Ббокари.

– Ты такой бледный в последнее время, – а руки всë равно скользят по этой бледности, раздражая кожу до колючих мурашек. И они не останавливаются, блуждают по телу, задевают чувствительные места. Давят на вставшие от горячего наслаждения соски. Феликс лишь задыхается и чувствует тяжесть в груди от своих басистых стонов. Ему нравится отдаваться искушению, которое к ничему хорошему не приводит. В голове горят мысли об предстоящем сексе. О том, как его разложат на скрипучей кровати, оставят багровые, местами некрасивые, засосы, на белëсой от множества проблем, коже. Это похоже на мазохизм, а нет, хуже, ему нравится унижаться перед ним. Вставать на колени и просто раздвигать ноги. Феликс не видит ничего плохо в этом, потому что в голове всегда розовый туман. Он не рассеется, пока его не натолкнуть на путь истинный. Потому что сам Ли не хочет этого. – Я просто особо не выходил из дома, – врёт и светлая кожа покрывается румянцем. Врёт, потому что сам боится себе признаться. Врёт, обманывая не только его. Прохладный кончик носа утыкается в оголëнную тёплую шею, собирая мурашки со всего тела. Феликс судорожно выдыхает, поджимая пальцы на ногах. Они лежат на постели, почти обнажённые, но все же какие-то части прикрывает ткань, которая скоро слетит. Горячие тела прижимаются к друг другу, только вот страсть не едина. Феликс чувствует по особенному, чётко и каждым кончиком своего тела. Ещё чуть-чуть и он будет умолять, чтобы его взяли и грубо оттрахали. Эта грубость даёт жизнь и возможность почувствовать что-то иначе. Он пуст внутри, но когда он с ним, касается его тела и прижимается к губам, то чувствует себя заполненным. – Бокки, твои ноги… Ты похудел? – руки лежат на тощих, почти до заострённых костей, бедрах и гладят до колена, о которое можно порезаться. Феликс как точëная деревянная игрушка, покрытая сверху защитным лаком. По нему приятно вести, словно по бархату. – Ты говорил, что тебе нравятся худые ноги, Бинни, – он улыбнулся, когда получил тёплый поцелуй в шею и съежился от прохладного осадка после. – Идеально, – на одном вдохе говорит Чанбин и спускается губами ниже, к торсу, ведя ладонью по бокам. – Может, тебе скинуть ещё пару килограмм? Смотри, – его пальцы давят в места где едва выступают тазовые кости. – Не думаешь, что это будет красиво? Феликс жадно прикусывает нижнюю губу и посасывает её, представляя себя с более плоским животом. Да и сейчас всë хорошо, но перед глазами пыль, которую ему напускали. Чанбин умело манипулирует его влюбленностью. Феликс, может, и понимает это, только вот игнорирует. Ему нравится, нравится когда его унижают, преподнося мягко. С ним не всë в порядке, Чанбин видит это. Ему приносит удовольствие смотреть, как подросток увядает в его руках. Влюбленность стала ошейником, который слишком давит на горло. Человек уже сломлен, когда получает наслаждение от морального насилия. Чанбину стоило лишь пару раз назвать его «Ббокари» и проявить симпатию, чтобы всë внимание было его. – Потерпи, если хочешь чтобы тебе было хорошо, – говорит перед тем, как развести чужие ноги. Открыть себе вид на тощую задницу, которая уже скоро начнет отталкивать. Раздаётся несколько шлепков и после протяжный стон. Чанбин не использует много смазки и входит без презерватива. Феликс молчит. Он терпит, хотя по глазам текут горячие слезы. Даже если его и разрывает внутри неприятная боль, он терпит, потому что его Бинни сказал, что будет приятно. А ему он доверяет. Худое тело жмëтся к постели и голова утыкается в подушку. Все слезы впитываются в ткань, растворяясь вместе с глухими стонами. Феликс слышит вздохи, но в ушах целых океан, не пропускающий до конца звуки. Толчки грубые, от чего внутри разгорается пламя. Стенки кишечника болезненно растягиваются, но Феликс не думает о том, что это опасно. Ведь каждый раз получает удовольствие от большого члена, бьющего по простате. Его гортанные стоны тянутся по всей комнате, а после их перебивают вскрики от вспышек боли. Феликс сжимает руками одеяло и чуть приподнимает задницу, меняя наклон. От этого его не уносит в астрал, он все ещё тут: в маленькой комнате и в чужих руках. Чанбин выходит с хлюпом и падает на постель. Феликс всë понимает. Ноги дрожат, когда он поднимается и садится на колени. Ему нужно ухватить больше воздуха. В грудной клетке пожар, а сердце не успокаивается. Феликс прикрывает веки и вводит в себя член, опускаясь на него и тут же болезненно выдыхает. Его сжимают за бëдра и насаживают на себя. В комнате душно, хоть окна и открыты, кровать ходит ходуном, потому что чересчур старая. Это съёмная комната Чанбина. Хозяева на неделю уехали в другой город, так что все это в распоряжении съëмщика. Сейчас им никто не помешает. Соседи жаловаться на шум тоже не будут, сами не без греха. – Да, тебе точно нужно похудеть, детка, – хрипло говорит Со и толкается в теплое нутро. Ещё чуть-чуть и все закончится, а перед глазами будут летать звëзды. Сбитое дыхание и кивок на выдохе. Феликс даже не понял смысл сказанного, но он согласен. Согласен со всем, что говорит Чанбин. Всë заканчивается быстро, ощущение, будто ничего и не было. Но оба тяжело дышат, лёжа порознь друг от друга. Чанбин меняется, когда они заканчивают. Будто становится другим человеком. Они никогда не прижимаются друг другу, не говорят «Как ты?» или «Это было потрясающе». Молчат. До тех пор, пока Феликс не скажет о том, что ему нужно идти, ибо мать наверняка его уже ищет. Чанбин лишь кивает ему и подаëт вещи, а потом закрывает за ним дверь. Липкие от пота плечи касаются друг друга, но быстро отстраняются. Феликс поворачивает голову и видит как высоко вздымается чужая грудь, пока собственное сердце бьеëся быстрее обычного. Он влюблён, да, именно так. Ему не дают смотреть долго. Когда Чанбин поворачивается, Феликс сразу же отводит взгляд, находит стену куда более интересной. Они лежат так ещё около часа, в полной тишине, а после Ли встаёт с постели, чувствуя как по ногам неприятно течёт белесая жидкость. Но он лишь вздыхает, а после поднимает свои вещи. Даже принять душ не собирается. Он просто натягивает на свои ноги чёрные джинсы, а на все ещë потные плечи, футболку. Ни говоря ни слова парень выходит из комнаты, чувствуя внутри неприятный осадок.

