Ббокари.

Хёнджин подавил свою растерянность и доброжелательно улыбнулся парню, пропуская его в кабинет. Все та же чёрная толстовка и широкие штаны. На лице уже отсутствовала маска, что, как оказалось, скрывала красивую россыпь рыжеватых веснушек на бледных щеках и аккуратном скульптурном носе. Русые волосы волнами поблëскивали от тусклого света лампочки с примесью завешанного солнца. Феликс неуверенно ступил в кабинет следом и дрогнул, когда психотерапевт захлопнул за ними дверь. Произошедшая недавно ситуация выбила его из колеи и заставила нервничать сильнее, чем в кафетерии. Неловкость за свою неуклюжесть перед Хваном острым кинжалом проникла под кожу. Парень поëжился, задержавшись на месте. Он заметил на стройных ногах мужчины уже другие брюки, которые были чуть иного оттенка. В принципе, чего ещë ждать? Как профессионалу, ему не подобает ходить в запачканных вещах. А вообще, всë повернулось в постыдное для Феликса русло. Тот вежливый мужчина, с которым случился конфуз по его вине, оказался его психотерапевтом. Слова на последок «до встречи» приятные, но такие нежеланные в действительности. Феликс ни в коем случае не хотел ещë раз пересечься с тем мужчиной. Именно так он его обозначает, потому что сейчас он кажется другим. В кафетерии незнакомец, а в кабинете его психотерапевт. Феликс мнётся на месте, желание провалиться под землю снова возникает в его голове. Зажав между зубами припухшую нижнюю губу, Ли неторопливо идёт по ворсистому ковру и кидает осторожный взгляд на немного занятого врача. – Я Хван Хёнджин, твой психотерапевт на пока что неопределённое время. Можешь обращаться ко мне на «ты», – не поднимая глаз говорит мужчина, и чувство неловкости Феликса начинает пропадать. Даже появляется желание что-то сказать в ответ, а не просто молчать. Собственная забитость раздражает, она подавляет собой всю вежливость и привычную манеру речи. Внутри больно надрывает от того, что хочется избавиться от этой черты его характера. Именно еë, потому что всë въелось паразитом под самый корень. Феликс, сколько себя помнит, никогда не питал чувство уверенности к своим действиям. А с возрастом всë стало куда хуже. Его конечности с каждой неловкой ситуацией отдаются нервному тремору, который больше похож на агонию. Повышенная тревожность и на её фоне развитие панических атак. Голова трещит от вопросов о том, как спокойно он извинился перед мужчиной в кафе. Нельзя сказать, что с ним было всë хорошо. Феликс, по ощущениям, пережил что-то очень трагическое, но запил это горячим сладким кофе. – Хорошо, – оторопело говорит он и бегает глазами по просторному, но незнакомому для него кабинету. Помещение чуть больше тех, в которых Феликс бывал, но здесь было что-то цепляющее. Возможно, дело в расположении или в цветовой гамме, что сразу успокаивает. – У тебя есть выбор куда сесть, но советую туда, где будет удобнее во время сеанса, – Феликс кивает и оборачивается, разглядывая кремового цвета кресло-мешок и диван, на стул он даже не смотрел. Ли прошёл к дивану и сел сбоку, упираясь в подлокотник рукой. Хёнджин быстро заканчивает, подготавливая своë рабочее место и идёт к ковру. Пододвинув стул, он садится напротив Феликса и мягко разглядывает его, чтобы не нагнать больший дискомфорт, отголоски которого и так заметны в карих глазах. Мышцы на лице парня подрагивают, и он цепляется за заинтересованный, изучающий взгляд. Феликс поджимает губы, но не подаëт растерянного виду, не отстраняется. Хёнджин тоже выбирает себе место и удобно садится напротив. Важен зрительный контакт. – Опиши то, как ты себя чувствовал, когда мы столкнулись, – спокойно просит Хван и глаза его по-доброму направлены на изучение мимики. Феликс выгнул бровь, показав тем, что немного удивлён вопросу. Ему легче промолчать и подготовить мысли. Получилось весьма резко и он опешил. Голос Хёнджина добрый и приятный, тон, с которым он говорит, успокаивает и располагает к себе. Долгая практика со специалистами подготовила его к такого рода вопросам. Но ему легче без слов, поэтому посещение психиатра было для него самым подходящим. Врач толком ничего не расспрашивал и выполнял свою работу. А вот психологи и психотерапевты как раз-таки пытаются тебя разговорить. Они расспрашивают и, не подавая виду, давят на больное; отчасти манипулируют, но во благо пациенту. Феликсу легче всë решать молчанием, разговаривать с малознакомыми людьми он не любит, особенно с теми, которым нужно довериться. Прошлый специалист Феликсу не подошёл своим подходом, который его отталкивал и пугал. Давление было чересчур сильное и требовательное. Он глянул на Хёнджина и облизал пересохшие от волнения губы. – Ну... Я испугался, что сделал ва… тебе больно. Это, наверное, была первая мысль, потому что я не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за меня. Неприятно осознавать, что кому-то будет больно из-за твоей собственной неуклюжести. А после у меня как обычно задрожали руки… – его взгляд устремился к собственным вспотевшим ладоням и он тут же сжал их. Хёнджин обратил на это внимание, но промолчал. – Голова кружилась и была лёгкая паника когда… Ты ушёл, будто я оставил плохое впечатление о себе, – он закончил, а Хван удовлетворенно кивнул. – Приходила в голову мысль просто уйти с места происшествия? – Феликс отрицательно покачал головой. – Это неправильно, нужно же извиниться, – негромко добавил он, а Хёнджин обратил внимание на то, как изменился его тон под напором волнения. – А