Операция «Спасти Тсукки»

      Наутро обеспокоенность Куроо никуда не делась, что привело к тому, что за завтраком он уделял больше внимания столу "Карасуно", чем содержимому своей тарелки.       Тсукишима вёл себя... обычно. Ел свой завтрак, почти ни с кем не общался, лишь раз ответив что-то Сугаваре, и пару раз — сидящему рядом веснушчатому пареньку. Сколько бы Куроо ни наблюдал, ему так и не удалось засечь, чтобы Тсукки кидал на кого-то влюблённые взоры или, наоборот, краснел и смущался в чьём-то присутствии.       В какой-то момент Куроо даже задумался: вдруг это всё одна большая ошибка, и то письмо не выпадало из кармана Тсукки, а просто валялось под лавкой, когда Бокуто взял в руки чужую куртку и случайно заметил его. Может, это просто совпадение?       Но тут память как назло вытащила из глубин и сунула ему под нос тот мимолётный эпизод в зале. Куроо будто наяву увидел, как испуганно расширились глаза Тсукишимы, как он принялся ощупывать карманы олимпийки... У этого взгляда и этого жеста могло быть лишь одно объяснение: Тсукки испугался, что проебал где-то своё драгоценное письмо, и спешил убедиться, что оно на месте.       В этот момент объект наблюдения внезапно поглядел в его сторону, и Куроо спешно опустил взгляд в тарелку. Ничего, пообещал он себе, он во всём разберётся.       Первый матч в тот день "Некоме" выпало играть как раз против "Карасуно", Тсукки снова держался как ни в чём ни бывало, и это каким-то загадочным образом раздражало и успокаивало одновременно.       Следующий матч против "Убугавы" получился выматывающим: сплошные долгие розыгрыши — так что после финального свистка судьи хотелось просто повалиться на пол. Кенма так и поступил, Куроо такой роскоши позволить себе не мог: всё же он был капитаном.       При виде того, как менеджер соперников раздаёт игрокам полотенца, Ямамото вновь завёл любимую пластинку про то, как это ужасно и несправедливо, что у всех команд есть девушки-менеджеры, и только у них — нет. Да их же на национальных засмеют! — Нам нужно сделать только две вещи, — прервал поток его жалоб Куроо. Подхватив с лавки две бутылки воды, он сбил с одной из них колпачок и приложился к горлышку, другую сунул в руки Кенме. Тот что-то благодарно промычал в ответ. — Отобраться на национальные и выиграть их. А дальше всем будет наплевать, есть у нас менеджер или нет. Победителей не судят. — Как это всем?! — возмутился Ямамото. — Мне не наплевать!       Сам о том не зная, Ямамото наступил Куроо на больную мозоль. Слово "менеджер" как будто задело скрытую пружину в его мозгу, заставив моментально вспомнить намерение следить за Тсукки. Перед началом следующего матча против "Шинзен" предполагался небольшой перерыв, и Куроо намерен был им воспользоваться. Так что не теряя зря времени, он схватил с лавки свою олимпийку и, бросив на прощание: "Я выйду проветрюсь", покинул зал.       Свернув ко второму залу, Куроо понял, что "Карасуно" и "Шинзен" тоже свой матч уже отыграли. Игроки обеих команд высыпали из зала и, расположившись, кто на ступенях, кто прямо на траве, наслаждались заслуженным отдыхом.       Куроо крутил головой, подмечая знакомые лица: вот либеро учит десятого приёму с кувырком, тот ужасно лажает, но пробует снова, сидящий рядом Танака беззлобно над ним ржет; вон капитан с замом; вон второгодки; вон веснушчатый новичок... И только Тсукишимы нигде не было видно.       Вдруг он выхватил краем глаза ярко-жёлтое пятно манишки "Карасуно" на лужайке, в стороне от зала.       Тсукишима, а это оказался именно он, прятался в тени какого-то чахлого деревца. Он сидел сгорбившись и, кажется, уткнувшись лбом в согнутые колени. С того места, где стоял Куроо, виднелась лишь спина да краешек белобрысого затылка, и если б не огромная цифра "11" на манишке, Куроо мог бы его и не узнать.       