***

Феликс встаёт с постели посреди ночи, на душе всë так же мерзко. Голова кружится, собирая все звëзды перед глазами. В темноте он видит галактику, а в галактике своë прошлое. Ему тошно, и сердце сжимается так, будто его взяли в кулак. В горле сушит, будто не слизистая, а пустынный песок. Он не хочет покидать свою обитель, но в ней только хуже. Отдëрнув потную футболку и набрав больше воздуха в лёгкие, парень толкает дверь и выходит наружу. И такое ощущение, словно выбирается в глухой лес, темно и тихо. Феликс не старается быть тихим, он просто идёт, стараясь побыстрее выбраться. На кухне слышен шум, но никто всë ещë не просыпается. Горит тусклый свет из включённой микроволновки. Обычно парень любит мрак, но сейчас рука тянется к выключателю. В глаза бьёт тусклым, но из-за привыкших к темноте глазам, ядерным светом. Феликс обжигается и опускает взгляд в пол, рассматривая серые носки. Хочет сделать шаг, но тело сковало, а к горлу поступает тошнота. Зажмурив глаза, Ли в очередной раз видит звëзды, а голову кружит. Он делает шаг и ощущает себя в пропасти. Потом озаряет свет и его душит от того, что организм требует разрядки в виде ядовитого табака. Все происходит быстро: руки шарят в ящике, хватают пачку неначатых сигарет и он выходит из дома. На улице свежо и противно от того, что воздух бьёт прямо в лёгкие. Пальцы дрожат, но Феликс упрямо поджигает кончик сигареты и садится на слегка мокрое крыльцо. Прошлое как ветер — неожиданно ударяет в лицо, перекрывая все дыхательные пути. Остаётся только карабкаться и надеяться на спасение. Но вряд ли получится самому ухватиться даже за кончик нити. Колени трясутся, а глаза стеклянные, напоминают залитые дождём фары, которые медленно потухают. Никотин не высасывает проблемы, он вытягивает жизнь. Но кого это останавливает? Ведь с каждой потерянной секундой существования исчезают и трудности.

