наши обречённые судьбы

***

когда-то давно, двадцать третье число месяца,

где-то в апреле. несколько недель назад

      — О, послушай, ты ведь никогда подробно не рассказывал о своем прошлом, верно? Все время болтал про высших богов, клял их как только можно, а про отношения с другими... — Лололошка закидывает ноги на книжный стол и смотрит на Люциуса так, будто пытается познать правду обо всем мире.       Задание Ромы заключалось в том, чтобы рассказать полубогу структуру этого простого, в то же время прекрасного мира, сияющий утром и утихающий ночью. Он рассказывал Люциусу о добрых людях, хороших поступках, прочитал несколько глупых детских сказок и помог разобраться в том, в чем он раньше плохо разбирался. Он, бывший, нынешний, будущий – правитель огня, источник редкостного пламени, – смотрел все время на юношу, искал в нем спасение и считал его намного лучше, считал жизнь на земле – теперь – намного лучше, чем там, – снизу или сверху, ненавидел своего отца, отдавшего сына на произвол адской судьбы.       Полубог подходит сзади к магу, дотрагивается руками до его плеч и Рома чувствует холод по своему телу – касания слишком аккуратные, а руки у Люциуса всегда холодные – и ему это нравится.       — А что насчет полубогов? Я лишь слышал обо всех плохое, кроме Эолы, конечно, — уточняет голубоглазый и закидывает голову назад – смотрит на Люциуса и старается прочитать его эмоции на лице: легкость, немного умиротворение вокруг и свобода в глазах блестят, Рома держится из последних сил чтобы не улыбнуться чудесному виду и не попросить полубога опуститься чуть ниже, чтобы тот смог невесомо поцеловать его.       — И плохое даже обо мне? — яркие глаза, маковые поля, смотрят на Рому с озорством и улыбка, почти коварная, расплывается на чужом лице.       Рома не упускает момента, пробирается рукой до галстука на шее у Люциуса и целует его в губы без просьбы, просто так. Захотелось потому что.       — Даже о тебе, — хмыкает юноша прямо в губы Люциуса и возвращает голову в удобное положение. Полубог закатывает глаза и прикасается подбородком к плечу Лололошки и аккуратно, стараясь не сделать больно, кладет свою голову на него, — и больше всех, кстати. И хватит уже о плохом. Расскажи лучше... О, давай про Зефириона. У меня осталось о нем не совсем хорошее впечатление.       Люциус думает, в нем крутятся очень много мыслей и ему нужно несколько минут на то, чтобы собрать все в кучу. Мгновенно отходит от юноши, делает несколько шагов вокруг него и на лице держит неуловимые эмоции, спорные немного и маг даже не знает как комментировать подобное. Встречает такое редко и всегда заканчивается не добром, скорее Люциус может быть очень даже злым.       И спросил, наверное, не в удобный момент.       — Ну смотри, — начинает спустя минуты три и вздыхает, — его папаша был немного добрее, чем мой, и если бы я был сыном Аэро, то поступил бы точно также, как и Зефирион. Раньше я, как настоящий маленький ребенок, окутанный вниманием своего народа, желал лишь о славе и хотел сесть на трон с короной на голове, жить в золоте и вообще не видеть проблем. Ну, так все и было с самого начала, а пото-ом.. Ох, начались терки с отцом, что я что-то не так делаю, то я дышу не в ту сторону, то я еще что-то не так сделал... В общем...       — Но-но, — Лололошка перед его лицом показывает указательный палец и Люциус смотрит на него с недоумением, не понимает, почему так глупо его заткнули, — мы должны были говорить о Зефирионе, а не о тебе, — он был прав во всем. Белобрысый убирает спадшую челку с глаз и недоверчиво, будто обиделся, изучает лицо юноши перед собой. Это не остается без внимания. — О тебе мы можем поговорить в любое другое время, ты же знаешь, я всегда только за. А вот о других вряд ли когда-то выпадет шанс, если только не сейчас.       — Ладно, — все также недовольно отвечает полубог, но старается не подавать особого виду. В любом случае ему уже приносит удовольствие то, что они вместе, сидя в библиотеке так поздно ночью, могут говорить обо всем на свете – и сладкие чувства дурманят ему голову, — Зефирион так Зефирион. Знаешь, он был моим лучшим другом раньше, мы все время вместе с ним проводили. Детство у нас тоже общее было, мы купались в золоте и радовались тому, что вокруг нас столько внимания. Только вот, я этим наслаждался, казалось, меньше, чем Зефирион – он настоящий сын своего отца, у этого придурка в голове только слава, трон и золотишко. И править он не умеет, уничтожает своих людей когда захочет – что ему с этого? Возьмет и новых создаст. И отец его не против, видимо... Хотя, всем этим богам все равно чем мы занимаемся сейчас. Лучше было бы, если им было плевать на нас всегда – быть может, я бы не отсиживался в тюрьме столько времени и вместо этого занимался бы более божественными делами.       — Например?       — Хм? Ну, я бы точно уничтожил Ад, а потом бы и до ветвей Бездны добрался. Там, ну, рукой подать буквально. Только дорогой папаша влезал в мои дела и не давал прохода на воздух. Пф, тоже мне, отец... Одна лишь Аква меня понимала ещё около сотни лет, а потом... — он закидывает руки за голову, садится на стул рядом с Лололошкой и прижимается к спинке стула поудобнее также, как и маг перед ним. — Она стала не лучше моего отца. Такая же тупая, как и он.       Лололошка слушает его еще несколько минут – монолог довольно длинный и интересный, теперь все казалось не так красочно, как когда-то. Ситуация была вовсе неудивительной – Люциус снова перевел все внимание на себя, делился своим детством и о Зефирионе говорил лишь моментами. Этого было достаточно чтобы Рома понял, что это за полубог и что от него было ожидать.       Сражаться не умеет, пользоваться своей силой полностью тоже не умеет. Может, он еще был и самым слабым из полубогов.       Эй, Лололошка!! Пожалуйста, открой глаза уже!! Я очень волнуюсь!!       Чуть дальше, чем белая пещера с огнем в конце, через переплетения судьбы и ясность действий слышится голос совершенно тихо, думалось, что просто кажется. Рома двигается и смотрит на Люциуса, потом резко оглядывается по сторонам и ничего не понимает.       Я позову Бастиана, хорошо? Это уже не смешно!!       Юноша открывает глаза и дышит тяжело, отрывает спину от кровати и старается сфокусироваться на том, что происходит вокруг: он дома, на полу сидит растерянная фея и пугается резкого подъема, а чуть дальше стоит Бастиан, стараясь из одной колбы перелить в другую какую-то жидкость. Может быть, это какой-то из отваров.       Мироходец смотрит на старика некоторое время, как сознание бьется в панике и не понимает, что Люциуса он не видел. И во сне его он тоже не видел,             это было просто воспоминание, от которого Рома ближе узнал полубога.