сейчас как ты ощущаешь себя рядом со мной? – вопрос, чтобы предрасположить к себе парня и понять, как действовать дальше. – Что-то вызывает дискомфорт? Только давай честно, – добавляет Хван и чутка наклоняет голову бок. – Из-за воспоминаний в кафе немного тревожно, но в остальном вроде нормально, – признаëтся он, а с души падает камень, оставляя лёгкое, наравне с пухом, чувство. – Хорошо. Будешь чай или кофе, может, сок? – Хёнджин поднимается со стула и идёт к рабочему телефону. – Кофе с молоком, пожалуй, – Феликс говорит неуверенно, но Хван быстро повторяет запрос помощнице. Феликс ломает стереотипы о своих проблемах тщетно и старательно, будто пытается показать, что всë хорошо. На удивление Хёнджина он отвечает на все поставленные вопросы, хоть и с лёгким затруднением. Его стремление заметно, но оно немного апатично, будто с каждым промахом желание отпадает. Возможно, это так и есть, а задача Хёнджина помочь ему не сдаваться и установить между ними контакт. Во время разговора Феликс ëжится на диване и крепче сжимает горячую кружку с кофе, делая маленькие глотки. Возможно, ему всë ещë некомфортно из-за случившегося, но он старательно это игнорирует. Хёнджин задаёт простые вопросы, чтобы легче подобраться к самому важному. Не затрагивая главные проблемы, что, кажется, даёт парню поблажки. Хван подобрался ближе к Феликсу, сев на другой край дивана и для удобства пододвинув небольшой столик к себе. Хëнджин не записывал ничего в лежащий рядом блокнот, запоминая всë на слух. Решил, что в конце сделает вывод и уже пометит его на листке. – Что тебя привлекает в этом кабинете? – Спрашивает он, а Феликс беглым взглядом осматривает составляющие кабинета. Хорошо подобранная цветовая гамма смешивала воедино все предметы интерьера и Ли нравилось почти всë. Но все же первым делом глаза зацепились за растения, на которые он уже обращал внимание. Особо не разглядывал, просто цеплялся за зелёный цвет. – Цветы… наверное. Они красивые и вписываются в интерьер. Очень красивые, – объясняет он и впервые за время сеанса легонько жестикулирует, что привлекает скрытое внимание. Хёнджин кидает осторожные взгляды на тонкие пальцы и то, как они полосуют воздух. – Любишь растения? – интересуется всë же Хван и тоже разглядывает небольшую пальму у окна. – Не очень, просто иногда цепляет. За ними нужно ухаживать, любить, а мне это не подходит, – его ответы с короткими пояснениями удовлетворяют. Хёнджин отставляет уже остывшую кружку из-под кофе и укладывает ногу на ногу. Перед тем, как задать вопрос, он смотрит на часы. Время для ответа ещё есть, а дальше можно закончить. Первый сеанс не стоит перегружать, иначе так можно оттолкнуть парня, который ещë толком не освоился. Раз Хёнджин взялся за него, то поможет всем, чем сможет. Феликс выглядит измотанным, возможно, долгое общение вытягивает из него силы, так как указано, что у него проблемы с адаптацией в социуме. Хёнджина рвёт напополам интерес о первом впечатлении парня, он выяснил, что Ли склонен к прямолинейности.

***

В машине до дури душно, плотная толстовка липнет к влажному от пота телу. Салон провонял отвратной смесью сладких духов и ароматизатора с запахом роз, которые больше напоминали тухлые огурцы. Открытое окно послабляет духоту и вгоняет нотки табака, хоть чуть-чуть делая нахождение в машине приятнее. Феликс зажимает между губ фильтр сигареты и рассматривает забитую машинами парковку. С сеанса его забрала мать, которая на время отошла к супермаркету за продуктами. Хоть его как обычно с собой не потащила, посчитала, что парню нужно прийти в себя, потому что Феликс обычно плохо переживал походы к специалистам. Не сказать, что сегодня ему было плохо, но волнение атаковало, когда он покинул здание. Руки тряслись, словно началась паническая атака. Возможно это она, но Ли настолько привык, что не отличает своë обыденное состояние от приступов. В глазах двоится мутной пеленой, по ощущениям он все ещё находится в кабинете и слушает приятный голос Хёнджина, а мозг напрягается для ответов. Конечно, от первого посещения ему не станет легче, это простое знакомство. Феликс пережил его относительно хорошо, но все ещё чувствует, как внутри полыхает волнение от того, что он испортил впечатление о себе ещё в кафетерии. Не сказать, что парень обладал сильной везучестью, она, наверное, даже отсутствовала. Судя по его разукрашенной тёмными красками жизнью. Она была яркой только до старшей школы, когда Феликс был ребёнком, увлечëнным своими заботами. На насыщенном голубым цветом небе, собирались тёмные грозовые тучи. Он знал, проверял погоду и ждал, когда наконец-то светлый город зальëт мутной влагой. Пепел с конца сигареты упал на асфальт, и Феликс открыл дверь машины, не торопясь идя к урне под весомые капли дождя. Его послабляла плохая погода, придавала настроению жизни. В тепло он не может дышать: жара и просто мёртвый дух. В машине тоже душно и воняет неприятной смесью или же его рецепторы слишком раздражены. Он прождал мать ещё пару минут и та показалась у выхода с небольшим пакетом из магазина и плотно набитой сумочкой через плечо. Ей помощь не так нужна, поэтому парень без интереса продолжал пялиться на всë происходящее за стеклом карими глазами. Госпожа Ли открыла переднюю дверцу машины и влезла на водительское сиденье, убирая пакет на задние. Феликс даже не повернулся, поправил ремень и прикрыл веки. – Бокки, ты как себя чувствуешь? – голос родной, но режет раскалённым