Бережная-безбрежная

      Полуденное светило.       Из-за гор, пунцовеющих на горизонте, доносится мерный гул Малого Ядра. Он сливается с шумом природы, и заметить его можно, только если специально прислушаться ко звукам окружающего мира.       Разгар сезона Цвета. Стрёкот насекомых в гуще полевых трав. Роскошная шевелюра вьюнов распустилась по заборам Окраины. Почти нет ветра у земли — он бушует в небесной вышине. Жарко, но низкие, кучерявые облака всё пытаются закрыть грудями око светила. Получается плохо — их быстро уносит прочь, и вибрации Малого Ядра не оставляют от облачной массы и гроша.       Окраина молчалива. Сгрудились пурпурные дома, покосились хрупкие заборы, косы вьюна разлеглись тут и там. Место — блаженное. Редкие жители показываются из домов. Чьи-то питомцы заворчали под старой калиткой, но быстро смолкли, словно постыдились прерывать полуденную немоту. Кажется, что всё застыло, и только небосвод продолжает двигаться.       Гул Малого Ядра, давно ставший частью тишины, слившийся с ней воедино, никого не беспокоит. Невысокий мальчишеский образ тоже прислушивается к нему. Недвижимый, юнец стоит под взглядом светила несколько минут кряду. В его руках — кое-как сделанное устройство. Судя по некрасивой и хрупкой конструкции, устройству жить осталось недолго — потроха его проводов торчат вовне, распахнутые, словно сухие рёбра. Мальчик не принимает попытки починить своё творение, но и не негодует, когда грязный дисплей не показывает нужного.       Стрёкот насекомых, тем временем, кем-то потревожен.       — Ата, — мальчик подает голос, оборачиваясь. Ему неудобно стоять на камне босыми ногами, но собственный дискомфорт его не волнует. — Ты была очень долго. Что-то случилось?       Ата, не по погоде закутанная в толстокожий плащ, поджимает губы и переминается с ноги на ногу. Она путается в одёжке, роется, копошится, и становится ясно, отчего бы ей просто не скинуть неудобную кожу прочь: из-под полы показывается связка птиц — их лапы спутаны верёвкой, глаза закатились, сальные крылья слиплись, мутные капли жира выступили на голых шеях.       — Извини, Ай-ай, фимии позарились на тайник, и…       — Ты поранилась? — Ай-ай перебивает её, мигом утратив спокойствие, и спрыгивает с камня. Горячая земля кусает за ноги. Он даже не выхватывает у Аты птиц — сразу опускается на колено, поднимая край плаща. Зрелище разбитых коленок заставляет мальчишку ненадолго задержать дыхание.       — Но птицы не пострадали! — Ата, в свою защиту, поднимает связку повыше, и свет играет в каплях жира.       — Это верно, но коленки мы тебе сейчас починим.       Ай-ай касается согнутым пальцем ссадин, прежде чем подняться, и забирает у Аты ношу. Одна из птиц дернулась в предсмертной агонии; «…но головы им все равно не отрубишь», — вполголоса бурчит Ай-ай, выбрасывая за спину прежде бывшее в руках устройство.       Вещь поскрипывает, катится по земле, пугая притаившееся насекомое, и замирает под каким-то камнем. Ребрышки проводов топорщатся. Более вещь никому никогда не будет нужна и роли никакой не сыграет, чего не скажешь, впрочем, о птицах.