время сейчас, о прошлом и речи, песни и баллады быть не может. середина мая

      Время идет медленно и не останавливается, размышляет и принимает решение не подсказывать Лололошке, что Люциуса здесь нет, что рядом его больше никогда не будет.       Дождевые капли стекают по окнам, вместо тропинок за домом растекаются грязные лужи и болото смешивается с травой.       Коровы негромко перебивают друг друга и недовольно мычат.       Никому не нравится дождь.       — Почему я здесь? — спрашивает через силу он и Бастиан смотрит на него с волнением. Протягивает колбу с чем-то в его руки, просит все выпить взглядом и обещает, что через время ему станет легче. Ответа он не получает. — Где Люциус? Я же только что видел его, я только что был в его замке...       — Лололошка, послушай, — начинает волшебник и смотрит на Рому задумчиво, — ни у какого Люциуса ты не был.       По виду юноша был совсем не в силах разговаривать, но пытался. Бастиан следил за ним и его движениями, отвар должен был вот-вот подействовать и дать ему хоть немного восстановления.       — Ты не просыпался целых два дня!! Я очень волновалась за тебя, думала, что просто ты себя неважно чувствуешь после дня рождения Люка, но ты потом начал так плохо дышать... Пару часов назад я позвала Бастиана и вот, ты наконец-то проснулся... — тараторит бегло Селести и подлетает ближе, рассматривает Лололошку так, будто через мгновение он пропадет.       Да, так оно и будет, только не сейчас.       Он слышит фамильяра очень плохо, слова – обрывки времени, ветер уносит его ноги ближе ко сну – туда, где хорошо и туда, где между уважением и любовью нет никакой грани. Не перестает мечтать, хочет пропасть обратно от мира, а ещё Рома не понимает, почему рядом нет Люциуса.       — А помнишь что было недавно? — спрашивает Бастиан, когда Селести замолкает на время. Рассказала все, что могла, что делала все это время, как переживала и думала о том, что пришел конец путешествию Лололошки здесь.       — Что было..?       Его голос усталый, а мыслями он до сих пор спит.       Или не спит?       Полубог перед ним стоит до сих пор, смотрит влюбленно и Рома видит, что он с ним говорит, но вместо этого слышит лишь голос Бастиана и Селести в голове. Хочет избавиться от всего вокруг, но потом снова открывает глаза.       Дождь...       Спустя пару минут и Лололошка проваливается обратно – в сон или не сон – разрывается граница времени и ему становится холодно. Бастиан не отходит от него, Селести паникует и расспрашивает старика про своего хозяина, но перемен никаких нет.       Неизвестно сколько он будет спать, а еще неизвестно к чему это ведет.