металлом по всем воспалённым органам. Феликс вбирает побольше воздуха в лёгкие и оборачивается с поджатыми губами. – Не называй меня так. – Его голос твердый и раздражëнный, женщина опускает взгляд и тихо говорит «хорошо, милый». А внутри всë сжимается, не пропуская дальше воздух. Феликс чувствует, как надрывается, а кровь холодеет. Мать ведь не виновата в том, что у простого с детства прозвища такая обширная история, заставляющая парня выпадать из сознания, лишь бы не вспоминать больные моменты. Её голос далеко не похож на тот, сладостный и язвительный, но такой привлекательный. А Феликсу ведь хочется излиться горячими слезами, оголить внутренности и дать себя на растерзание смерти. Хотя она будет таковой? Это больше послабление и последний шанс на что-то хорошее. Сколько лет не пройдёт, но он не перестанет так резко реагировать на – пусть даже ласковое – «Ббокари» . Это триггер, не дающий нормально вдохнуть привычного воздуха. – Прости, мам, я не хотел… – смягчая тон, говорит Феликс и вздыхает. Да, она не виновата, это он худший сын на земле, что позволяет себе так говорить с родителем. – Просто не называй меня так вне дома, – оставляй за дверью, когда выходишь на улицу и забывай на время обо мне, так обоим лучше. Его мягкость и чувство вины перед всем не даёт сил на реабилитацию детской психики. Феликс мог бы просто чаще говорить, что не терпит это прозвище. Но он чувствует себя сволочью, когда мать грустнеет. Это её воспоминание из детства, которое она сама хочет сохранить. – Как скажешь, милый, – в голосе обида. На языке Феликса язва пухнет от собственных же слов. И когда он забудет, что вновь нагрубил матери из-за своих проблем? Никогда. Он дотошно помнит каждый момент, каждый эпизод, когда посмел сказать что-то плохое. В прошлом месяце приезжала бабушка, мать отца, а того как обычно не было дома, даже в стране, о чëм уж тут говорить. Они сидели за столом, когда Феликс сорвался, опрокинув тарелку с супом на пол. Госпожа Ли лишь вспоминала, какой Феликс был в школе. Потому что тот период сама бабушка не застала, была в другом городе без возможности приехать. Это, считай, их первая за последние пять лет встреча. У Феликса нет проблем с самоконтролем, он сдержанный, но только вне дома. Он знает свою обитель и позволяет себе всë, хотя изнутри всë кричит о неверных действиях. Вспоминать можно всë, но разве от этого будет легче? За каждое воспоминание, даже будь оно плохим, Феликс продолжает цепляться. Это точно не спасательный круг. Но нет. Одна из вредных привычек, на уровне с курением. – На следующих выходных папа должен прилететь из Нидерландов, сказал, что срок сократили. – теперь она повеселела и расцвела как маковый бутон на свету. Её карие глаза сверкнули блеском, и Феликс внутри усмехнулся. Как же она любит его отца, что одна простая новость о его приезде делает с ней такое? А Феликс остаётся на нейтральной полосе, не выходя за её пределы. Новость о приезде, как предупреждение о погоде. Отец ему как чужой человек. Так было не всегда, но о тех временах он думать не хочет. – Поможешь мне с ужином, чтобы в комнате одному не сидеть? – мама не спрашивает, хорошо ли ему в одиночестве, знает, что это не лучшая тема для разговора. Пожалуй, это всë, что она и знает. Феликс кивает и разворачивается к окну, просидев в таком положении до самого дома. Он не любит зрительный контакт, особенно с матерью, которая, кажется, смотрит в самую душу. Машина припарковалась возле небольшого участка с коттеджем, Феликс помог занести пакеты матери и сразу ретировался в свою комнату. В свою мрачную обитель, где даже днём темно из-за того, что он закрывает окна плотными непросвечивающими шторами. Голова кажется забитой влажной ватой, тяжело и в то же время пусто. Он валится на кровать и лицом утыкается в подушку. Легче задохнуться, чем столько переживать. Голова кружится от переизбытка отрицательных эмоций, ещё он пропустил два приёма таблеток. Но толк от них? Легче выпить тёплого зелёного чая и уснуть, один эффект. Феликс давно понял, что таблетками тут делу не поможешь, нужен специальный подход и желательно общение. Первая его проблема — боязнь социума. Он не бежит от людей, его просто душит на месте, будто на шею натянули верёвку, а из-под ног выбили стул. Безумно хочется избавиться от этой главной проблемы. Люди — это рабочий метод лечения. Общение с человеком помогает во многом. Приспосабливаешься и привыкаешь, а дальше легче дышишь и говоришь не через заикание. Феликс может держать себя, но после, когда он наедине со своим фантомом мыслей, его окутывает паническая атака. Тремор конечностей и учащённое сердцебиение, хотя никакой аритмии сроду не наблюдалось. Феликс приподнялся, укладывая руки на локти и осматривая свою комнату. Мрачно и уютно для него самого, тëмные обои в серебряную крапинку и такого же цвета натяжной потолок, что напоминает плетëнную паутину. У Феликса раздражëнные рецепторы, поэтому комната пахнет какао. Освежитель воздуха на полочке. Большое зеркало, обычно прикрытое дверцей шкафа, стоит посередине, отражая собой весь хаос. Феликс поджимает губы и смотрит на ртутное стекло, игнорируя своë отражение. Он не любит смотреть на себя и тем самым доказывать, что он все ещё существует. Тогда на кой ему нужны все специалисты? Зачем мать тратит деньги на уже взрослого сына? Просто она верит в него, маленький сгусток веры на душе вяжет и внушает. А если она верит, то и Феликс тоже. Ему стыдно, что