***

В длинном коридоре глухо, все разбежались по своим кабинетам. Если сказать слово, оно разобьётся на мелкие кусочки. Из окна в самом конце видно, что на улице ухудшается погода и синее небо темнеет, пока белые облака растворяются как накуренный дым. Лёгкие сжало от мыслей про никотин. Феликс прикусил нижнюю губу и провëл рукой по карману, удостоверившись, что пачка сигарет на месте. Ему душно сидеть в одиночку в незнакомом месте, поэтому уровень тревожности повышается и коленки дрожат, но Феликс держит их руками, упираясь как можно сильнее пяткой в пол. Его ожидание не столь долгое, всего пять минут и ещё примерно столько же. Хёнджин предупредил, что опоздает к нужному времени. Феликс мог остаться дома, но ему было не выносимо тесниться с отцом и прошлым. Нужна смена обстановки. Поэтому он сидит на небольшом диване возле двери в кабинет, перебирая свои мысли. В последнее время самобичевание стало его вторым смыслом жизнь. Он не хочет, но заставляет себя думать о прошлом. Сквозь боль и слёзы наполняет свою голову хламом. Потому что то, что было тогда, нельзя назвать чем-то ценным. Подпирая подбородок рукой, парень смотрит в пол и не замечает как к двери подходит знакомая фигура. – Феликс, ты долго так будешь сидеть? – голос выдаёт лёгкую улыбку на губах. Парень поднимает свои глаза на Хёнджина и выдыхает, поднимаясь. – Здравствуй, – Феликс проскальзывает в кабинет и садится на привычный диван, припадая к подлокотнику. – Ещë раз извини за то, что заставил тебя ждать. – вежливость психотерапевта тушит внутри пожар неловкости. Феликс лишь кивает, не позволяя себе ответить. Он заинтересованно наблюдает за Хёнджином, пока тот ставит сумку и снимает пальто, вешая его в небольшой шкаф. – На улице такой ливень начался, просто ужас, ты, надеюсь, не попал под него? – диван прогибается под чужим весом и Ли оборачивается, мотая головой. – Как ты себя чувствуешь в последнее время? Физически тоже. – Не знаю даже, – парень видит как специалист прикусывает пухлую нижнюю губу, следом проводя по ней языком. Хёнджин кивает, подмечая, что Феликс выглядит иначе. Не похож на того, каким был на прошлых сеансах. – Такое ощущение, будто я делаю что-то не так, поэтому всë это и происходит. После этого хочется просто опустить руки, забить на все и даже не пытаться. А физически… Иногда хочется замереть на месте и не двигаться, а бывает, что энергия бьёт ручьём. – Возможно это мания, которая приходит после апатии. Ты пьёшь таблетки? В той же дозе? – в ответ молчание, потому что Феликс пытается вспомнить, но вот в голове совсем не то. – Вроде того, но иногда могу пропустить. – Старайся не пропускать, потому что это может сказаться на состоянии. Повышать и понижать дозу опасно, может быть перебой. Хорошо? – голос мягок настолько, что Феликс хочет растворится и слушать на повторе. Ему не нравится заботливое отношение к себе, но Хёнджин делает это как-то иначе. Феликс кивает и смотрит в огромное окно, которое прикрывают жалюзи. Дождь снаружи кажется сильным, но звуков не слышно. Хёнджин будто читает его мысли и негромко спрашивает, стоит ли открыть окно? Он подходит и поднимает жалюзи, открывая небольшую форточку. Свежий воздух бьёт в лицо и он фыркает как котëнок, сам того не замечая. А Феликс чувствует как сердце внутри сжалось, придавливая поступающую кровь. Через пару минут в закрытую дверь