***

двадцать третье число месяца, несколько недель назад,

где то в апреле. снова

      — Смерть этого Эмриса очень ударила по Воланду, — проговаривает Люциус, проводя кончиками пальцев по темным волосам юноши, лежащего на его груди. Вспоминает несносного демона резко, даже сам не понимает, почему, — и мне кажется, что он теперь во благо ордена живет. Меня это раздражает, вечно только про этих чудных рассказывает... Тошно так.       На улице, как для апреля, очень жарко. Замок нагрелся до неузнаваемости, поэтому они, оба счастливые и влюбленные, ничего лучше не нашли, как лежать почти в обнимку без верхней одежды. Рома закрывает глаза и боится уснуть – не хочет терять такой момент. Хочет только очень долго обниматься.       Лололошка старается принять удобное положение и хмыкает себе под нос. Не знает как комментировать сказанное, потому что Воланда он чудесно понимал – смерть Эмриса затронула всех, даже его, Рому, который всегда показывал себя не с грустной стороны, не показывал явную боль в глазах и ещё никто не видел, как он плачет.       Он просто вздыхает на это и поднимается на локти – смотрит на Люциуса перед собой и сжимает свои губы в тонкую полосочку.       Намекает, что на него она тоже повлияла.       — Ох, я понял, хорошо, — сдается полубог и наклоняет голову вбок, — я не прав. Неужели и на тебя она так сильно повлияла? — вопрос звучит глупо, и без него все ясно. Лололошка просто кивает и что-то внутри неприятно колется. — Прости тогда, не хотел сказать что-то не то. Просто он так часто о нем говорит, я выматываюсь его слушать. А вот ты... Ты даже мне не говорил, что тебе плохо.       Люциус аккуратно смотрит на Рому и поводит рукой по его лицу, дотрагивается пальцем до губ и Рома, посмеиваясь позже, легонько кусает его. Боли никакой нет, полубог лишь задумывается над действием юноши и не понимает, что нужно чувствовать – надеется, что Лололошка не пытается его убить.       Отпускает через мгновение и Люциус моргает несколько раз. Палец свой не убирает, смотрит на Лололошку с чуть приоткрытым ртом.       — Повтори, пожалуйста, — смотрит на голубоглазого пристально, старается запомнить любой момент, любое его движение в своей голове, чтобы в будущем, если что-то случится, счастливо вспоминать это и двигаться дальше – вера в то, что они буду вместе продолжать свой путь, наслаждаться жизнью медленно увеличивалась.       Рома, вновь кусая парня за палец, больше не скрывает своего смеха и сжимает его зубами совсем чуть-чуть.       — Тц... А если я тебе так сделаю, то что ты скажешь?       — Я буду только рад, — облизывает губы Рома и тянется к Люциусу для того, чтобы поцеловать его сначала в щеку, а потом в губы. Чуть позже – уже куда повезет, главное чтобы подобное не затягивалось, он хочет погулять.       — О, да ты по-крупному играешь, — удивляется полубог и дотрагивается до плеча Ромы – проводит медленно по руке и надеется, что этот момент будет длиться чуть дольше.       Поцелуй короткий, Рома улыбается в губы полубогу и не хочет отрываться. Опускается к шее и не видит своего будущего.             и тогда он понимает, что начался обратный отсчет его времени,                               будущего здесь он больше не увидит.