***

      Коса всхрипывает, скрипит, летят искры, капли чёрной субстанции врезаются в щёку, и массивная аметистовая луна сильным ударом изменяет направление рокового движения — коса проносится совсем рядом, Дафна не успевает моргнуть, оружие со звоном вонзается в зеркальную плитку, и паутина трещин расползается по сторонам. Только после удаётся выдохнуть, с трудом осознавая, что еще бы немного — и экскурсия закончилась бы печально.       Покусившийся на жизнь кронпринцессы, тот самый «тёмный силуэт», на деле оказывается молодым муриэ; прежде, чем он успевает что-то сказать (а ведь он даже открыл рот!), Геката, вооружённая пером, тут же на него взъедается — фурией налетает, свободной ладонью схватившись за ворот чужих синих одежд. Несколько секунд она жёстко выговаривает ему что-то на языке Мурет, и за это время Дафна даже не успевает придумать, стоит ли ей отойти от конфликтующих, или любое лишнее движение может заставить их обратить на нее внимание. Она бросает взгляд и на учениц — в их обликах еще оставались ноты беспокойства за своего преподавателя, но Дафна уверена: то, что Геката её фактически спасла, значительно повысило ее репутацию в глазах студенток.       — Прошу его извинить, — о, стоило вспомнить, как Геката уже отвлеклась от нападавшего и даже выпустила его из хватки; голос ее тяжел и серьезен, но опасность ситуации позади — Дафне стыдно признать, однако присутствие клерка, на сей раз, действительно успокаивает. — Реноя не подозревал, что у нас могут быть гости, и захотел проверить жизнепригодность таковых.       — Я почувствовал возможность! Согласись, её аура… — Реноя подает голос, и Дафну вот-вот скрутит от возмущения где-то внутри: несмотря на произошедшее, нападавший звучит то ли беззаботно, то ли… просто слишком благодушно, будто бы не его коса вот-вот могла по меньшей мере лишить одно королевство его кронпринцессы!       — Уж спасибо, что не решил познакомить детей со своей иголкой, — едко комментирует Геката; она скрещивает руки под грудью, заставив перо исчезнуть, и сощуривается.       — Мне казалось, на Мурет не было традиции атаковать незнакомцев, — Дафна осторожно подаёт голос — Реноя вскидывает брови и потешно наклоняет голову к плечу, словно птица.       — О, не беспокойтесь. Даже если бы моя дорогая подруга не успела, я достаточно опытен, и вы могли бы заметить, что удар был особенным…       — Но ты недостаточно опытен, чтобы предугадать, что гостье не понравится твоя демонстрация, — Геката безапелляционно прерывает сотоварища. Она поворачивается так, чтобы не закрывать от оживших от оторопи студенток Реною, и поучительным тоном комментирует: — Именно поэтому я упоминала, что со жрецами встречаться не рекомендуется. Наглядный пример.       От этих слов Реноя сконфуженно, как кажется Дафне, усмехается; он встряхивает косой, и та действительно превращается в перо — но, конечно, оно далеко не такое, как у Гекаты. Перо жреца кажется на порядок проще — небесно-голубое древко заканчивается темно-синими наростами и толстыми, матовыми листьями; из-под них топорщатся, словно свечка, узкие лазурные лепестки. Золотые тычинки тонкие, блестящие — всё это делает перо похожим на незнакомый науке цветок.       Да и сам Реноя пусть и соблюдает холодную палитру в одежде, кажется визуально легче, чем Геката: длинные синие волосы собраны в пучок, при правой стороне лица колышется свободная петля пряди, а левая украшена насекомыми крыльями — они воткнуты под красную заколку, поддерживающую такого же цвета шнур. Передние пряди у жреца завивались так, словно подчеркивали серьёзный, неподвижный взгляд; кончики их окрашены алым — не посмотреть невозможно. Жилет на Реное ультрамариновый, рассечённый наискось, но края ткани накрепко сшиты алым шнуром — из-под него выглядывает нечто живое и космическое, словно внутри обычного тела таится ломоть вселенной. Объёмные рукава берлинской лазури, на порядок темнее — перчатки, держащиеся на лентах, оплетающих руку по локтевой сгиб. Штаны — королевский синий; у правого бедра колышется лоскут такого же цвета, вероятно, выполняющий сугубо декоративную функцию.       Отдельного внимания заслуживают лишь две вещи — золотой цветок при правом бедре, похожий на цветок у груди Гекаты, и мощного вида ультрамариновые сапоги. На голенях у них шнуровка — всё тот же красный шнур, завершающийся тонким бантом; ближе к подошве ультрамариновый превращается в сине-чёрный, и кажется, будто бы обувь у жреца совершенно вымокшая, влажная.       Стоит сказать, что весь этот визуал делает Реною… странным. Нет, не то чтобы Геката не была странной, просто… Наверное, их странность (как много этого слова резко стало!) различна — и смешно, что и ту, и другую Дафна склонна опасаться. Пока клерк выглядит как первый магический злодей, у жреца вид его приспешника или какого-нибудь подлого человека подле. Только подлые люди способны предпринимать такую дерзкую и… почти успешную попытку убийства! Дафна отводит взгляд, когда понимает, что её процесс изучения заметили; почти неловко, но не настолько, чтобы это перекрывало недовольство.       — Не злитесь, — Реноя подает голос, отойдя от Гекаты — та уже занята тем, что отвечает на тысяча и один вопрос от студенток; Дафна с завистью отмечает, что хотела бы быть на её месте — чтобы ученическое внимание пожирало её, и льстило её знаниям. Какая преступная, грубая, плохая мысль!       — С чего вы взяли, что я злюсь? — она поднимает взгляд к его лицу.       — У меня были отдельные причины, которые я не могу назвать. Тем не менее, немногим позднее и ваша аура меня заинтересовала. В научном плане, рассматривайте это так.       — Вы могли лишить трон Домино его непосредственной наследницы, — Дафна не удерживается и совершенно прозрачно намекает на собственное происхождение. Впрочем, на Реною это не производит впечатления — как стоял, так и стоит, не меняя по-простому спокойного лица. Правда, теперь взгляд его фиолетовых глаз направлен на Гекату.       Геката якобы хмуро поясняет студенткам какие-то техники, в качестве демонстрации так и сяк вертя пером. Дафна различает не меньше десятка чужих ей слов.       — Мурет достаточно продвинут, чтобы излечить ранение пером, — Реноя дергает плечом. — Да и если бы случилось устроить революцию и войну одним взмахом, кто-нибудь воспользовался этим уж задолго меня. Вам так не кажется?       Дафна жалеет, что видит его лицо на момент этой фразы. Потому что на нём внезапно что-то меняется, и спокойное, отчужденное выражение превращается в обложку к жуткому предсказанию.       — Вас что-то напугало?       Она промаргивается и торопливо мотает головой. Эта экскурсия её доведет.