он настолько беспомощный, что даже свои проблемы самостоятельно решить не может. Самому бы поднажать, чтобы всë получилось. Но не так давно Ли начал сам идти навстречу, когда понял, что дальше лишь яма и ничего больше. Утонуть в этой грязи в свои двадцать лет? Потерять пол жизни и быть под риском суицида? Людям, склонным к депрессивному расстройству, если всë запущено, могут сказать примерно сколько они ещë проживут. Хорошая перспектива — знать дату своей смерти — из-за какой-то долгой апатии. Он поднимается с постели медленно, без особого желания, но переодеться нужно, по крайней мере, чтобы помочь матери. Женщина ещё не зовёт его на кухню, а Феликс знает, что она до сих пор раскладывает сумки. Потом пойдёт переодеваться и будет выбирать продукты к ужину. Парень тянется к шкафу и раскрывает его. На него смотрят горы ровно сложенной одежды. Цвет к цвету и вещь к вещи. Всë почти идеально настолько, насколько он себе позволяет. Тянется к верхней полке и берет тёмную футболку с белыми шортами. Какая разница в чëм ходить дома? Тут нет множеств цветных пар глаз из-за каждого угла. Только если собственная фантазия, которую Феликс остерегается. Слишком многое она ему испортила. Тело тянет к чистому, на вид совершенно новому зеркалу. А вот душа цепляется за всевозможные нити, чтобы остаться на месте и не видеть этот портал в прошлую жизнь. Феликс не видит ничего нового, только отголоски старого мрака, который тучей наседает на него. Он сглатывает и кажется слишком громко, аж уши закладывает, а в горле пересыхает. Его мутит внутри у самого сердца, что бьётся в такт быстрому биту популярного рэпа. Реакция на простое стекло до жути ненормальная. Он их не боится. Но в доме, в одиночестве, его окатывает холодной волной. Зубы болят от напряжения, которое вбивается в дëсна. Глаза видят себя же, но не признают: чужой человек в родном теле. Будто душу Феликса заменили на что-то неприятное и оставили только плоть. Он морщит нос и сжимает в руках вещи. Чем парень себе не угодил? Привлекательная внешность, но заниженная под плинтус самооценка, которая нещадно убивает. Русые волосы окаймляют виски и чуть скулы, а глаза зашугано бегают по отражению. Тёмная толстовка летит с плеч, а взгляд не отрывается от лица, он будто изучает, а на самом деле осуждает себя. Ему не нравится всë вплоть до веснушек, но их он перестал скрывать за тональником, больше внимания. Легче носить тканевую маску в общественных местах и где нужно снимать её. Веснушчатые плечи оголяются, Ликс не носит под толстовкой футболку – жарко и нет смысла, всë равно не комфортно с оголенными руками. Его глаза с испугом и дрожью обводят худое тело, начиная с шеи и заканчивая впалым торсом. Феликс сглатывает вязкую слюну и проводит рукой по своим ключицам. Кости твёрже, чем сталь. Вид собственного тела вызывает только отвращение и желание скрыться, забыть, что всë это происходило. Рука дергается, ведёт от шеи к низу живота, который неприятно сдавливает. Рëбра торчат, он не идёт на поправку, а в его случае булимия забирает не только рассудок и нормальное питание, но и вес. Феликс худеет стремительно, хоть может и наедаться до рвоты. Нервы. Они убивают всë живое в его организме. Бледная кожа саднит, когда он прикрывает глаза, потому что его мысли совсем беспечно скользят к ужасным воспоминаниям. Парень судорожно дышит и давит на низ живота, чувствуя мягкость своих органов. А тазовые кости выпирают, как колы, только с тупыми концами. И из-за всего ему ощутимо плохо и больно, тошнит, но не рвёт. Внутри смещаются органы и кожу жжëт в тех местах, где когда-то были сухие губы. Которые так же шептали многое, что изменило подростковую жизнь. – «Мне нравится, как выглядят выпирающие кости, это эстетично и красиво». – голос дрожит, а Феликс все равно цитирует, как фразу, вычитанную в книги по философии. Красиво. Но ему не нравится. Он один сплошной угол, о который можно порезаться; твёрдые концы костей: рëбра, локти и таз, а до колен нужно ещё раздеться. Почему когда он смотрит в зеркало, то видит рядом с собой мутную тень? Похожую на монстра из-под кровати в детстве, к которому страшно спускаться. А когда-то эта тень была единым смыслом жизни, без тёмных красок, идеализированной в наивной влюблённой голове. И не заметно когда щëки начинает печь от горячих слез, обтекающих рыжие веснушки. Феликс стягивает с себя штаны и смотрит на тонкие ноги, которые кажутся кривыми палками. Ему страшно и неприятно, хотя к этому он стремился, чтобы «кости выпирали». Мышцы, они у него есть и они чуть спасают его вид, хоть парень и давно перестал быть активным, но они остались. Куда им деваться без лишних калорий и движений? Боксеры обтягивают плоскую задницу и пах, а член под ними давит. Феликс проводит рукой и корчит лицо, как же он не любит касаться себя там и вообще везде, где были чужие ладони. Они трогали его без стыда, наглаживали плоть и сжимали ягодицы, а он не сопротивлялся, упрямо думал, что ему нравятся все эти действия. В его памяти всë четко, и стоит лишь подумать о мелочи — всплывёт вся глыба воспоминаний. А дальше слëзы и дрожь, будто всë начинается заново. Надо же, а столько времени прошло… Сломанное когда-то, особенно в детстве, ни за что не починить до конца. Отражение искажает сознание и бьёт по реальности, крик матери с кухни помогает собраться и давит на рычажок. Феликс механически вытирает последние кристальные капли слëз и отворачивается, действуя в темпе вальса.

