Лесбиюль 2022

      Тюремщик спрятал монеты в карман и с недовольным лицом отпер дверь.       — У тебя пятнадцать минут.       Джини шмыгнула в коридор и тут же как к полу приросла: через решетки на нее с любопытством или ненавистью смотрели десятки лиц, обезображенных заключением, и под тяжестью этих взглядов она едва не ломалась пополам. Мужчины смеялись и подзывали, женщины либо тоже посмеивались, либо смотрели сочувственно, думая, вероятно, что она пришла сюда повидаться с провинившимся возлюбленным. Такие, как Джини, заплаканные, в платочках, уже примелькались здесь, и для большинства казались смешными.       Джини растерянно вертела головой, ища глазами знакомое лицо; мысль о необходимости обойти все камеры и осмотреть всех заключенных казалась безумием.       К счастью, в одной из дальних камер началась возня, и между прутьями мелькнул знакомый взгляд.       — Джини!       Джини вскрикнула и побежала туда.       Пусть заключение и продлилось всего несколько дней, но уже успело отразиться на ее лице: посерела кожа, впали щеки, она в целом осунулась и выглядела больной и усталой, но при виде Джини как будто воспряла духом.       — Спасибо, что ты пришла, — как и всегда, улыбка осветила ее лицо теплым светом, но теперь даже это сияние казалось тусклым. — Я приходила в ужас от мысли, что не увижу тебя больше...       — О чем ты? — Джини припала к прутьям и просунула через них руки, стараясь не думать о том, что прутья были подозрительно липкими. — Что тебе сказали?       Она схватила ее за обе руки и едва ощутимо стиснула.       — Отправят в Архиград. Там под суд. Скорее всего, сидеть буду лет десять или около того. Ничего не поделаешь.       Джини почувствовала слабость в ногах и упала бы, если бы ее не держали.       — Этого не может быть! Не может быть!       — Я виновна, Джини, и с этим ничего не поделаешь, — она говорила, и ее дыхание касалось пальцев Джини, жгло как огонь. — Виновная должна понести наказание.       — Но ты! Но ты!..       — Если бы меня отпустили, я бы не смогла жить в этом мире, и тебе бы здесь жить не позволила, — она меланхолично улыбнулась. — Если бы меня отпустили, это значило бы, что преступники остаются безнаказанными, а это недопустимо. Ты что, вздумала плакать? Ты это брось! Каждый получает по своим заслугам, и я в том числе. Ну же, Джини...       Джини, вообще-то, никогда не плакала. Она улыбалась, когда голодала и из последних сил искала пропитания на улицах города, она улыбалась, когда работала до посинения и без сил засыпала после смены прямо на ходу. Она не плакала, когда хоронила родных, злилась, когда обнаружила свой дом опустошенным после ухода любовника, но не плакала даже тогда; не важно, сколько раз ее сердце оказывалось разбитым и уничтоженным, Джини всегда находила в себе силы собраться, встать и дальше жить.       А тут вдруг, прижимаясь щеками к решетке тюремной камеры, Джини обнаружила, что ужасно устала.       — Десять лет!..       — Или около того! Ну, что поделать. Я знала, на что шла, — она прижала руку Джини к своей щеке, и ее кожа показалась Джини похожей на пергамент, как будто она была не человеческой, а бумажной женщиной. — И ты, Джини...       — Я поеду в Архиград! Черт с ним, с домом, черт с ней, с работой, я поеду за тобой, я устроюсь в тюремную столовую, я буду видеть тебя каждый день, я, я...       Она слушала и улыбалась, и ее улыбка ясно говорила, что в слова Джини она не верит. И не зря не верила: хотя Джини и была готова отдать все на свете на нее, оставить родную землю и свой дом она вряд ли бы решилась. Слишком долго и упорно Джини добивалась того, чтобы этот дом стал ее собственным, слишком много любви испытывала к этому городу и всем его жителям.       — Нет, я серьезно...       — А я думаю, это совершенно излишне. Просто ни к чему, — она осторожно отпустила ее руку, и Джини, поколебавшись, прижала обе руки к своей груди. — Тебе там жизни не будет, ты ведь так не любишь большие города. Сама говорила! Да и в тюрьме работать, наверное, несладко, а ты, в отличие от меня, ничем не заслужила там оказаться. Не бойся, Джини, я не прощаюсь, на самом деле, если бы я знала, что ухожу навсегда, я во что бы то ни стало уговорила тебя пойти со мной. Но я вернусь, да, непременно, я вернусь к тебе! Там иногда бывает амнистия, если меняется правление, а через три года можно подавать прошение, чтобы меня отпустили пораньше, и я его подам. Я вернусь, Джини, приду в наш дом и надеюсь увидеть тебя там, надеюсь обнять и поцеловать в обе щеки со словами: "Привет, Джини, вот и я". Разве не прекрасно? Если к тому времени ты найдешь себе другую, ты мне так и скажи, я все пойму, а если все же ты будешь по-прежнему ждать меня, то я... то я, ох, Джини...       Отворилась дверь; тюремщик критически окинул Джини взглядом и рявкнул:       — На выход! Время вышло. Или плати!       Денег не было, поэтому пришлось отойти от липких прутьев; ее провожала светлая улыбка угасающей женщины.       — Я обещаю, Джини.       Сил на ответ не нашлось.