стучат, Хёнджину приходится подняться и открыть её. Это была его помощница с небольшим подносом напитков. Она не задерживается, кланяется и выходит, а Хван подаёт кружку парню. – Как у тебя дела с отцом? – вопрос режет заживо и Феликс поджимает губы, смотря на мужчину. – Я не хочу его видеть поэтому особо не выхожу из комнаты. Он пару раз пытался со мной заговорить, но я просто уходил, – говорит с усмешкой, вспоминая ту нелепую попытку, когда возможно ему стоило было дать шанс. Но с недавних пор, у Феликса в запасе нет ни одного. Хёнджин спокойно слушает. Он понимает парня, а ещё понимает, что тому нужно наладить отношения с родителями. Мягкий толчок действует только на то, чтобы Феликс сказал «Хорошо, я попробую» и на этом неприятная для пациента тема заканчивается. Горячий напиток стынет в руках, пока они обсуждают лёгкие темы. Хёнджин должен уцепиться за что-то, чтобы начать другой, более серьёзный разговор. Потому что он видит, что парень прочно что-то держит в себе, запирая боль в грудной клетке и выдавая наружу лишь отголоски эмоций. Вечно поджатые губы и усталые глаза, говорят о худшем. Ведь таким Хван видел его в последний раз на первых сеансах. Они достаточно продвинулись, но лишь в сторону улучшения состояния. Хёнджин порекомендовал за это время сменить транквилизаторы на более лёгкие, для небольшого толчка. – Тебя что-то тревожит на данный момент? Будет лучше, если ты расскажешь, – Хван меняется в лице, нацепляя серьёзную и встревоженную маску. А пациент теряется, пуская свой взгляд в любое направление кроме чужих глаз. – Это тяжело, – выдыхает он и прикрывает веки. Сердце в груди тяжелеет, как золотой слиток, и бьётся о прочные кости. Молчание нарастает, потому что Феликс молчит, а психотерапевт ждёт. Опять воспоминания, от которых холодеет кровь, а в горле пересыхает. Перед глазами экран, показывающий ужасы, под названием «Прошлое». Лицо человека, которого он хочет забыть, и те моменты с ним. Феликс мелко дрожит и прижимает к себе руку. Его глаза метаются к Хёнджину, встречаясь с теплом в тёмных зрачках. Это успокаивает, но не настолько, чтобы раскрыть рот и выдать целое слово. Ему нужно ещё пару минут, чтобы прочистить горло и приготовится. Чего стоит наконец-то рассказать и спустить камень в бездну? Ни-че-го. – В моей жизни был один эпизод, который сейчас является моим кошмаром. Из-за этого я не могу делать абсолютно ничего. Иногда мне даже страшно закрывать глаза, потому что кажется, будто это всë возвращается, – Феликс замолкает и давит на свои дрожащие колени, потому что они будто поднимает землетрясение. – Ты пока не готов рассказать более подробно? – он ловит кивок и мягко улыбается в ответ. А Феликс вновь останавливает себя на том, что эта улыбка похожа на огонёк, который освещает его тёмную аллею. – Хорошо, ты большой молодец, Феликс, – и похвала давит на сердце, как на кнопку пожарной сигнализации. – Я так понимаю, об этом и родители не знают? – Они знают только приукрашенную историю. – Знаешь, что? – голос мягкий и внушающий интерес. Феликс поднимает на него глаза и Хван продолжает. – Есть один очень хороший метод. Когда ты меняешь что-то в себе снаружи, что связано с прошлым, что бы отпустить все эти воспоминания. Например стиль или цвет волос… – кажется, будто зрачки в глазах дрожат и горит бледный огонь, парень кивает, откладывая в голове сказанное.