Он решительно направился в ту сторону. С каждым шагом кошки на душе скребли всё ожесточённее, словно пытаясь процарапать грудную клетку Куроо насквозь. Потому что поза Тсукки вообще не была похожа ни на отдых, ни на расслабленность. Отдыхать — это развалиться на супенях, вытянув ноги, как их капитан, или раскинуться звёздочкой на траве, как Азумане... Но уйти подальше от своих и уткнуться лбом в коленки — это не отдых, это пиздец! — Тсукки! — позвал он с расстояния в пару метров. Тот не обернулся и не ответил. Плачет он там, что ли?       Преодолев последние несколько шагов, Куроо потряс его за плечо, Тсукишима вздрогнул и оглянулся.       В этот миг Куроо вдруг бросилась в глаза новая деталь: наушники. Поза, ракурс и неудачно упавшая тень не позволяли заметить их раньше, а сейчас Тсукишима переместил их на шею и вопросительно приподнял бровки. Взгляд был, как всегда, невозмутимым и изучающим, без следа слёз или драмы. А это значило, что Куроо зря выставил себя идиотом. — Куроо-сан? — Хэй, Тсукки! — бодро поприветствовал он, усаживаясь рядом, пока мозг его с реактивной быстротой искал, чем оправдать это внезапное вторжение. — Ну, как сыграли? — Проиграли двадцать два - двадцать пять, — губы Тсукишимы скривились в неприязненной гримасе. "Не любит проигрывать", — пронеслось в голове у Куроо. — Ну, потому мы и в тренировочном лагере, верно? Тсукишима поморщился и оглянулся через плечо. — Хм. — Что такое? — Куроо проследил его взгляд, но не увидел ничего примечательного. — Когда вы появились, то казалось, за вами гонятся. — Хах, если только чувство ответственности! Тсукишима промолчал, но его светлые бровки снова вопросительно приподнялись. — Лев опять болтает, что он — будущий асс "Некомы", — пояснил Куроо. — Конечно, в нём почти два метра, и энтузиазм — это очень круто, но... — он вздохнул, и этот вздох вместил в себя разом все косяки Льва, трудности с его обучением, его нелепое бахвальство и детскую наивность. — Устали гранить алмазы, Куроо-сан? Куроо заржал, громко, не сдерживаясь. А просмеявшись и сморгнув слёзы, спросил: — А ты чего сидишь тут, а не с командой? — Тц. К сожалению, некоторые мои сокомандники слишком шумные и назойливые. Я от них отдыхаю. — А-а. Ну, прости, что потревожил. — Всё в порядке, Куроо-сан. Вы не мешаете.       Голос Тсукишимы звучал ровно, но на лицо вернулось прежнее чопорное выражение. Поди пойми, то ли правду сказал, то ли просто вежливую отмазку. Куроо заметил, что рука Тсукишимы сама потянулась к наушникам, пальцы сжались неосознанным, машинальным жестом, и на Куроо снизошло озарение.       Так бывает во время матча, что игрок за сеткой делает замах для прямого удара, а ты вдруг понимаешь: "Ни хрена!", в последний миг успеваешь переместить руки, перекрывая диагональ, и — бинго!       Вот и сейчас, глядя, как Тсукки теребит наушник, Куроо отчётливо вспомнил Кенму: как он вцепляется в свитч, крепко — не оторвать. Для друга это не просто хобби или способ убить время, зачастую это убежище. От шума, от суеты, от людей — как раковина для рака-отшельника.       "Некоторые мои сокомандники слишком шумные и назойливые", — пронеслось в голове. Тсукки явно был из той же породы интровертов, что и Кенма. А наушники — его раковина.       Куроо завис в нерешительности: уходить не хотелось, но Тсукишима не делал никаких попыток поддержать разговор, и, возможно, в его глазах, попытка Куроо задержаться рядом могла быть расценена как посягательство на личные границы. — Ладно, тогда, если ты не возражаешь, я посижу здесь? — решился он. — Я не против помолчать. — Как хотите.       Тсукишима пожал плечами, снова надел наушники, сложил руки на коленях и уткнулся лбом в предплечья.       А Куроо задумался над идиотизмом сложившейся ситуации. С одной стороны, он искренне сочувствовал очкарику, с другой, ничего не мог в связи с этим поделать. Не признаваться же, в самом деле, что он совершенно случайно в курсе чужих сердечных дел! Тсукки с большей вероятностью оскорбится, чем обрадуется этому.       