of all the things you fuck, i'm the most empty

Он не осознавал, что все… зашло так далеко. Делать добрые дела без причины было непохоже на его отца. Поэтому, когда Майкл встал рано (чтобы приготовить отцу завтрак, как он усердно делал в течение некоторого времени) только для того, чтобы встретить небольшой, аккуратно завернутый подарок, ожидающий его на кухонном столе, он был сбит с толку. Его отца нигде не было видно, хотя Майкл наполовину ожидал, что он где-то рядом и наблюдает из тени. Это определенно было для него, подтверждала записка, написанная отцовским аккуратным продолговатым курсивом. Он чувствовал себя, как новобрачная, только что въехавшая к своему мужу, который жалел о том, что так часто работает допоздна, компенсируя это, не извиняясь. То, что он вытащил из аккуратно сложенной папиросной бумаги, ухватило мимолетную идею и прижало ее к горлу. Маленький, красивый фартук. Шелковистое, расшитое кружевом по низу. Такая красивая вещь. Для него. От отца. Его роль в их маленькой семье была ясна как день, ему не нужно было ничего физического, чтобы подтвердить это. Но вот оно, мягкое и белоснежное в его руках. Он знал, что от него ждут, что он не запачкает чистую ткань. Если бы он слишком много думал об этом, возможно, ему стало бы плохо. Поэтому он сделал то, что делал с тех пор, как остался наедине с этим мужчиной. Не думать слишком долго. Он накинул петлю на шею, разглаживая ткань поверх рубашки (он все еще старался выглядеть красиво, даже если его отец был бы единственным, кто это видел — может быть, именно по этой причине). Он возился, чтобы завязать узел сзади, когда две руки, гораздо больше, обвили его талию, отбивая его неуклюжие пальцы. — Папа… — сказал он, затаив дыхание. Уильям просто хмыкнул, туго затянув ленты вокруг талии сына и завязав тугой бант. Майкл откинулся назад на тепло груди отца и резко отстранился, когда закончил. Уильям схватил его за плечи и осторожно развернул сына. Майкл что-то увидел в глазах отца, когда тот смотрел на него сверху вниз. Что именно, он не был уверен. Это и пугало его, и согревало изнутри. Он вздрогнул, когда взгляд отца пробежался по его телу, талия была перетянута лентой, и он слегка дрожал под его взглядом. «…Ты выглядишь как картина.» Его отец улыбнулся, лаская его по щеке в нехарактерном акте… любви? Майкл почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Как бы он ни старался, внимание отца было редко сосредоточено исключительно на нем… это была эйфория. В этот момент все ужасные вещи, которые произошли, были смыты. Они были только вдвоем, и все было в порядке. А потом руки ушли от его тела, и отец уселся за стол, подняв газету. «Ты лучше знаешь, что бывает если заставлять меня так долго ждать.» Это все, что он сказал, даже не подняв голову. Внезапно Майклу стало очень холодно. Он повернулся, поспешно включил плиту и расставил ингредиенты. Он хорошо знал, чего хотел его отец и когда он этого хотел. Он знал, как доставить ему удовольствие. По крайней мере, он на это надеялся. Что угодно, лишь бы на него больше не кричали. Он бы носил и лелеял все, что дал ему отец, если бы это означало, что он еще раз так на него посмотрит. Он чувствовал, как глаза Уильяма прожигают его, пока он готовил. Образ заброшенной домохозяйки слабо вспыхнул в его сознании.