***

      Молоток расквашивает еще одно мышиное тельце. Упрямо стучит он о доску с выскобленным донышком; вероятно, эта доска когда-то была белой, чистой, ароматной, но сейчас — вся коричневая, грязная, пропахшая насквозь мясом. В мастерской сущий бардак: разбросаны ножи разной формы и вида, сломанные палки, ветки, где-то сгрудились наполовину опустошенные горшки с землёй, в ряде вёдер у стены, накрытых старыми куртками, тухнут какие-то невразумительные потроха, и половина из них уже слиплась, ссохлась, — вот так выглядит творческий хаос. А пахнет он соответствующе — гниль, влажность, древесина.       Но работа продолжается, медлить нельзя. Девочка за рабочим столом продолжает выколупливать из мышиных тел их маленькие кишечники и желудки, после — передаёт трупики другу, и тот превращает их в однообразную кашу. Всё добро скидывается в общий таз. Работа ладится, даже если на лице каждого участника процесса выступил пот; в мастерской жарко так, что дышать трудно, но ни раскрытые двери, ни припертые к стене шваброй оконные ставни не делают ситуацию свежее — ветер умер. Ветра нет. Работа продолжается.       Мышиной каше суждено превратиться в порошок, в определенных пропорциях смешенный с костной мукой каких-то хищников. Мальчик, лидер происходящего, не теряет сосредоточенного выражения, даже когда нарушает относительную тишину:       — Я рад, что мы работаем вдвоем, Ата. Ты и я.       — Моя мама так бы не радовалась, — Ата отзывается тут же, усмехаясь.       — Твоей маме это не интересно. В этом плане… мы очень похожи. Ты одна, я один. А вместе нас двое, — Ай-ай заливает месиво кислой-кислой сывороткой до густоты. Ата протягивает ему только что вытертую о полотенце палку — мешать. — Спасибо, да… Я, собственно, к чему. Спасибо, что мы друг другу доверяем.       — Да, спасибо, — Ата отвечает без раздумий, хотя улыбки на её лице нет.       Впереди еще целый таз чьих-то глаз, которые придётся выжать.