Он украдкой скосил глаза. Тсукки выглядел совершенно безмятежным. Кисть покоившейся на колене левой руки расслабленно свисала вниз. Куроо вдруг залип, разглядывая это запястье, неожиданно тонкое для спортсмена, и длинные белые пальцы. Такие принято называть музыкальными, их легко представить перебирающими клавиши рояля... Вероятно, многие бы решили, что подставлять такие руки под спайки — сродни варварству.       Ведь мягкий блок, несмотря на своё название, скребёт кожу, как наждачка. В средней школе Куроо называл такой блок "погладить комету". Мяч летит — мчится, как космическое тело, — но ты подставляешь руки, и он скользит, мимолётно мажет по ладоням, обжигая касанием и одновременно замедляя ход. Первое время Куроо адски пекло́ ладони, это потом он привык и зачерствел, а Тсукки... Ну, так и есть: шершавые, кожа в микротрещинках...       Куроо сморгнул от внезапного осознания: он держит в руке запястье Тсукишимы, разглядывая и ощупывая ладонь и внутреннюю поверхность пальцев.       Куроо не представлял, как такое вообще случилось.       Вслед за первым осознанием пришло и второе: Тсукки уже не сидит, уткнувшись в колени, а выпрямился и внимательно глядит на него, свободной рукой стягивая с головы наушники.       Человек, слабый духом, в такой ситуации стал бы оправдываться, смущаться и заикаться. Возможно, даже сбежал бы. Но только не Куроо!       Ведь наглость — второе счастье, а если уронил достоинство, сделай вид, будто оно не твоё! Эти и подобные фразочки Куроо воспринимал как инструкцию к действию, поэтому, когда первый момент шока прошёл, спросил как ни в чём не бывало: — Тсукки, у тебя кожа потрескалась. Саднит? — Немного, — Тсукишима таращился на него с плохораспознаваемым выражением и, кажется, даже не моргал. — Тебе сто́ит тейпировать пальцы. Серьёзно. Говорю как блокирующий блокирующему: шальным мячом может и сустав выбить! — Хорошо, — кивнул Тсукишима. — Я проконсультируюсь с тренером. — Погоди-ка! — оживился Куроо, что-то припоминая. — Кажется, у меня есть с собой пластырь... Сейчас покажу, как надо!       Он достал из кармана олимпийки рулончик пластыря и оторвал кусочек, одновременно рассказывая: — Сначала нужно обезопасить ноготь. А то при сильном ударе может и оторвать, с нашим капитаном такое было на моём первом году. Смотри, клеишь это на верхнюю фалангу — теперь ноготь закрыт, — загибаешь на другую сторону. А дальше — заматывашь по кругу, — пояснял Куроо, обводя рулончик пластыря по спирали вокруг пальца. — Вот так, — подытожил он, обкусывая край пластыря, и принимаясь за следующий палец. — Давай другую руку, — велел он минуту спустя, закончив с левой.       Тсукишима молча подал правую руку. Он вообще за всё это время не произнёс ни слова, только неотрывно смотрел.       Это слегка напрягало, но Куроо, нацепив маску бравады, продолжал своё занятие. — Всё, — наконец объявил он. — Можешь не благодарить. — Я смотрю, чувство ответственности всё же догнало вас, Куроо-сан. — Что поделать, таков долг семпая — забоиться о младших товарищах, — полушутливо полувсерьёз вздохнул Куроо. — Хм, — Тсукишима разглядывал свои тейпированные пальцы, держа их высоко перед лицом. — Напомните, пожалуйста, насколько длинная в "Некоме" скамья запасных? — Хах, решил перевестись к нам? — развеселился Куроо. — Одобряю! А вот Лев — вряд ли одобрит, конкуренция, все дела... — Нет, просто любопытно, сколько у вас сейчас первогодок. — Инуока, Теширо и Шибаяма. Ну, и Лев. Этого можно считать как целую группу детсадовцев. — Всего четверо, значит. — Ага. В "Карасуно" вроде так же? — И вы тейпируете им всем пальцы? — Нет, конечно! — рассмеялся Куроо. — С чего бы?       Тсукишима выразительно перевёл взгляд на свои руки. — Э-э... Ну, у нас ведь есть Яку! — выкрутился Куроо, сам поражаясь своей находчивости. — Яку-сан тейпирует пальцы первогодкам? — И мячи принимает. И люлей раздаёт! Он у нас специалист широкого профиля. — В самом деле, незаменимый человек — Яку-сан, — протянул Тсукишима насмешливо и Куроо заторопился свернуть разговор. — А то! — подтвердил он, поднимаясь на ноги. — Ладно, мне уже пора, бывай! Он махнул рукой и поспешил прочь.