Операция «Спасти Тсукки»

      День сменился вечером, солнце ушло на покой, но волейболистам покой был не ведом. Несмотря на поздний час из распахнутых дверей третьего спортзала доносились азартные возгласы игроков и стук мяча.       Играли трое на трое: "Некома" против сборной "Фукуродани" и "Карасуно" — и к исходу часа стало окончательно ясно, что силы не равны.       Вообще-то Куроо понял это давно, просто не хотел себе признаваться.       Бокуто пребывал в прекрасном расположении духа, что положительно сказывалось на игре: его прямые удары укладывали мяч ровно в линию, а кроссы были по-настоящему сокрушительны. Куроо блокировал... с переменным успехом. Кенма держался молодцом, несмотря на совершенно задолбанный вид; Акааши пасовал чётко, как по учебнику, хоть и менее изобретательно, чем Кенма. Куроо не сомневался, что сойдись они двое на двое, игра вышла бы настолько ровной, что ещё не известно, кто одержал бы верх. Но сейчас на площадке с ними были первогодки, и это полностью меняло расклад...       Игра Льва всё ещё напоминала швейцарский сыр, столько в ней было дыр: шаткий приём, неточная подача, а ещё он бестолково размахивал руками в блоке, временами мазал мимо мяча и — вишенкой на торте — каждый раз, как он пытался пробить, навстречу, перекрывая траекторию полёта мяча, уже тянулись руки одиннадцатого номера "Карасуно". И хотя в последнем обстоятельстве не было вины Льва, это всё равно раздражало. — Лев, отойди от сетки! — рявкнул Куроо, понимая, что этого дуралея сейчас снова заблокируют.       Но было поздно. Тот уже подпрыгнул, сделал замах... Куроо нырнул за подбором прежде, чем Лев успел коснуться мяча, сработала чуйка бывалого игрока или, возможно, вера в одиннадцатый номер.       И чуйка не подвела. Мяч встретил жёсткий блок и обрушился вниз. Где-то над головой восторженно вопил Бокуто, но Куроо уже был на месте, скользил предплечьем по полу, не давая мячу упасть, поймал его тыльной стороной ладони, посылая вверх, в потолок. — Кенма! — крикнул он что есть сил, получая в ответ флегматичное "ага".       Кенма направил пас — идеальный, мать его, пас! — в сторону от сетки, подальше от блока, Лев снова подпрыгнул, сделал замах длиннющей, как плеть, рукой...       Шлёп! Мяч отскочил от его головы и покатился по полу. — Простите! Я думал, что попаду, — Лев с детской растерянностью на лице хлопал глазами. — Наверное, пас был низким? — выдал он.       Если бы взгляды могли убивать, Лев пал бы прямо на месте, пронзённый, будто стрелой, сердитым взглядом Кенмы. — Пас был той же высоты, что и на тренировке. — Тогда почему я не попал? —Птомуштотыидиот, — прошипел Кенма. — Ты в этот раз прыгнул выше, — прозвучало с другой стороны сетки, — потому тебе и кажется, что пас был ниже. Ты всегда прыгаешь выше, Лев, когда злишься. Сегодня днём было то же самое.       Куроо заржал: — Тсукки, ты чудовище! Так хорошо читаешь атаки, что аж тошно делается!       Тот улыбнулся уголком рта: — Благодарю. — Ну что, реванш? — спросил Куроо, отдышавшись. — Ды-а! — Бокуто буквально распирало восторга. — Ещё раз! — Я устал, — вздохнул Кенма. — Я то-о-оже, — Лев растянулся прямо на полу, хоть мелом обводи.       Куроо вопросительно взглянул на Тсукишиму — тоже устал?       Тот не жаловался, но упёрся ладонями в колени и тяжко, загнанно дышал. Похоже, реванш придётся отложить. — Кажется, в этот раз вы взяли нас измором, — вынужден был признать Куроо. — Ладно, — пошёл на уступки Бокуто, на ходу генерируя новый план: — Тогда я буду отрабатывать спайки, а вы с Тсукки блокируйте меня!       Прежде чем Куроо успел что-либо ответить, в разговор включился Акааши: — Бокуто-сан, думаю, на сегодня лучше закончить. — Но, Акааши! Ведь мы же только начали! — Вам это кажется, Бокуто-сан, а на самом деле мы играем уже более часа. — Как ты можешь это знать?! — Бокуто-сан, там часы на стене.       Бокуто обиженно поджал губы, как ребёнок, которому не дали конфетку. — И это не говоря уже о тренировочных матчах с самого утра. — Но я всё ещё полон сил! — К сожалению, не все могут похвастаться вашей выносливостью, Бокуто-сан. — Значит так, детишки! — Куроо хлопнул в ладоши, ставя точку в дискуссии. — Расходитесь-ка спать. А мы с Бо как добрые семпаи уберём тут всё.       Предложение было принято единогласно, никто даже не пытался спорить. Бокуто протопал в подсобку, довольно ухая, по всей видимости, вживаясь в роль "доброго семпая"; младшие попрощались и разошлись... кроме Акааши. На удивлённый взгляд Куроо тот пояснил: — Хочу убедиться, что Бокуто-сан не ввяжется в очередную авантюру из серии "сон для слабаков, давай тренироваться до рассвета".       Куроо рассмеялся: —А что? В прошлом году было весело! — Да. Пока на следующее утро на площадке он не начал клевать носом от усталости. "Фукуродини" тогда проиграли всухую три матча подряд.        Где-то на заднем плане раздалось печальное "охо-хо" Бокуто. — Да, это было не круто, — вынужден был признать Куроо. В тот раз он и сам, на тот момент второгодка, получил нагоняй от семпаев и был отправлен в запас.       