***

      Почти получилось сбежать! Дафна была в шаге от! Но!       Блум мило улыбнулась у столовой и Дафна поняла, что влипла. Не только потому что Винкс наверняка узнали, где их скромный профессор побывала, но и точно-точно припомнили ее слова: как вспоминает сейчас, говорила, что при удачном завершении экскурсии повторит её для Винкс. Класс. Молодец, Дафна, ты была умна, но умные мысли были быстрее!       Чтобы поговорить, они проходят в кабинет; Блум щебечет о дне минувшем, Дафна — старается слушать, чтобы (не дай дракон!) не упустить ни единого слова. Тогда станет ясно, что в разговоре она не заинтересована… Хотя. Зная фею пламени дракона, Дафну сочтут скорее «странно растерянной» и простят ей все грехи. Один из плюсов их отношений — всепрощение! И оно же — большой-большой минус, но эту мысль приходится спрятать куда-нибудь глубже, чем она есть. Запретная зона.       — …Ты бы видела лицо Текны!       — А каким оно было?       Кико, топочась на столе, комично пародирует очевидное изумление. Немного преувеличенно, но зато точно ясно, что за эмоция! Дафна не может не посмеяться — ей льстит факт, что она смогла подцепить на крючок внимания и фею технологий.       — Очень похоже, Кико! — Блум тычет его пальцем в лоб — питомец отфыркивается и отворачивается, будто разобидевшись. Манипуляция работает на ура: хозяйская рука принимается гладить его маковку. — А что насчёт нашей экскурсии? Я слышала, что для допуска на планету тебе пришлось постараться.       О-о, да, умная девочка! Бьёт по слабым местам, но глаза по-оленьему невинные… Дафна дергает уголками губ — кажется, что улыбается, но это всё нервное. Никого она не ставила в известность на тему того, что у нее будет еще один прилёт на Мурет. Ни-ко-го. Кроме Винкс. И, на самом деле, она искренне жалеет, что пообещала им такое; толика избитого, природного упрямства злорадствует внутри — всё, теперь от обещания не избавиться, надо выполнить, она-же-говорила, так-будет-правильно! Дафна хочет вернуть время немного назад и попридержать язык. Но, увы, хрономагия — далеко не то, в чем она эксперт.       Да и вообще. Была ли она когда-нибудь настоящим экспертом? Была ли она достойна всех титулов? Было ли правильным жить так, как жила она? Вопросы хуже свёрл ввинчиваются в разум. Слишком боязно искать ответы. Дафне лучше улыбаться, и улыбаться так, чтобы никто не сомневался — о-о, она наслаждается своей жизнью. Когда Блум уходит из кабинета, Дафна позволяет себе со всего размаху ударить ладонью о стол — просто потому что захотелось. Захотелось вот так вот ВЗЯТЬ, а потом.!       А потом резко вдохнуть от боли и пожалеть саму себя. Блум ведь услышала то, что хотела услышать — будем им экспедиция на Мурет! И экскурсия, и паломничество, и все что угодно! Чудесная старшая сестра обо все-ем позаботится… Кроме себя.

***

      Нужно рубить по суставам. Рубить осторожно, но мощно; не превращать в бездумное крошево кости или в фарш — мясо, ведь это… было бы тратой ресурсов. Потом, когда суставы разрублены, надо избавиться от менее удобоваримых частей — например, для Прототипа 39 не подходят волосатые руки, а в Прототипе 83А надо вываривать строго костный мозг. Вытащить последний нелегко, но благо, что в рецепте не принципиальна его целостность. Самые вредные Прототипы, требующие какую-то совсем мелкую часть человеческого тела (вроде глазных яблок или ушных косточек), принято несколько раз кряду проверять — никому не хочется попусту добывать ресурс, что станет впоследствии бесполезным из-за неудачи эксперимента.       Ата продолжает работать топором над телом, которое Ай-ай раздобыл непонятно где. У неё все ноги в кровяных брызгах, рядом на полу — мясные ошмётки, частицы костей; а взгляд — простой, обыденный, словно она не бродягу рубит, а рыбу разделывает на доске. Этому человеку все равно было предначертано закончить свою жизнь где-нибудь в лощине, или в кустах при реке — там часто находят трупы бездомных.       Из другого угла мастерской слышно, как Ай-ай толчёт в тазу сушёные потроха. Немногим позже они отправятся в смешиватель — эта штука, кстати, тоже создана гением Ай-ая; честно говоря, девяносто процентов их оборудования — плод трудов в этой мастерской. Остальные десять или украдены, или честно куплены.       — И ты прямо-таки уверен, что нам это пригодится?       — Скорее, я хочу попробовать… посмотреть, что выйдет, — Ай-ай утирает лоб рукавом. Ненадолго позвякивания таза смолкают. — Хотя мне кажется, что нужно нацелиться не на посредственные мясные составляющие, а на мозг. Или, наконец, анхему…       — А её-то ты как собираешься выкачивать? — Ата хмурится, даже не оборачиваясь к собеседнику.       — Не знаю, — честно признаётся он, и в ответ слышится цоканье языком. — Но что-то же должно быть в людях! Что-то, подобное ей! Выше уровня психики!       Он вздыхает — скромный успех всех опытов и каждого Прототипа навевают неприятный душок огорчения.