***

В кабинете прохладно и свежо, наверное из-за стоящих на каждом углу тропических растений. Но Феликс не обращает на это внимания, пытается прийти в сознание и наконец-то сообразить, что тут он не первый раз. Но всë же каждый, как самый первый, хотя он старается привыкнуть. Четвёртый по счету сеанс у психотерапевта, вторая неделя работы над собой. Улучшения стоят на линии между «есть» и «нет» значит идут верно, ещё чуть-чуть и будет легче. Если Феликс будет настаивать на своих проблемах. Его всего лишь спрашивают и он отвечает, хотя внутри всë кричит от того, что нужно сказать истину, от которой худо. Хёнджин вышел из кабинета на пару минут за документами, сказал Феликсу готовиться к разговору. Он готов. Наверное. Нет, совершенно нет. Ликс не сказал ни капли лишнего, но ему нужно начать разговор, рассказать о своей проблеме. Что вообще случилось вчера? Позавчера он был на сеансе, они разбирали его состояние, но не так как нужно, с нажимом. Хван действует по не понятной ему схеме, может, это так и нужно? Теребя горячую керамику, Феликс смотрит в закрытое окно и вдыхает запах кофе. Его это малость успокаивает. Дверь хлопает и после поворота ключа приходится развернуться. – Готов? – буднично спрашивает Хёнджин сжимая чëрную папку в руке и идёт к столу. Феликс иногда не понимает его. За все дни знакомства он ни разу не уловил его смену настроя. Это странно или он просто не привык к людям, чем-то похожим на него. – Да, – звучит уже более уверенно и сам Феликс радуется. Хёнджин берëт блокнот и привычно садится рядом. Его не хочется оттолкнуть, этот мужчина греет своим присутствием. Как ни странно, ему есть желание открыться, хотя он ничем не отличается от прошлых специалистов. Просто более мягкий и с желанием помочь. – Как провëл вчерашний день, случилось что-нибудь интересное? – и в глазах огонёк, который не понять. – Вчера… Ну, у мамы появилась привычка звать меня помогать готовить ей ужин, а мне отказывать нельзя, так что полдня я провел на кухне. Она пыталась со мной разговаривать, спрашивала что-то. Но… Я толком ответить ей не могу. Знаешь, такие родительские вопросы не про учёбу, а про личную жизнь. Откуда она у меня? Я не выхожу из дома и даже в сети ни с кем не горю желанием общаться, мне хватает листать соц. сети. Не знаю, что она хочет, но и разочаровывать её я не горю желанием. Слишком много хорошего она для меня сделала, да и она моя мать. – Феликс выдохнул, эта тирада казалась ему длинной и выматывающей, он не привык так много говорить почти незнакомому человеку. Хёнджин чужой для него в плане родства, но на данный момент он ближе всех остальных. Поэтому Феликс медленно раскрывается ему. Они ещё не поднимали тему общения с родителями, Хёнджин ждал, пока Ли сам заикнëтся об этом. И похоже, сегодняшний сеанс будет посвящён этой теме. Очень важная часть, которая во многих случаях является одной из проблемных. Подростки зависят от своей семьи физически и морально. Плохие отношения чаще всего действуют на поступки и поведение. А хорошие на закрытость из-за благодарности. Ребёнок, который не чает души в родителях, боится говорить. Ему сложно, ведь при всех проблемах рот закрывается в немощи, потому что жаловаться становится стыдно. Кажется, что если всë хорошо, то собой всë можно испортить. Хëнджин может сделать один вывод, а после его подтвердить. У Феликса образцовые отношения с матерью, а про отца ничего не известно, про него и речи никогда не заходило. И думается, что сегодня можно подбираться к семейным отношениям. – Тебе не нравятся личные вопросы? Но ты знаешь, что нам всë равно придётся многие разбирать чтобы тебе помочь? Ты готов на это? – Хёнджин прикусывает нижнюю губу и задумчиво смотрит на свои колени. Не обычное явление, что заметил Феликс, потому что обычно ловил на себе чужие заинтересованные глаза. – Я думаю, можно попробовать, я правда постараюсь, – и чужая улыбка пухлыми губами греет прохладное нутро. Феликс прикрывает глаза, чтобы его отпустило. Они с Хёнджином постараются оба. – Тогда сегодня поговорим о твоих отношениях с родителями, но если это будет для тебя слишком, то дай знать. – Ли долго не думая кивает и настроено смотрит на психотерапевта. – Всë в порядке, чем быстрее, тем лучше, – не в этом случае — хочет оборвать его Хёнджин, но молчит. – Сколько лет было твоим родителям, когда ты родился? – Так, ну… маме двадцать, а отцу двадцать три, примерно так. Я даже как-то не интересовался. – Достаточно рано, – вывел Хёнджин и кратко посмотрел на время — у них его предостаточно. – Как ты считаешь, тебя понимают родители? Феликс замолчал, кружка в его руках остыла, кофе на вкус стал похож на прохладное молоко. Он отодвинул стакан и глянул на окно. Понимают ли его родители? Сложно, ведь родителем он считает только мать. – Нет, и я сам в этом, наверное, виноват. Мама