***

Если можно было бы, то Феликс взмолился сейчас оказаться где-нибудь в другом месте, но ни как не за одним столом рядом с отцом. Мать же знает, что парень не особо любит есть вне комнаты, но всë равно притащила его на общий ужин. Мысли внутри путаются. Глаза направлены на собственную пустую тарелку, в которой по идее должна лежать отбивная из курицы и макароны. Женщина несколько раз пыталась положить сыну поесть, но тот ни в какую, просто резал взглядом стол, не обращая внимание даже на сказанное. Она, возможно, знала в чëм дело, но отталкивала эту мысль. Продолжая идеализировать отношения отца и сына, хотя там и никаких отношений не было и подавно. Этих двоих можно было когда-то назвать родными, но не сейчас. Между ними не тянется даже и ниточки, за которую можно зацепится. Она порвана, истерзана и сожжена. Родня это не одна кровь, а в первую очередь связь, но её не существует. Она была когда-то, но теперь это просто миф. Время тянулось долго, Феликс не вслушивался в разговор родителей, просто сидел, иногда делая по глотку холодной воды. Внутри, в воспалëнном желудке, тянуло неприятной истомой. Где-то в подсознании это значило, что ему нужно хоть что-то поесть, но он не мог. Его тошнило. – Феликс, ты вообще будешь есть? – тяжёлый непривычный голос заставил поднять глаза. Парень поджал губы, отодвигая тарелку совсем и поднялся с места. На лице матери просочилась обида, но она промолчала, глядя в спину. – Это не очень прилично, – в след сказал отец, но Ликс лишь нервно прыснул, поднимаясь по лестнице. Неприлично — это делать вид будто всë хорошо, когда в их отношениях не существует слова «хорошо». Ноги, казалось, пропитало водой, они тяжёлые, но такие хрупкие. Идти сложно, шатает из стороны в сторону. Уже у комнаты Феликс вцепился в дверной косяк и повис на нём, не думая, что тот может отойти. Не менял положения, пока не удостоверился, что может идти. В комнате его окутало холодным ветерком, который дул из настежь открытого окна. Тело пробило ознобом и только тогда Феликс понял, что хочет есть. Кишки крутило, но он лишь глубоко дышал, упрямо не хотя спускаться. Его убивало одиночное присутствие, хотелось хотя бы видимость того, что он не один. Телефон лежал на самом краю кровати, как кусок ненужного хлама, в последнее время даже в нем он потерял смысл. Его занятие за весь день – спуститься с комнаты и подняться обратно несколько раз. Феликс уже хочет признаться себе, что ему нужно общение, но не с родителями и не с социумом. С человеком, которого он знает. Сеанса два назад, Хёнджин предложил им обменяться номерами телефона и некоторыми соц. сетями. Он объснил это тем, что поддерживает связь с пациентами даже вне работы. И попросил писать, когда будет плохо или парень почувствует необходимость высказаться. И похоже, сейчас Феликс эту необходимость как раз и ощутил. Пальцы, конечно, дрожали, но он особо не думал о том, что писать. Решил просто попытаться начать диалог.

Добрый вечер, прости, что так поздно пишу

И ответ пришёл незамедлительно, от чего парень вздрогнул, роняя телефон на кровать. Добрый! Не извиняйся, как ты? Феликс улыбнулся, чувствуя, как будто к сердцу пробирается огонёк.