***

      Дафне кажется, что дни стали течь непомерно… быстро. Моргнешь — уже неделя позади! Куда ж это годится! Впрочем, причину такому явлению она знала, но упорно (упрямо!) продолжала её «динамить» — такое слово случилось подхватить от первокурсниц, обсуждающих своих молодых людей посреди лекции.       Каждый новый день Дафна встречала с мыслью, что сегодня уж точно всё сделает; каждый день уходящий Дафна завершала обещанием точно-точно приступить к делу завтра… Но время летит, а договоренности об экскурсии всё ещё нет. Хотя Винкс и не напоминают об этом, Дафне кажется, что за глаза они точно-точно всё обсудили и обмусолили; поняли, наверное, что где-то она им соврала, или начали подозревать неладное. Не может же у них быть абсолютный ноль мыслей на тему того, почему старшая сестрица Блум та-ак задерживается.       Настолько, дракон побери, задерживается, что минует целый месяц с визита на Мурет, а у Дафны по-прежнему всё по нулям; она делает всё что угодно — проверяет старые конспекты, сортирует пособия, ищет лучшие способы подачи информации, готовит с десяток-другой интерактивных моделей, — но не приступает к избавлению от своих тревог. Средство для телепортации подмигивает ей с полочки. Приходится поставить прямо перед ним случайно взятую книгу, и теперь вместо подмигиваний с полки укоризненно пялится «Как выжить на чужой планете? По мотивам путешествия Путешественника».       Может, ей просто нужен толчок. Какой-нибудь. Что-то, что спровоцирует Дафну перебороть все свои страхи и связаться с давней знакомой, которая помогала устроить первую экскурсию; или, например, сразу добраться до Мурет и уже там найти, с кем всё согласовать… Хотя знакомых с той планеты не так уж у Дафны и много. При всем уважении, если с Гекатой еще можно было б как-нибудь договориться, то с Реноей даже связываться не хотелось. И не потому что он мог тогда убить, нет! Просто… Было в нем. Что-то. ТАКОЕ.       Такое, что обычно побуждает Винкс срываться с места словно по команде «фас» — опасность.       …Кто, впрочем, говорил, что даже если уважаемая кронпринцесса Домино притащится на Мурет, ей удастся на раз-два найти хоть жреца, хоть клерка? Вот то-то и оно.