Тем временем Бокуто выкатил из подсобки корзину, притащил швабры, и все трое принялись за уборку. — Ойа! — воскликнул вдруг Бокуто, наклоняясь за укатившимся за лавку мячом. — А это что? Похоже на чью-то олимпийку.       Он поднял вещь с лавки, расправил на весу: — Да это же "Карасуно"! — Я гляну, может, он ещё не ушёл, — вызвался Куроо. На пути к двери, он краем уха уловил ещё одно изумлённое "Ойа!", но не придал значения.       Долговязую фигуру в белой футболке он заметил сразу. Похоже, что Тсукишима останавливался у уличного крана умыться или напиться, потому и не успел далеко уйти. Куроо бросилось в глаза, что двигался тот теперь как будто заторможенно: слегка ссутулившись, почти не отрывая ног от земли — словно включил энергосберегающий режим. По всему выходило, что он устал гораздо сильнее, чем казалось Куроо. — Тсукки! — позвал его Куроо и помахал рукой. — Эй, Тсукки!       Тот остановился и повернул голову на голос, одновременно приподнимая вверх подбородок, мол, в чём дело?       "Надо же, даже слова экономит", — подумал Куроо, а вслух сказал: — Ты оставил олимпийку в зале.       Обтянутые белой футболкой плечи дрогнули, очкарик вздохнул и, повернувшись, побрёл обратно. Не дожидаясь его, Куроо вернулся к прерванному занятию. Тсукки прошёл мимо, подобрал с лавки свою олимпийку, перекинул её через руку и направился обратно к выходу.       А потом случилось нечто странное. Куроо, остановившийся у корзины, куда только что скинул принёсенные мячи, случайно поднял взгляд на Тсукки и увидел, как глаза у того широко распахнулись. Он не глядел на Куроо или на какой-то определённый предмет, нет, казалось, он просто вспомнил вдруг о чём-то важном. Тсукки сбился с шага, а его правая рука дёрнулась ощупать подол олимпийки. Вся сцена длилась от силы секунды три, но перемена была так внезапна, резкие, порывистые движения так сильно отличались от прежнего "энергосберегающего режима", что Куроо неожиданно для себя залип.       Что-то тихо прошуршало, будто смятая бумага, и Тсукишима на секунду прикрыл глаза, выдыхая. — Тсукки, ты в порядке? — позвал Куроо прежде, чем успел подумать.       Тот открыл глаза, и вид у него снова был скучающе-отстранённый, как обычно. — В полном, Куроо-сан. Не стоит беспокоиться, я просто немного устал. Доброй всем ночи, — и с лёгким поклоном Тсукишима удалился.       А Куроо замер на пороге, размышляя об этой сцене, случайным свидетелем которой он стал.       Ему почудилось?       Или это было взвправду?       Как-то непохоже на Тсукки...       От этих мыслей его отвлёк голос Акааши. — Вы собираетесь заканчивать уборку? Бокуто-сан... Бокуто-сан, что с вами?       Куроо обернулся и лишь сейчас обратил внимание на Бокуто. Тот выглядел так, что его портрет впору было размещать в словаре напротив глагола "распирает". Выглядел, как бомба, готовая взорваться и разнести к чертям полгорода. Казалось, каждая черточка его лица пришла в движение: глаза горят, брови ходят ходуном, губы вроде бы сомкнуты, но так и подрагивают от желания выговорится. — Бро-о? — позвал Куроо. — Тсукки влюбился! — выпалил тот на одном дыхании. — Представляете? — Ясно, — даже такой сенсационной новости было недостаточно, чтобы заставить Акааши утратить самообладание. — А теперь возьмите швабру и займитесь делом. — Погоди-ка! — заинтересовался Куроо. — Это он сам тебе сказал? — Ойа-ойа! — Бокуто сперва принялся энергично кивать, а потом замотал головой, будто не мог определиться с ответом. — Не то чтобы сказал — написал! У него из кармана выпало любовное письмишко, которое он сочинял кому-то! — И вы прочли?! — в обычно мягком голосе Акааши прозвучали пока ещё отдалённые раскаты грома. — Не круто, бро, — согласился Куроо. — Я зна-а-аю! — вне себя от раскаяния Бокуто запустил обе пятерни себе в волосы и дёрнул изо всех сил. — Но я увидел, как эта бумажка выпала, и не мог её не развернуть! А развернув, не мог не заглянуть туда! А заглянув - не мог не начать читать... Но я не всё прочел, — закончил он. — Только чуточку. А потом сложил листок и засунул обратно в карман!       Бокуто глядел на них — в основном, на Акааши — как пёс, случайно пожевавший хозяйские тапки и осознавший свою ошибку слишком поздно. — Эй, так, может, это не он написал, а ему написали? — задумался Куроо. — Вряд ли. Там в середине было зачеркнуто, как будто черновик, так что... — Довольно!        Акааши Кейджи славился своим хладнокровием и невозмутимостью. Вывести его из себя было почти невозможно, но когда такое всё же случалось, он менялся до неузнаваемости. Куроо никогда прежде не видел Акааши в гневе, но от молний в этом уже не флегматичном взгляде его невольно прошиб холодный пот. — Мы не будем — слышите! — обсуждать личную жизнь Тсукишимы! Уже достаточно скверно, что Бокуто-сан заглянул в чужое письмо, но на этом — всё! Инцидент исчерпан. Вы меня поняли?       Куроо и Бокуто испуганно закивали. — Хорошо. Заканчивайте с наведением порядка, и расходимся.