пытается подобраться ко мне, проводить со мной время, но у меня нет желания. Я её очень люблю, но сам не могу довериться. А нет доверия — нет и понимания. Думаю, если бы я хотел, то мы бы были с ней на, так сказать, одной волне. Она даже если старается понять меня, то я для неё слишком закрыт. И ей очень больно от этого, я сам замечаю. А отец, – голос затих, Феликс сделал глубокий вдох, наполняя сжавшиеся лёгкие прохладным воздухом. Он не любит говорить о нëм, потому что не знает. – Отец в моей жизни не играет большой роли, да и не старается. Я вижу его от силы раз тридцать за год, не больше. Но мне от этого ни горячо, ни холодно. И Хёнджин молчит, анализирует и понимает, что в принципе был прав в своей догадке. Ему становится легче, потому что собственный обиженный ребёнок внутри радуется, что не один такой. Если говорить о детских проблемах Хёнджина, то можно пополнить ещё одно портфолио для пациентов. Но он давно забыл о них и решил, что незачем ковырять зажившую рану прошлого. Он просто наложил хорошие швы, чтобы об этом не думать. Только вот сейчас заскребло в душе, родители — это другая тема, больная для детей. – Хотел ли ты быть, так сказать, в полной семье? – Не знаю, мне хорошо с матерью, а ещë лучше одному. – Не думал о том, что если бы отец был рядом, то было бы меньше проблем? – Вряд ли он бы взялся так сильно за мою жизнь. Я ведь мужчина, должен сам свои проблемы решать, без чужой помощи. – Это он тебе так сказал, или ты сам? – Уверен, что он мне так и скажет. – Феликс, ты не можешь быть уверен в том, чего не знаешь наверняка. Возможно, он сожалеет о том, что не может быть с тобой рядом. О том, что его не было, когда тебе нужна была помощь. – Мне и сейчас нужна помощь, а его нет. Он приезжает и задаёт банальные никому не нужные вопросы. – голос дрожал. Хёнджин чувствовал обиду и ему хотелось подсесть ближе и обнять, но он соблюдал профессиональную дистанцию. Феликс справится, сейчас он просто вывел его на эмоции и тема про родителей далась сложно. Дрожит не только голос, но и каждая кость. Органы сжимаются и воздух больно обжигает их. Он дышит медленно, вбирая побольше в лёгкие, чтобы прийти в норму. Стыдно, что он показал свои никому не нужные психи. И Хёнджин, кажется, будто смотрит с осуждением. Но это не так, в глазах только понимание и сожаление. – Прости, давай продолжим, – Феликс выдыхает и сжимает ткань на штанах. – Не извиняйся, это нормально. – голос Хвана успокаивает, он мягкий и с ноткой нежности. Время шло волнами, то быстро, то медленно. Сеанс казался длиннее обычного, возможно из-за того, что из Феликса выжимали все соки. Тянули разговор и он не смыкал уста, рассказывал, считая, что для своего же блага. Вопросы Хёнджина безобидные и лёгкие, на них хочется отвечать. И после каждого слова легче, первая рана внутри затягивается, рана обиженного ребёнка. Но одного сеанса мало, для того, чтобы наложить достаточно швов. Слишком много проблем на душе, они собираются одним большим сгустком, который рассасывается слишком уж медленно. Ли комфортно, он не хочет убежать, не хочет спрятаться, и та постыдная ситуация давно на периферии памяти. Но конечно, когда он придёт домой, то вспомнит и пропадёт желание встретиться ещё раз. Дома, всë дома, а сейчас разговоры. Хотя таковыми их назвать сложно, Хёнджин задаёт вопросы, а Феликс развёрнуто отвечает, пряча в себе неуверенность. И сложно вспомнить, когда всë дошло до того, что Ликс выдаёт свои переживания, сжимая в руке стакан уже с горячим кофе. Помощница принесла новый, с меньшей порцией молока и это в самый раз. – Отец должен приехать в субботу утром или в пятницу ночью, мама уже расписала «семейные» выходные. Но у меня нет желания даже из комнаты выйти. Он побудет неделю и опять свалит в другую страну на несколько месяцев. Это так эгоистично по отношению к матери. – больно выдавливать из себя слова, относящиеся к человеку, которого почти не знаешь. Рука сдавливает бока кружки, не разжимая пальцев. Феликс старается держать зрительный контакт со специалистом, в его глазах, кажется, успокоение. – Ты больше за мать переживаешь? – Сейчас да, она его любит. А мне всë равно, зачем тратиться на это? – На «это»? – он понял сразу, но хотел, чтобы парень сказал всë сам. – Зачем мне тратить на невзаимность свои нервы, любовь и всë в этом роде? Даже если он меня и любит, я этого не ощущаю, а это главное. – Хёнджин удовлетворенно кивнул головой и поднялся с дивана, направляясь к столу. Рука не долго бегала по небольшой фирменной бумажке, а после отлегла в сторону. Психотерапевт подошёл к Ли и протянул лист. – Думаю, тебе нужно сменить некоторые препараты, вот небольшие рекомендации. И да, постарайся поговорить с отцом, хотя бы ради матери, хорошо? – кивка не было, парень поднялся с места и поровнялся с Хёнджином, забирая без интереса