***

      — Может, что-то случилось? — Блум мешает трубочкой коктейль. Сидящая рядом Стелла увлечена чем-то из мира моды, по экрану ее телефона то и дело проскальзывают снимки модных показов, но это не мешает ей отвечать.       — Да ладно вам! — Фея солнца и луны отмахивается свободной рукой; коктейль перед ней уже успел потеплеть, но она даже не притронулась к нему. Занятая.       — Разве не проще, не знаю, спросить? — Муза водит по дну пустого бокала трубочкой, подперев подборок ладонью. Согласно кивает Флора; Текна переводит взгляд с одной подруги на другую и хмурится. Одному Кико по-настоящему весело — напившись морковного сока, он лениво уничтожает поставленный посреди стола цветок.       — Я спрашивала, всё ли в силе!       — Месяц назад, — настало время для скептичного комментария феи технологий. Блум кидает на нее немного недовольный взгляд — Текна жмет плечами в ответ.       — Я доверяю её обещанию! Всё-таки, это Дафна…       — Да-а, кронпринцессы не могут врать, — Муза пытается разбавить атмосферу, но выходит у неё так себе; в кафе, куда они пришли развеяться, им не удается даже нормально попить коктейли. Как говорится, даже у Винкс бывает разлад.       — Не могу отвечать за всех кронпринцесс, но иногда случается, — комментирует Лейла.       — Всё-всё-всё, девочки! — Флора решает взять ситуацию в свои руки: разводя ладонями над столом в жесте прекращения всех пререканий (даже не начавшихся!), она деловито качает головой. — Давайте об этом поговорим с ней завтра? Если будет что-то не так, то поможем! А сейчас займемся чем-нибудь, чем занимаются в выходной.       — Отдохнём, — вздыхает Блум.       — Спорт, — Лейла сжимает кулак.       — Шоппинг! — восклицает Стелла.       — Только не это… — сдаётся Муза.       — . . . — красноречиво заключает Кико. Погрызенный им цветок вызовет вопросы у официанта.

***

      Еще несколько щепоток… И ещё… И чуть-чуть… В четыре руки они мешают липкое тесто — неумело готовят булочки; самые обычные, простые булочки, и это даже удивительно, почти контрастно: в мастерской редко готовится что-то «обычное, простое». Заглядывающий через порог рослый мужчина окидывает грозным взглядом скудные стены, полупустые углы, паутину у потолка… Ничего не вызывает у него подозрений. Он бурчит себе под нос: «Ну и странные детишки», — после отворачивается, доставая курительный свёрток, и Ата позволяет себе выдохнуть над злополучным тестом.       — Не зря мы рыли погреб три дня, — Ай-ай сглатывает; большого труда ему стоит держать лицо спокойным. Чуть не попались.       — Ты догадывался, что отец придёт? — Ата неудобно ёрзает на стуле. За нереально ограниченное время им пришлось превратить мастерскую в подобие «детского секретного убежища», хотя секрета тут, конечно, никакого не было. Была лишь нужда имитировать ребяческую шаловливость и тягу к тайнам.       — Если б! — собеседник, стряхивая кусочки теста с рук, недовольно дует щеки. — Я понял это только как к дому стал подходить. Он обсуждал с матерью, что я зачастил пропадать непонятно где. Заметь, я это делаю ближайшие несколько лет, как мы с тобой тут работаем.       — Очаровательно, — приятное слово сочится неприятным сарказмом. Ай-ай поворачивается к двери — образ курящего отца вырисовывается на фоне заката; светило угрожающе наливается кроваво-красным. Рука Ай-ая открывает боковой ящик стола и нащупывает верёвку. Ата уже соскользнула со стула и бесшумно разгребла ворох старой одежды над топором.       — Нам просто повезло додуматься, что к нам могут зайти гости, — парень говорит вполголоса, чтобы уши мужчины по ту сторону выхода не услышали и йоты информации.       — А гостям… не повезло додуматься, что они могут к нам зайти. Репетируем как договаривались.       Он тоже покидает стул; тесто для булочек уже никому не интересно — впрочем, даже звать его «тестом» несправедливо. Так, месиво из муки, воды и грязных яиц. Еще один элемент их фальшиво детской мастерской; недовольно завалился на бок пакет соли, покосилась упаковка сладкой пыли… Весь этот натюрморт наблюдает за тем, как уверенно Ата вышагивает за порог вместе с Ай-аем. Последний даже не заводит с отцом разговора — сует одной рукой ему под подбородок верёвку, перехватывает по другую сторону второй рукой, тянет, скручивает, цепляет собственноручно сделанный механизм утяжки; летит на землю курительный свёрток, всхрипывает мужское тело, но Ата уже кончает замах топора — лезвие с хрустом врезается прямо в лицо, раскалывая череп.