Всë хорошо, просто появилось желание пообщаться с кем-то. А ты как?

Я рад, что ты написал мне. У меня всë тоже хорошо. Представляешь, я тут недавно бездомного котёнка нашёл Следом прилетает файл с фотографией чистенького рыжего котенка с глубокими карими глазами. Феликс не особо любил животных, но с любопытством разглядывал фотографию. На него внезапно напало особое ощущение дома, уюта и тепла. Котенок вальяжно развалился в согнутом локте мужчины, умываясь.

Симпатичный, как назвал?

Пока думаю. Нужно что-то милое и подходящее ему, но в голову ничего не лезет. У тебя есть или были животные?

Никогда, я не особо это всë люблю. Родители всегда предлагали, но я

даже от хомячка отказывался

Хм… Интересно, а я всегда любил. Мечтал о собаке, но мне запрещали, а когда переехал, то времени не было. Но вот это чудо, кажется, займёт всë моë свободное время. Он очень ласковый, тебе нужно будет с ним познакомится

Хахаха, хорошо

Притащишь его к себе в центр?

Кстати, напомнил. Скоро нужно будет искать новое место для сеансов, но на время. В моём кабинете нужен ремонт. Я думаю, что, наверное, смогу принимать кого-то дома. Как раз тебя с котёнком познакомлю В груди закололо и взгляд приковало к тусклому экрану. Феликс слабо улыбнулся. На душе стало теплее от написанных слов. Даже вне работы Хёнджин оказался приятным. Разве такие люди вообще существуют? И парню, почему-то, до сих пор не верится. Наверное, его главная вера в хороший мир давно погибла, ещë тогда, в самом эпицентре. Переписка длилась ещё около часа, пока Хёнджин не пожелал спокойной ночи и не извинился, что обрывает диалог. И тогда Феликс почувствовал вину, ощущая будто навязывается. Конечно, у него нет столько забот как у Хвана. За окном темно, а на небе блестят маленькие искры. Феликс сглотнул, видя в этом больше, чем нужно. На щеках появились тонкие дорожки солёных слез, которые неприятно щипали кожу. Наверное, родители уже закончили и нежатся в своей комнате. Взяв с собой на всякий случай телефон и пачку сигарет, парень вышел из комнаты, спускаясь на кухню. И в правду никого. Тишина и лишь гудение включённой техники. На столе лежала его чистая тарелка, в которую он наложил немного салата, но вскоре его сгибало над унитазом. Феликс глубоко дышал, пропихивая как можно дальше два пальца, но этого мало. Взяв зубную щётку, он давил на небо и язык, царапая до лёгких ссадин. Перед глазами мутно и в горле неприятно. Желудок скручивает и складывает пополам как гармошку. С тёмных, как дубовая кора, глаз текут горячие слезы, которые никак не сдержать. Ещё чуть-чуть и кажется нутро выйдет через глотку и он до конца будет опустошëн. Его организм просит именно этого. Голова кружится по ощущениям находясь в иллюминаторе. Он никогда не курил в туалете, но ноги дальше его не поведут. Силы ушли вместе с не до конца переваренной едой в унитаз. Тело потряхивает и Феликс прижимается лбом в к холодному кафелю, втягивая в пустые лёгкие никотиновые пары. На губах неприятный привкус табака, но та часть, что попадает в организм успокаивает. Его коленки дрожат, не успокаиваясь, приходится вдавливать свободной рукой их в пол. Кажется или Феликс прогадал, чувствуя как никотин в организме становится большим яд. Ощущение, подходящее под отравление, но его всего лишь уносит туда, где воображение становится реальностью. Он не пил и не нюхал дурь, всего лишь добил себя привычными сигаретами. К горлу опять поступает тошнота и парень падает на колени, прижимаясь к унитазу и спуская туда ядерную желчь. Неприятный звук бьёт эхом по небольшой ванной. Этот приступ пугает его до немого