протянутую бумажку. – Я попробую. – На сегодня тогда всë, мы даже задержались на двадцать минут, до встречи, Феликс, – Хёнджин улыбнулся ему и махнул рукой на прощание. А Ли за дверью поджал губы. За дверью остаётся всë: хорошее настроение, желание жить и говорить. Он вянет, когда покидает здание и садится в такси. Госпожа Ли не смогла его сегодня забрать из-за встречи с подругами. А Феликс что? Маленький? Всего лишь нужно перебороть себя, сесть в чужую машину и доверить свою жизнь на десяток минут. Таксист кажется подозрительным из-за своего заинтересованного взгляда на Феликса. Тот ëжится и отворачивается к окну, проводя так время до самого дома. Всë хорошо, он дышит спокойно и радуется тому, что цел, хотя в любой другой момент желает смерти. Обычное состояние для человека, у которого на дальнейшую жизнь есть планы, а сейчас просто чёрная полоса, и только сама жизнь знает, когда она пройдёт. Если даже мы и жаждем смерти, ситуация на её пике докажет обратное. Нужно будет зацепиться за каждую возможность, чтобы жить и вдохнуть воздуха.

***

– Бокки, сынок, помешай на плите поджарку, – просит Ли, торопливо нарезая листья салата и скидывая их в тарелку. Феликс отрывается от разделки мяса и идёт к сковороде. В голове все ещё разносится это «Бокки», как же ему сложно не реагировать. Это удар электрошоком, не меньше, когда по телу разрядами мелькает ток. Только тут по моральному составляющему. Капала бы кровь по столу, если бы он держал нож, когда мать зовёт его детским прозвищем. Съехала бы рука и по бледной коже. Но всë в порядке, он закончил и пошёл на помощь, помешивая почти прожарившиеся овощи. – Отец звонил, сказал уже в аэропорту, думаю, к утру приедет! Так что нужно постараться сделать всë вкусно, а завтра я уже салаты доделаю, – возбужденно ликовал женский голос, когда Феликс морщился и медленно водил лопаткой по сковороде. Салаты. Зачем это всë? Как приедет, так и уедет, будто его держит в доме только еда. Отец приезжает повидаться с матерью и Феликс искренне верил, что чувства того к ней за столько лет не остыли. Любовь на расстоянии сложна, она не расцветает как цветы на летнем солнце, наоборот гниёт и опадает. Но родители держатся, возможно только на влечении матери. Отец, будь его воля, даже бы не приезжал обратно. И Феликс иногда пропускает мысли, каково быть совсем без отца или каково жить в полноценной семье. Ему уже двадцать, нужно думать о своей личной жизни. Но он настолько погряз в своих проблемах, что не думает о будущем. Главное — нормализироваться в настоящем. Жить как все и радоваться, но Феликс может только закрываться в комнате и избегать общения. Потому что его комфорт заканчивается за порогом спальни. Они готовили до самого вечера, и Феликс не смел даже на минуту уйти в комнату. Мать засыпала его вопросами и ждала ответы, но парень умело отнекивался. Так сказать, годы учений и жить чуть проще. В его случае молчание служит элексиром существования. Меньше слов — меньше воспоминаний. Было темно, когда госпожа Ли пожелала спокойного сна и сказала идти уже спать, потому что не видела на сыне лица. Слишком большая нагрузка для парня. Феликс же безэмоционально кивнул и без слов поднялся на второй этаж дома. Принял душ и лёг в постель, а уснул только к утру, когда услышал, как входная дверь хлопает и не громкие шаги. Приехал отец, но спускаться, чтобы его увидеть, он не будет. Притворится, что спит и выйдет только к вечеру. Мать наверняка соскочила рано, налетела на мужа с объятиями и поцелуями, а тот приготовил ей подарок. Было тихо, кажется, или Феликс всë же крепко уснул без задних ног, вместо того, чтобы слушать радостные возгласы. За окном садилось солнце, а тёмные шторы не пропускали последние лучи. В комнате сырой мрак и еле уловимый запах шоколада. Голова ватная, нервы воспалëнные и мысли проходят мимо. Феликс поднялся с кровати, потирая слипшиеся как ночные бутоны глаза. В комнате оказалось холодно, кости дрогнули, а кожа покрылась колючими мурашками. Просыпаться вечером болезненно, но бессонница не позволяет сомкнуть глаз ночью и провалиться во все восемь снов. В домашней футболке и пижамных штанах Феликс спускается вниз на кухню. И кажется дома совсем никого. Наверное, уехали куда-то, но это к лучшему. Входная дверь громко распахивается и сон снимает как рукой, парень растерянно разворачивается и смотрит на вернувшихся родителей. Ни чуть не изменившийся отец с парой пакетов в руках и улыбчивая мать с небольшой сумкой. – О, Бокки, ты проснулся! – говорит Ли и, разувшись, проходит в дом. Феликс молчит и лишь смотрит на отца, который неловко разглядывает сына, не в силах что-то сказать. Будто все слова были проглочены или словарный запас рассосался. – Уже почти ужин, так что давайте руки мыть, переодеваться и за стол! – командует мать и расставляет пакеты на