***

      Дафна просыпается от кошмара. По ту сторону окон — почти рассвет; всё тихое, дремлющее, и ни единый звук не тревожит комнату — поэтому то, как заходится в испуге сердца, слышно слишком сильно. Ритм сердцебиения отдаётся в ушах. В голове тяжело, словно и не было ночи; на потолке — пустота, и в ней видятся кадры из ужасов: что-то психоделическое, безумное, в уродливых пыльных оттенках, фиолетово-коричневое с тошнотворно-зелёным отливом. Рожа известного Дафне чудовища.       Всего-то воспоминания о пытках. Нужно проглотить их, впитать, принять как должное; прекратить, наконец, делать акцент на том, что пока она там почти умирала, Винкс успели и пляж почистить, и повеселиться, и много что ещё. Всё это глупости. Они ведь её спасли! Спасли! К спасителям надо быть… открытым и сердцем, и душой. Дафна закрывает лицо руками, словно вот-вот расплачется, и несколько минут просто дышит. Мелочи. Всё пройдёт. Она излечится. Она вернётся в сказку, где есть одни конкретные крылатые героини. Где мир светел и мягок, где каждому злодею придется за всё поплатиться…       Будь её воля, она бы запытала Тританнуса в ответ до ужасных переломов и предсмертного состоян-…!       …О великий дракон, как она посмела думать о такой мерзости. Влияние кошмара?

***

      Вызов закончился, экран погас, а сердце еще пытается унять бой — и нет, на сей раз виноват даже не ночной ужас! Просто кое-кто смог переступить через свой страх и стыдливость и позвонить нужному человеку. Честно говоря, мотивация была странная: Дафна просто ощутила себя… обязанной. Обязанной до конца своей жизни. Просто потому что Винкс ее тогда спасли, и теперь ей нужно показать, что она бесконечно им благодарна, готова ради них сделать всё что угодно; Блум бы, наверное, не одобрила «чувство обязательности», но кто сказал, что она узнает? Кто сказал, что уважаемая, дорогая, прекрасная, умная старшая сестрица будет докучать младшей на тему прошлого?       Хотя человек в зеркале смотрит на Дафну очень усталым и грустным взглядом. Наверное, ему понятна истинная причина «переступания через себя».       Понятна попытка врастить в мозг саму идею долга перед феями-хранительницами.       Так проще жить, существовать и думать; когда ты можешь скинуть ответственность за свое поведение и свои поступки на кого-то другого, все моральные тяготы уходят на второй план. Ты ведь не сам кому-то там звонишь и о чем-то просишь, нет! Это просто обязательство, и всё! Ты — посредник, не исполнитель, не просящий непосредственно! Честно будет упомянуть и то, что исследовательница, с которой Дафна договаривалась, даже не серчала. Может быть, она тоже воспринимает себя лишь как «посредника», и в разговоре с мурэа обязательно упомянет, что просьба о повторной экскурсии — не её, исследовательницы, забота, а блажь фейских студенток.

***

      Окраины алеют цветами сезона Дрёмы. Он следует сразу за сезоном Цвета и предшествует долгому Туллому; по легендам, когда Малое Ядро только-только отделилось от Большого, оно выжгло зелень до насыщенного алого, и так стали праздновать Саврамай — с местного языка, буквально «Праздник отделения». Согласно традициям, его встречают танцами — обряжаясь в бело-красные одеяния, мужчины и женщины обходят улицы родных городов; распускающиеся в дрёму савранки засыпают дороги кровавыми лепестками, липнут к стенам домов, украшают роскошными зарослями любой подвластный природе угол, и бело-красные шествия молчаливо и плавно минуют цветущие арки, насыщенные сады… Никто не говорит и слова — во время танца на Саврамай говорить запрещено.       Кончается дорога пляшущих при городских окраинах; всё так же молча, они проливают слезы радости за Малое Ядро и ждут заката, ведь закат Саврамая заслуженно считается самым ослепляющим — единственный раз за сезоны светило заливает красным небо по всей его поверхности. Никакой синевы, ничего темного, ни единого облака — только красный.       Следом за Саврамаем будет Целительская неделя — Малое Ядро заращивает раны Отделения; а после недели уже и Туллом, когда на смену красному приходят оттенки синего и фиолетового… На Целительскую неделю принято считать звёзды каждую ночь и взывать к Миру Памяти. Ко всему тому, что осталось от когда-то умерших мурэа.       Но Ай-ай даже не поднимает к небу глаз. Ата, перебирая букет савранок покрасневшими от сока руками, болтает ногами над водой. На мосту нет никого кроме них двоих.       И тишина. Наверное, им бы на саврамайский танец, но бело-красных одежд у Аты нет, а Ай-ай перестал праздновать еще тогда, когда убил мать в Целительскую неделю.       Гладь воды под их ногами застлана лепестками цветов. Время плывёт вместе с этими лепестками.