шока, заставляет пилить не расфокусированным взглядом светлый кафель. По слуху неприятно режет стук и тихий отклик, на который он не может среагировать. Голос кажется незнакомым и Феликс сжимается, боясь своего дурного воображения, которое подгоняет человека из прошлого. – Феликс, ты тут? – «кто это?» – Феликс, всë хорошо? – негромкий стук, но ощутимый особенно напряжённому слуху. Кажется владелец голоса уже вырисовывается в памяти. Феликс смахивает прилипшую, русую чёлку со лба и жмурит глаза на свету. Ему сложно пошевелиться, голова ходит кругом. И ощущение, будто его замкнуло в каком-то пространстве, хотя клаустрофобией он никогда не страдал, но паника накрывает с головой. Мимо глаз проходит всë, как вскрывают дверь и как в молчаливом шоке смотрят на его обездвиженную тушу. – Феликс, – он открывает глаза и видит отца, чьи руки усаживают его на крышку унитаза. – Ты меня слышишь? – широкая ладонь убирает прилипшие к глазам волосы. – Всë хорошо, – хрипло произносит Феликс, уже прибывая в сознании. Он не понимает этот выпад и поведение своего организма. – Подожди я принесу воды, – время летит, а Феликс не успевает за ним. В руках уже кружка воды и отец, что аккуратно придерживает её за дно, потому что руки сына трясутся. И все происходит как во сне, потому что больше слов кроме «всë хорошо» он не произнес. Даже когда отец вёл его в комнату придерживая, не давая упасть. Когда накрывал тёплым одеялом. И когда ставил небольшой таз, на случай если парню будет плохо. Но Феликс уже ничего не видел, его взгляд был стеклянный, направленный в потолок. Тело било в конвульсиях, а на глазах стояли слёзы. И так до самого утра? Честно, он не знает. Не было сонливости и бодрости, опустошëнное состояние. Этого ли он хотел? Кажется, утро, дверь аккуратно приоткрывается. Феликс кончиками пальцев чувствует разницу в температуре и по телу бежит дрожь. Он поворачивает голову в сторону, смотря на отца со стаканом воды в руках. – Мама уехала в супермаркет, – говорит негромко отец. – Ты вроде как на антидепрессантах и я не знаю можно ли их мешать с другими таблетками, поэтому просто воды принёс. – его голос мягкий, от чего Феликс кривится. – Для чего ты стараешься? – сухо и охрипло спрашивает парень, возвращая взгляд к потолку. – Для чего? – Я не понимаю тебя, – заметно растерялся мужчина. – Я ведь твой отец, Феликс. Тело дрожит под слово «отец» и парень отворачивается на другую сторону, вздыхая и обжигаясь своим же дыханием. Ещё чуть-чуть и пойдут слёзы детской обиды. Он слышит скрип пола и зажмуривает глаза. Внутри проснулся ребёнок, от чего особо тошно. – Через неделю я уже уезжаю, на полгода, – Феликс не двигается, как и отец, просто слушает. Сердце болезненно бьёт по груди, как булыжник по стеклу. Пошли слёзы, обжигающие бледные щеки, на которых уже едва видно веснушки. Феликс прикусил губу. Он не знает, что говорить, и что вообще творится у него на душе. Почему так больно, когда отец вновь сказал о своей командировке, будто он не привык? А ведь так и есть, маленький Феликс, что сидит внутри, ревёт горькими слезами, не хотя опять прощаться с отцом. Но взрослому Феликсу уже всë равно, нет, ему плевать. Главное самому выкарабкаться, а проблемы с отцом это задний план. Только вот что-то болезненно скрежет внутри, неужели он не может успокоиться?… В тишине скрип двери режет слух, ещë чуть-чуть и комната наполнится одиночеством, что вскоре съест его с остатками. – Спасибо… – голос звучал жалко, но так искренне, что мужчина невольно и болезненно улыбнулся, покидая комнату. И вот опять наедине с собой, со своими мыслями и больной фантазией.