время сейчас, прошлое, что не было важным, пропадает, стирается из головы медленно. середина мая

      Раннее утро следующего дня – Рома уснул, потому что Бастиан так захотел. Начальник ордена спокойно, без паники в голове, смешивает зелья восстановления силы и энергии вместе с сильным снотворным – чудесно понимает, что Лололошке пора выспаться как следует. Селести рассказала ему обо всем, что было последние недели: Рома не пил достаточно воды, ел только иногда, а вечерами призывал лишь рвоту и все то, что было в желудке, выкатывалось наружу. Наносил себе повреждения, наблюдал за потеками крови, а потом добирался до тотема бессмертия практически на коленях.       Люциус стоял рядом с ним – разочарование на лице и только, руки на груди показывают свою закрытость, а еще внутри – дни между ночами – волнение всплывает непостижимо.       Он слышит слова Селести и понимает, что мог это все как-то предотвратить. Но не был рядом.       — Тут уже препятствовать нечему, — огорченно сообщает Бастиан, пожимая плечами. Его взгляд, поникший, застыл на полубоге рядом и тот усердно разделяет момент вместе с ним, — не переживайте, на ноги встанет уже через пару часов.       — Мне не это нужно, — Люциус прожигает его огнем, пробирается в чужое тело. Губы его дрожат, не хочет сказать чего-то лишнего и опускает голову в страхе.       Молчит, не может собрать слова воедино.       — А чего тогда требуешь? — волшебник подошел к кровати Лололошки ближе, проверяет его температуру и достает карманные часы – считает время, сейчас оно на вес как золото, может даже дороже.       Бастиан переводит взгляд на Люциуса и желание спасти Рому, отгородить его от мира, забрать статус мироходца – подрывается, хочется защитить юношу и не отпускать из этого мира только потому, что полубог на него смотрит не так, как на остальных.       — Он. Мне просто нужен он.       Рома что-то говорит во сне, несвязные речи и Селести мельком слышит, что он просит кого-то не оставлять его так просто. Раскладывает все по полочкам и надеется, что Лололошка никуда от нее не уйдет.       И такое происходит, как и сказал Бастиан, еще пару часов – юноша открывает глаза, кашляет несколько раз и просит воды побыстрее, ведь горло режет и неприятно колит. Живот урчит от голода, пока не болит, и Селести клянется Лололошке следить за его питанием ещё строже. Теперь она не позволит ему пропасть на несколько дней, заставит следить за собой и будет надеется, что до конца своего пути здесь он будет счастлив также, как был счастлив раньше.       Трепетно машет крыльями и молчит, ждет когда юноша сам попросит ее что-то рассказать – такое происходит всегда, он любит слушать ее. Чаще всего фея пересказывает свою историю, делится тайнами своего народа и сообщает Лололошке об Эоле и боготворит ее по-настоящему.       Слова, словно мед, сладко выскакивают из ее уст и голубоглазый всегда понимал, что к такой человечности, как у Эолы, нужно идти полубогам сотнями лет, если не тысячами. Еще он вспоминает Абиссу, некогда Зефириона и считает, что они этого и за всю жизнь не поймут.       Победно всегда улыбался, ведь Люциуса он смог такому научить.       — Бастиан попросил тебя выпить вот это, — Селести указывает пальцем на раствор возле кровати Лололошки и тот, с ноткой недовольства и усталости, соглашается выпить все до конца. Фамильяр наблюдает за ним, хочет удостовериться, что Рома выпьет все до последнего глотка и только потом улыбается. — Ура!! Я очень волновалась... Я так рада, что теперь тебе намного лучше!!       — А сколько я..? — старается намекнуть на то, сколько дней он проспал – если спал вообще. Фея начинает пересказывать ему время, считает на пальцах, а позже спрашивает, помнит ли он что-то из того, что было раньше. — Хм... Нет, я не помню что было пару дней назад... День рождение Люка? Нет, я правда этого не помню...       — Оно и не удивительно, — грустно шепчет Селести и садится на ближайший к своему хозяину сундук. Голубые глаза смотрят на нее с интересом и волнением, желают узнать все то, что было вокруг ранее, — Джейс же рассказывал об этом. Ты теряешь память постепенно о малозначительных событиях здесь. Мироходец ведь...       Сдавленно смеется лишь и Рома через силу поднимается на ноги. В голове только то, что нужно пройтись, восстановить свои силы и, быть может, искупаться в ближайшей речке.       — Ну, я не все забываю же.       И он идет на поправку: лекарства вливаются в него каждых два часа, Селести заставляет его питаться каждых три часа и запрещает заниматься любыми другими делами. Чтобы Лололошке восстановиться нужно около дня, ночью он будет чувствовать себя как ни в чем не бывало и, наконец-наконец, сможет прийти в орден и спокойно со всеми попрощаться, в последний раз взглянуть на сад с невероятными растениями и похвалить Селести за ее работу.

