рыбацкий посёлок в Снежной будет помнить… лет пятьдесят? Семьдесят? Вряд ли больше века.       — Он был твоим другом?       — Больше, чем другом.       Венти протяжно вздохнул, уронил лицо в ладони. Вновь поднял.       — Ну тогда… добро пожаловать в клуб! — бард хихикнул, но нервно. — Вступительные объятия?       — …валяй, — это прозвучало так по-чайльдовски, что Чжун Ли всё-таки обернулся.       Венти встал, перемахнул через стол. Чжун Ли закрыл глаза. Он почувствовал, как небольшие ладони обхватили его плечи. Чжун Ли неловко приобнял талию Венти. Сколько лет не пройдёт — а он будет выглядеть лет на пятнадцать.       — Я не собираюсь выглядеть так всегда. Он был… очень ярким человеком. Это всего лишь дань памяти.       — Правильно делаешь. Первые лет сто мне очень помогало, но потом… потом всё не очень хорошо.       — Почему не создашь что-то другое?       — Боюсь, что тогда и я его забуду. Тебе проще, каменный ты болван с каменной памятью!       Чжун Ли почему-то рассмеялся — впервые за эти дни.       — Да уж, болван с каменной памятью… жаль у людей она мягче талька. Его забудут, Венти. И единственное, что я смогу для него сделать — это изредка напоминать о том, что был на свете такой человек.       — Расхаживая по миру с его лицом и творя то, что творил бы он?       — Да.       Замолчали. Венти сел рядом с Чжун Ли, зачем-то взял его за запястье?       — Ты вообще как себя чувствуешь? — спросил он.       — Это не легче, но и не тяжелее, чем было. Это просто по-другому. Я не привык нести воспоминания один. Деяния Адептов и Гуй Чжун не вытравить из земли Ли Юэ, но человек… память о них очень хрупка, и я не привык сохранять что-то настолько… ломкое. Не нужное никому, кроме меня, если подумать. Но я справлюсь. Не в первый раз кого-то теряю. У меня нет иллюзий, что…       — Да-да, сейчас опять начнёшь «в Войну Архонтов было хуже», «а вот когда Гуй Чжун умирала — вот тогда всё и правда было плохо, но мы выбрались»… это понятно. Ты сейчас что чувствуешь?       — Я чувствую…       Чжун Ли взял бутылку вина, достал из неё пробку одними пальцами. Он тихо усмехнулся мысли, что Чайльд много бы отдал за такую способность.       — Что хочу напиться. Как бы сказал Чайльд, в хлам.       — Понятия не имею, кто это, но я его уже люблю.       Чжун Ли налил вино в чашку для чая. Даже он понимал, что так делать нельзя, что нужен правильный бокал, чтобы вино «дышало», но какая теперь разница. Потом уважит мондштадтские вина. Они, в отличии от своих создателей, никуда не денутся и через сотню, и через тысячу лет.       — Ты представить себе не можешь, как его любил я.