***

      — Я познакомлю вас с ним, — Дафна уж сколько времени рассказывает о том, как побывала на Мурет, но больше всего Винкс полюбилась часть, где появляется Реноя. Услышав о его трюках, Блум была готова без всяких устройств телепортации рваться на планету и устраивать ему фаер-шоу по всем правилам Винкс.       — А если бы он в самом деле..! — она не может сдерживать негодования; Кико, пугающийся больно пламенных замахов рук, торопливо ретировался на колени Стеллы. Та осторожно сдвинула его Флоре из нежелания найти шерстинки на своей новой юбке.       — Он очень извинялся, — тут же добавляет Дафна, но внутренне не может не позлорадствовать: ох и наслушается ворчаний жрец, когда познакомится с феей огня дракона!       — А он был красивый? Красивому личику проще прощать, — то ли шутит, то ли всерьез уточняет Стелла. Это веселит Музу, но раздражает Текну и заставляет Блум осуждающе засопеть.       — Я бы сказала, характерного для планеты вида, — избегает Дафна неудобного вопроса, и фея солнца и луны хищно жмурится. Всё-то её сразу понятно, ну-ну! От таких жмурок Дафну даже посещает крамольная мысль оценить Реною по шкале эстетической привлекательности, но она быстро отбрасывает эту идею как можно дальше — еще чего не хватало! С дальними планетами она знакомства романтические не заводила, ну!       Нет, тут вопрос даже не в дальности! А в… Во всем сразу! Родители не одобрят, например, и… И вообще. Не в её он вкусе. И рожа у него подозрительная. То есть, лицо, простите.       Все эти доводы, впрочем, не мешают Винкс поддевать Дафну всякий раз, как они заговаривают об экскурсии.

***

      Туллом. В мастерской пахнет тулломскими кливами — это ароматные, похожие на стеклянные шарики ягоды сиреневого оттенка; они растут по пять-шесть гроздей на ветке и созревают к началу сезона, но вкуснее всего становятся лишь тогда, когда переспеют. Плодовые деревья, кливени, очень ветвисты — в гущу веток руку сунуть трудно, оттого приходится дожидаться, как ягоды начнут падать сами. Тогда хозяйские руки крепко встряхивают гладкий ствол, и кливы градом рушатся оземь. Сиреневыми шариками засыпают они корзины, тряпки и вёдра; насобирать таких, налепить знаменитых кливеньских пирожных, и жизнь сразу становится немного лучше, немного… фиолетовее.       Ата, впрочем, в пирожных не мастерица. Она трясёт украденной веткой над тарелкой, дожидаясь Ай-ая, и сокрушается — надо бы оставить ему немного, но ей так не охота…       Проходит с час-другой, прежде чем Ай-ай врывается в мастерскую. Запыхавшись, он волочёт за собой пыльный мешок — прежде, чем Ата сглатывает ягодку, парень отпускает свою ношу, и ворох клив рушится на пол. Сиреневыми мячиками они запрыгали по половицам, мигом еще больше сгустили аромат Туллома!       — Я не смог съесть все, — честно признается Ай-ай.       (Ещё он, кстати, тоже не умеет делать пирожные. Но это так, ненужный факт).

***

      Дафна очень надеялась, что ее прозрачный намек на «специфичность провожатой» был понят и принят. Все-таки, исследовательница даже согласилась с этим пунктом! Вот Винкс вышли за пределы Небесной Беседки.       Геката, караулящая пейзажи, оборачивается с максимально скептичным лицом. Оно у нее настолько не поддающееся описанию, что феи-хранительницы как-то резко смолкают за спиной Дафны.       — Что значит «специфичная»? — поразительно спокойно уточняет Геката, и Дафна неловко понимает, что ее сдали. Сдали с потрохами.