***

      — Ты сегодня одним глазком? — спрашивает через силу Бастиан и делает пометки в каких-то важных, как показалось мироходцу, бумажках. Много букв, маленький шрифт и он не может прочитать что там такое. — Что ж, тогда я могу сказать тебе только удачи.       Лололошка закусывает губу и не отвечает минутами – он не верит в то, что его время пришло – покидает родное место, уходит с любимого поста и думает, что дальше только дорога-туман, переплеты вечности и вера в то, что он сможет найти себе снова такой круг, такую семью – рвется. В висках бьется кровь и Рома не знает, сколько времени осталось.       И это особо не важно – ему нет больше смысла оставаться, заканчивать какие-то дела. Все это позади. 　　Сожалеет только, что не с полубогом он сейчас.       — У Люциуса уже были?       Голубоглазый опускает взгляд вниз и не решается ответить. Только молчит, всегда молчит, нечего ему говорить и отвечать – он рассыпается потихоньку, а в голове появляются совсем незнакомые ему имена.       — Его нет в замке, — видимо, сама Селести не выдерживает тишины и смотрит в окно. Реки вокруг, дерево-богатство, золото, и она больше не может верить в то, что дальше ее путь продлится без Лололошки, — мы там были. Где-то... Около получаса назад.       — О, ну тогда ясно, он был здесь в то время. Копошился с Воландом что-то, у них всегда есть какие-то терки, — сообщает негромко Бастиан и заканчивает строчить пером в бумагах. Закрывает папку, вздыхает и думает, что пора бы уйти в отпуск на пару недель. — Ещё он пообещал меня убить. Ну, это же Люциус, здесь ничего нового нет.       А Люциус, гляди, снова такой весь из себя злой и желает всех уничтожить. Лололошка, тебе пора задуматься над этим, блестят глаза Селести и она смотрит на него с невесомой улыбкой.       Было бы над чем задуматься, юноша закатывает глаза и кивает на все сказанное Бастиану. Люциус уж точно не убьет его. Знает ведь, что себе дороже. Он не глупый, а Бастиан постоит за себя.       — Не волнуйся, Бастиан, мы обязательно поговорим с Люциусом и он больше не будет бросаться такими плохими словами! — Селести машет крыльями и, на радостях, с них легко посыпалась пыльца. Рома, резко поворачиваясь в ее сторону, смотрит на фею с глазами, как яблоки, и не понимает ничего.       Сама разговаривать будешь!       Не-ет, этим будешь заниматься ты, хи-хи, смеется фамильяр и машет на прощание старшему в ордене.       Теперь уже, так понимает Лололошка, так понимает и Бастиан, это был последний раз их встречи – второй смотрит юноше в след и не понимает, что ему чувствовать.       Пора Роме наслаждаться свободой, однозначно пора.