***

Ближе к вечеру дом был залит темно-оранжевым цветом на закате. Его отец все еще был на работе. Майкл был в гостиной, безуспешно пытаясь сосредоточиться на телевизоре. Ему было наплевать, что это могли быть помехи. Ему было интересно, думает ли отец о нем, отвлекается ли он от работы так же, как Майкл от отдыха. Он сомневался в этом, и знакомая грусть заныла в нем. Он провел утро после того, как его отец ушел, как положено убираясь в доме — даже в комнатах, которые больше не использовались. Он не хотел, чтобы его отец возвращался домой с чем-то, что могло его разозлить. Он хотел, чтобы его отец вернулся домой и беспокоился только о Майкле. Его взгляд расфокусировался, когда он подумал о своем отце, вернувшемся домой, уставшем от работы, — сдерживаемом, может быть, что-то пошло не так, и он накопил напряжение, которое ему было нужно, чтобы… Майкл чуть не ударил себя. Когда эти мысли стали чем-то, от чего его не тошнило? Он уже даже не особенно удивлялся самому себе. Он и раньше задавался вопросом, был ли его отец… сдержан. Больше некому было о нем позаботиться. Кроме Майкла. Он задавался вопросом, как далеко зайдет его отец, если он будет ждать, пока Майкл перейдет эту черту по собственной воле. Просто чтобы доказать отцу, что он будет. Майкл не был трусом. Но прямо сейчас его папа был на работе, а он был совсем один в бывшем многолюдном доме. Он полз наверх еще до того, как успел сформировать полную мысль. Он избегал скрипа половиц, как будто что-то собиралось выскочить на него, если он издаст хотя бы один звук. Фартук он оставил на кухне, но рассеянно пожалел, что не принес его — отец нечасто дарил ему вещи, особенно что-то красивое. Что-то такое… универсальное. Вместо того чтобы поспешить в свою комнату, Майкл остановился, глядя на вход в комнату отца. Что-то болезненное, что-то глупое пришло ему в голову. А он так хотел. В комнате его отца было темно, Уильям по какой-то причине предпочитал держать шторы закрытыми. Мысли о том, как его отец делает его полностью обнаженным (или, может быть, частично прикрытым чем-то кружевным и белым…) кружились в его голове, держа шторы закрытыми, потому что он был только для глаз Уильяма — или, может быть, угрожая открыть их, если Майкл будет плохо себя вести, угрожая разоблачить его, насколько он болен, насколько далеко он готов зайти, чтобы успокоить пожилого человека. Майкл вздрогнул. От отвращения или восторга, он уже не знал. Он толкнул отцовскую дверь полностью, наполовину ожидая, что Уильям действительно будет ждать его там. Всегда на пять шагов впереди. Еще не поздно повернуть назад. Между мыслью и реальностью был большой разрыв — этот дверной проем был точкой невозврата. Майкл не мог понять, когда он превратился из мимолетных мыслей, почти навязчивых, в мысли «а что, если?». Он баловался перед сном. А затем к фантазиям, которые свободно бродили в его уме, формируя собственную жизнь и поглощая его свободные мысли. Он не удосужился закрыть за собой дверь, пройдут часы, прежде чем его отец вернется. Достаточно времени, чтобы… закончить… и начать обедать. Кровать была мягкая, большая — она предназначалась для двоих, — и матрац почти не прогибался, когда на него ложился Майкл. Он уткнулся лицом в плюшевые подушки и вдохнул. Низкий стон вырвался из него, когда запах отца полностью пересилил его чувства. Его тело двигалось само по себе, вдавливая полутвердый член в матрац, разум таял от образов, заполнивших его голову. Его отец лежал здесь, думая о нем, когда он отчаянно гладил свою собственную длину, изо всех сил пытаясь отвлечь свои мысли от кончающего сына, не зная, как сильно Майкл тоже хотел его. Он хныкал для своего отца, слишком громко, почти плача, когда удовольствие расцвело в его животе, безнадежно толкаясь о матрац — этого было недостаточно. Ему нужно было больше. Он нуждался- Майкл вскрикнул, кончая в нижнем белье, как будто не знал, что лучше, ноги тряслись, он был слишком сосредоточен на запахе своего отца, на мысли о его теплом теле, прижимающемся к нему, чтобы даже думать о том, чтобы кончить как следует. Он пытался отдышаться — он был неудовлетворен, нуждался. Майкл снова почувствовал себя маленьким мальчиком, отчаянно нуждающимся в привязанности, которая так и не пришла. Его дыхание замедлилось, а измученные мышцы расслабились. Если бы его голова была более ясной, у него хватило бы ума выбраться — он задремал в отцовской постели. Из этого разговора не выпутаешься, хотя лгать отцу было бесполезно. И врать ему было больно во многих смыслах. Закутанный в мягкие простыни, сон овладел им. Запах и тепло его отца преследовали его в его снах – всего несколько месяцев назад это превратилось бы в тошнотворные кошмары.