столе. А Феликс лишь кивает и, забив на своë желание попить, уходит на второй этаж. Он сидит в комнате вплоть до материнского крика. Все кости пронзает тонкими иглами, когда его зовут не по имени. Феликс закусывает губу и быстро переодевается в более подобающие для такого «важного» ужина вещи. За столом лёгкий смешанный гул двух голосов, и не расслышать что оба несут, о чëм говорят и спорят с улыбками. Но Феликсу хватает сесть за стол, чтобы всë прекратилось и глянуть на мать, а вот взгляд отца пропустить. Он не желает смотреть в похожие, но чуть более светлые глаза. И в нëм не играет ненависть, скорее безразличие. Ведь понять, что произошло и чем заслужил всë это отец не сможет. Больно они уж похожи друг на друга, прям семейная загадка, всë же гены играют свою роль. – Бокки, садись куша… – Не называй меня так, – твердо говорит Феликс и смотрит в глаза матери, та виновато поджимает губы. Видно, ей обидно и слëзы уже наготове, тонкой пеленой обтягивают глазные яблоки. – Феликс, не груби матери, – интонация отца схожа с его собственной, такой же строгий нажим и настрой всë быстрее закончить. Только вот Феликс, не терпит, когда его затыкают, особенно люди, которых ему никто. – Ко мне какие-то претензии? – цедит он в ответ и сжимает под столом бедро, впиваясь пальцами в кожу через тонкую ткань штанов. – По крайней мере одна, не смей грубить матери, никогда. Она ничего тебе не сделала. – Ты просто пропускаешь очевидное мимо ушей, – и рука уже лежит на вилке, сжимая ручку. Феликс не замечает как впивается ей в мясо на свой тарелке и как тело трясётся. Организм сжимается и просит заткнуть себя чем-нибудь, отвлечься. В миг наступает голод, в горле горчит неприятный комок слюны, смешанной с желчью. – И что же я пропустил? – спрашивает отец, а Феликс нервничает, вбирая в рот небольшой кусок мяса, внутри всë скручивает и он жуёт, чтобы не сказать лишнего. – Тебя это не касается, – спустя минуту выбрасывает парень. И на этом разговор потухает, как еле зажжëнное пламя. Они едят в напряжённой тишине, стучат вилками по посуде и иногда родители перебрасываются фразами. Их Феликс пропускает мимо ушей. Он старается заполнить свой желудок, который просит всë больше. Сытного стейка ему не достаточно, нервы щемит и голос снова накрывает с головой. Желудок выделяет горький сок, который встаёт в горле. В голове держатся слова отца, которые он хочет стереть. Им там не место, им вообще нигде его нет. Сволочь. Глаза зудят, вот-вот пробьются неприятные щепучие и ядрëные как токсины слëзы. На душе неприятно и морозит, а руки до сих пор трясёт. Феликс уже жалеет, что промолвил слово и вообще спустился, рядом с отцом ему не семья. Он остаётся сам по себе, потому что отгораживает себя. На живот неприятно давит, кажется Феликс съел много и чересчур, а мать это заметила, но промолчала, лишь обеспокоено кидала взгляды. Только потом они обратно возвращались к отцу. – Мы нашли хорошего специалиста и Феликсу стало немного легче, – и прикусывает губу, потому что смотрит на сына, который подавляет в себе волнение. – Когда же это всë закончится, – обречённо отвечает отец, а Ликсу внутри неприятно. В смысле «это»? Выброс мужчины был похож на то, как будто все проблемы Феликса лежат на его плечах. Будто он, а не мать устал, мучается вместе с сыном. – Скоро всë будет в порядке, я верю. Феликс молодец, он справится, – к горлу поступает тошнота, а в глазах стынут горячие слëзы. В него верят, а веры матери хватит на верный шаг. Он не сдерживается, выходит из-за стола, игнорируя вопросы и торопится в ванну. Его съедает тошнота, а внутри неприятно. Волнение выдавливает всë наружу. Феликс не помнит то, как встал на колени и согнулся над унитазом, пропихивая в глотку пальцы. Как давит на язык и скользит глубже, раздражая слизистую и вызывая рвоту. Все встаёт колом, а съеденная и ещё не переваренная пища кусками выходит наружу вместе с желчью. На глазах проступают слëзы обиды и горечи, он хочет разреветься в голос, но его гортань занята. Желудок сжимается в крохотный мешочек, выталкивая всë до последнего. Кажется и скоро пойдёт кровь, ведь больше нечему. Из Феликса вышло всë, кроме ноющей души. Он устал, ему холодно и бросает в жар. Чёлка липнет ко лбу, а вещи начинают жать. На ватных ногах он поднимается и на них же идёт в спальню. Закрывается на замок и валится на кровать, отдаваясь беззвучным рыданием. В голову лезет всë, начиная с сегодняшнего ужина заканчивая прошлым. И этот поток мыслей не прекратить. Феликс сжимается калачиком, утопая в толстом одеяле. Он проснулся не так давно, но моральное состояние просит сон. Нужно выпить таблетки, но вряд ли парень осилит стоять на ногах. И вряд ли проглотит горькие капсулы, потому что внутри всë сжимается от боли. Он пуст, но наполнен воспоминаниями. А веки тяжелеют, отправляя в гробовой сон.