***

      По возвращению домой Лололошке непростительно хочется пропасть – чувства, будто он самая простая марионетка, возрастают больше, хочется кричать о спасении, а еще больше – хочется обниматься. К замку полубога он не спешит идти, смысла нет, истории через мгновение конец и лучше сидеть здесь, между деревьями, чуть дальше улей и к яблоне подать рукой – думает, что ему проще будет здесь. Селести смотрит на него, сжимая руки в кулаки от несчастного наблюдения за Ромой.       Не только он несчастный здесь: ещё она, фея, Бастиан, возможно Катрина в подавленном состоянии.       Воланду до этого дела нет – заморачивается в ордене больше всех, ругается с Люциусом постоянно и не может принять свою новую, такую скучную в работе жизнь.       Рома срывает какой-то цветок рядом и, если бы не здешние события, какие начинают тошно застревать в теле, Селести бы ругала его и попросила больше ничего здесь не трогать. Это ее маленькая территория, которую сейчас она хочет разделить вместе с ним.       В голове просчитываются цифры и маг пытается смириться с тем, что уходит, забудет здесь всех вокруг, любую поляну и тех, кого полюбил – не сможет вернуться сюда больше никогда, будет жить в новых мирах и путешествовать дальше. Быть может, через время он забудет обо всем насовсем – память у него длинною в вечность – теперь обрезается.       Теперь он помнит только то, что приносило ему радость когда-то.       Пытался понять в голове, кто такой Джодах и почему все о нем, играя в загадки, ненавидят и презирают.       Не может вспомнить.       Ты не мог терпеть Джодаха, поэтому и не помнишь его, Селести мельком читает его мысли и вздыхает. Лололошка смотрит на нее и просто, скучновато кивает, соглашается со словами и мысли пропадают из головы очень быстро.       Селести уходит спустя минуты две – Рома не держит ее, нужно научиться отпускать спокойно и она улетает сразу же в неизвестном ему направлении. Не думает, смотрит прямо и слышится лишь сладкий запах меда рядом, желание наслаждаться закатами – рассветами – солнцем над головой всегда.       Юноша закрывает глаза на время – о, он видит себя перед собой, будто в зеркале, но один из двух не повторяет его же движений. Настоящий Рома сидит на полу, пространство вокруг космос, скрытые глубины бездны, стены – сущие зеркала, в которых юноша видит себя, и тот, другой он, изучает его с ног до головы, переваривает все в голове.       Другой Рома совершенно не похож на настоящего. Какие-то механизмы на руках, глаз один, глаз второй – разные-разные, красный блестит так ярко, что избежать ослепления причин уже нет. Рядом кто-то летает, похоже на Селести, но это не она – чувство безмятежности даже здесь заставляет его не заморачиваться – он не вспомнит это больше никогда.       Но ему кажется, что ему это что-то таки напоминает.       А вот что – не знает.       — Лололошка!! — маленькая фея, любимица всего королевства, кружит вокруг своего хозяина – солнце уже на закате, в его глаза дурно давят последние оранжевые и красные лучи – туманность путается и он старается понять, где находится. — Опять пугаешь, фух... Тебе пора завязывать пугать всех подряд!! — сердится по-настоящему, а позже уныло дышит в сторону. — Ладно... Лучше открывай глаза посильнее, я хочу тебя порадовать.       Не понимает правильность слов и поднимает взгляд к небесам – там, где Селести, где все его невыполнимые мечты,             а еще он, Люциус, при свете розоватого неба смотрит на Лололошку точно также, как и тогда, двадцать третьего числа месяца, где-то в апреле.       И оба не понимают, что сейчас делать.       Для Селести время быстрое, практически разливается по бокалам вина, а для них – мелькают в воздухе разбитые сердца и судьбы, ветра уносят мысли, а воспоминания как судьбоносные встречи после ночи.       Пока Лололошка приходит в себя, любуется видом, Люциус непроизвольно сдается и приказал себе больше не быть таким, каким являлся раньше. Ему больше неизвестно о прошлом, он больше не хочет быть таким, как Зефирион. А раньше ведь мечтал о подобной славе.       Его руки безграничны и, по невыносимой боли внутри, тянется к Роме, чтобы заключить его в те самые, слишком приятные и любимы в воспоминаниях мироходца, объятия, показывая насколько все это было им важно.       Рома не дышит несколько секунд, пока Селести не отворачивается от него, не хочет портить такие моменты и просто покидает их.       Хочет, чтобы хоть в последние моменты, немного счастья, они побыли вместе, пока все это не закончилось.       Со стороны она выглядела как кошка, которая уходит от хозяина при смерти, чтобы не сделать ему больно,             только Селести делает наоборот: она и есть тот хозяин, который покидает своего любимца непроизвольно, совсем нехотя.       Рома повторяет все за Люциусом, обнимает его за плечи и не желает отпускать, сожалеет о том, что не провел с ним последнее время и теперь все это – слова сейчас, действия и мысли, немного желаний – играют для Лололошки невероятный смысл. Он уйдет, как было написано судьбой, забудет о том, что было, и вспомнит лишь через время,             когда придет момент нового ухода из нового мира. И так каждый раз, пока он не сойдет с ума.       — Люциус... — лишь успевает проговорить он, как полубог отстраняется очень аккуратно и смотрит на Лололошку с бесконечным волнением – и все это вырабатывалось месяцами, все, что он сейчас знает, рассказал ему Лололошка. И никто другой бы не смог научить Люциуса такому.       Вопросительно наклоняет голову и ждет ответа постепенно, не хочет подгонять его, но, казалось бы, время заставляет их желать об этом и не молчать, не останавливаться, не теряться в волнении – пора действовать.       И Рома улыбается ему лучезарно, глаза-океаны загадок и правды, и тонкие капли, водные, лишь заставляют Люциуса понять, что юноша этого не желал и то, что он делал, не было его хотением. По крайней мере он так думает и ждет, пока ему не объяснят все как можно конкретнее.       — Почему ты молчишь? — спрашивает медленно Люциус, сидя на коленях под деревом вместе с тем, в ком он видел одно спасение и желание забыться.       Люциус рассказывал, вспоминает Лололошка, что полубоги не умеют любить, уважают только себя, а еще не проявляют чувства.       И теперь голубоглазый гордится тем, что перестроил мир в голове ребенка из Ада, создал новое измерение в виде себя и он, как и остальные здесь, могут наслаждаться свободной жизнью. Не нуждаться в помощи богов.       Рома срывает цветок один за другим, совсем не ощущает тяжесть чужих рук на своих плечах. Люциус держится, чтобы снова не обнять его, ведь чудесно понимает – сегодня последний раз, такого больше не будет ни у него, ни у Лололошки.       Нет, ошибается. Все будет, у Лололошки жизнь впереди,             новые люди и те, кого он будет любить по-настоящему.       Люциус практически замирает от таких мыслей.       Маг, гений своих действий всю жизнь, снова смотрит на полубога перед собой и аккуратно дотрагивается до его волос рукой – шляпу стягивает с головы, заворачивает стебель растения и, придвинувшись ближе, старается как можно дальше просунуть цветок в волосы Люциуса. И так несколько штук, пока белые, почти молочные волосы, не были усыпаны цветами – маки и одуванчики еще желтые – и целует полубога в нос с улыбкой.       — Лололошка... — на выдохе произносит полубог, мягкость в его голосе наполняет уличный воздух. Ветер гуляет по шее, заползает в тело и голубоглазый тянется целовать его в губы, проводит языком по нижней губе Люциуса и оставляет несколько поцелуев.       Они в заточении своих тайн, боятся сделать шаг в сторону и идут только прямо. Для них существует иной мир, оторванный от настоящего – никого, кроме счастливых них, там нет, и только благодаря этому Люциус поднимается каждым утром.       Он ненавидел спать, но с Лололошкой он полюбил.       Ненавидел гулять, мало разговаривал и только книги читал. Не умел слушать, говорить иногда «да» и твердил, что уничтожит этот мир по одному щелчку пальца,             но с Лололошкой он стал другим, полюбил все то, что не терпел и теперь думает, что его судьба не так уж и плоха, как было с самого начала.       — Я люблю... Тебя, — говорит ему полубог и очень верит в то, что не врет самому себе, чувствует себя на самом деле счастливо вместе с этим мироходцем – магом, а дальше – вера в лучшее заставляет не отпускать его больше никогда.       — Люциус, я тебя...       Белобрысый, мальчик-цветочные поля, прижимается к нему крепче и не понимает, почему Лололошка смело замолчал. Не готов поднимать глаза, хочет заполучить от этого момента все что угодно и думает, раз не будет отпускать, значит он от него не уйдет. Вселенная не посмеет его забрать от того, кого он сделал счастливым, правда?                   П-правда?..       Поднимает глаза и смотрит на юношу, вокруг все теряется смысл – Люциус не понимает как комментировать это, что делать и стоит ли браться за что-то уже. Рома смотрит на него – счастье на лице, довольствуется тем, что может существовать еще мгновение здесь. Полосы на щеках, тропинки-дорожки, и Люциус желает стереть любые слезы с лица того, к кому он питает безграничное уважение.                   И не успевает.       — Лололошка...?       Рома склоняет голову, а сзади – стекла битые поголовно, время в пространстве теряет смысл.       Лололошка пропадает из виду медленно, постепенно.       В мыслях его одни мольбы и он, обращаясь к противной четверке сверху, просит дать его полубогу шанс на новое счастье.       — Не хочу, — страх в голосе, шепчет юноша и отдаляется с каждой секундой. Люциусу казалось, что он разбивается на осколки, и не только он –             Лололошка тоже, постепенно, только иначе.       Люциус не ощущает больше чужого тепла рядом с собой, ловит моментами взгляд юноши на себе и то, как он закрывает глаза,       шепчет что-то под нос, и полубог – олицетворение вечности и мнимой свободы, оков своего отца – читает по губам свои мечты:

— Я тоже люблю тебя.

      И Люциус ударяется ладонями об пустую землю, немного травы и Селести, сидя на крыше, смотрит в небо,       в мыслях его темнота и он не понимает, что произошло.             Лололошка правда ушел, в его подсознании сидели мысли о том, что будет дальше и как он будет справляться с тем, что больше не увидит полубога,       не обнимет его с утра и вновь не расскажет какую-то шутку, придуманную Воландом в ордене,       Люциус не хочет принимать это,                   и не понимает как должное.

Лололошки,

его Лололошки,

больше здесь нет и не будет, никто его больше не обнимет так, как это делал он, и Люциус, при славе поражения, задыхается, ненавидит себя за то, что не провел с ним достаточно времени.

      А они могли.       Селести глухо общается сама с собой, разбивается мысленно и обещает себе не бросать Люциуса в такой момент, когда они – судьба на двоих одна, сломлены вместе и безнадега внутри, вокруг – никто не нужен.       Вера в то, что счастье его преследует, пропадает и испаряется – на самом деле Люциус понимал, что рожден был для вреда, его целью было лишь уничтожать то, что дорогое для его отца, ненавидеть весь мир, а Лололошка и орден – маленькое развлечение в его судьбе, он не должен был привязываться ко всему этому.       Сбился с пути и совершил очевидную ошибку.       Только кто сказал, что он жалеет о такой ошибке?       Определенно, он остается самым счастливым и сейчас, и в прошлом, но раны, нанесенные сегодня – вчера – те, какие появились после двадцать третьего числа месяца – больно кровоточат и дышать он больше не может.       Люциус требует счастья и бьется в осколках судьбы, стоит на битом стекле,             видимо, боги посчитали его слишком счастливым.       Ему захотелось, как видел он, ещё Лололошка, как видели и вели себя маги ордена при смерти Эмриса,             они же плакали, да? А если это сделает Люциус?       Или полубоги никогда не плачут?       Да, верно, они не плачут,             и Люциус готов был отказаться от этого звания, от чести и славы, проклинать своего отца каждый день и молить судьбу о том, чтобы вернуть время вспять.       И сбивается со счета времени.

***

      В комнате слишком мало света, город спит, и юношу кто-то трепетно дергает за плечи, шепчет слова-несвязности. Лололошка приоткрывает глаза медленно, его никто не пугает и, ощущая себя в теплых простынях, он зевает только и смотрит на виновника его пробуждения.       Пугается несколько секунд, а потом смотрит по сторонам.       Не верит.       — У тебя такая привычка что ли? Отключаешься на полдня, а потом смотришь дивно, как ни в чем не бывало? — чужие рыжие волосы стоят дыбом, на улице – невыносимая жара. Рома старается понять в каком помещении он находится, но обломки чего-то ненастоящего трогают его и обнимают за худощавое тело. — Тоже мне, чертов комиссаришка. Поднимайся уже, Кейт заждалась тебя. И почему я только должен бегать за тобой?       Перед ним, в свете мутных звезд, была пустота, в висках ужасно пульсировала кровь, руки и ноги разом не хотят шевелиться, а тело, казалось, единственное, что могло бы подать лишний признак жизни — сковал страх.       Он поклялся, что перед собой, минутами ранее, видел Люциуса. А календарь, что стоял на прикроватной тумбочке, гласил двадцать третье число апреля, около одиннадцати ночи.       Рома смотрит на того, кто разбудил его – кажется, его зовут Радан. Вечные терки и прототипы их, Люциуса и Воланда, в этом мире были они – и голубоглазый пугается правды. Сколько прошло времени с того момента, как он оказался здесь? Несколько... Месяцев?       — Где Люциус? — спрашивает он так, будто должен получить ответ. Названный Радан шипит недовольно и не отвечает на вопрос – мало что может прийти в голову этому странному, практически агенту Империи, поэтому приходится лишь отойти от кровати и указать пальцем на настенные часы. Время – льется по другому и ночью Лололошке работать приятнее всего. — Дай мне... Пару минуток еще.       Парень перед ним кивает и отходит. Натягивает капюшон на себя и выходит из дома Ромы быстро, не хочет ему мешать, терпеливо ждет.       Голубоглазый снова закрывает глаза и оказывается там, в своих мечтах и желаниях: забота рассыпается вокруг него, у них с Люциусом свои миры, правила и слова-листья, каждый день новые и приятные.       Люциус тянется к нему первый, показывают свою любовь, а потом – обнимает крепко, будто потеряет совсем скоро.             И так оно происходит – полубог теряет его у себя, но не теряет в голове. Воспоминания грызут изнутри, боль сочится по телу.       Лололошка крутится в кровати, а Радан его не трогает: несчастливый финал для Ромы становится правдой, счастливый финал остается в голове – он путается сам в себе и не понимает, где ему находиться правильнее.       Засыпает на время – сколько прошло – неизвестность и тяга к прошедшему – и они оба, юны и глупы, разговаривают в замке, лежа на кровати при закате солнца, ровно двадцать третьего числа месяца, когда всё было хорошо.