наши обречённые судьбы

блеклые дни апреля, уходящие холода и зыбь прошлого настоящее, совсем не прежнее время

      — У меня болит голова...       — Знаешь, так-то не удивительно. Слушать Люциуса весь день, как он то оскорблял, то хвалил Зефириона – стоит отдельного места на стенах почета Скайзерна.       — А почему именно Скайзерна?       — Первое что пришло на ум. Все такое светлое и яркое, чистое, ну почти как Рай, только не здесь.       Лололошка упирается головой в подушку, создавая между своими плечами и тазом кривой угол. Лечь нормально как-то случай не подвернулся, поэтому он решает оставить это дело. Сейчас еще нужно сходить и накормить животных, поискать Сильвестра, а уже после – идти отдыхать на свою приятную кровать. Его пальцы легко сжимают простыню, что лишь больше говорит о том, как он не хочет подниматься.       — Он обещал продолжить.       — А? Что продолжить? — Селести опускается чуть ниже, а пыльца из крыльев осыпается на сундуки рядом. Такая свободная, немного моргает веками, создавая впечатление, что после бубнежа полубога ее еще что-то интересует.       — Рассказывать про Зефириона, — и переворачивается на спину, падает в объятия кровати, смело убирая подушку из-под головы. Поднимает чуть выше себя, рассматривает, словно ребенок изучает мир в округе. — Эх.       — Может, ну, скажешь, что ты не хочешь его слушать?       Разумно. Действительно, у Лололошки даже подпрыгнули в моменте брови.       — Ну он же такой ми-илый, когда бубнит без конца, — и прижимает подушку к лицу, вжимает даже, а за этим сразу слышится тяжкий вздох и полустон – ну устает же он, некому его судить.       Следующие пятнадцать часов он пролежал в своей кровати, так как холода вновь накрыли Даливарику, что показалось весьма странным. В апреле обычно тепло, прорастают хорошо зерна, вылазят цветочки и другие травы, а еще Селести именно в это время любила собирать нектар. Иногда отправлялась в свой родной лес, беседовала с подобными себе, а потом рассказывала все Лололошке в подробностях, хоть тому и было не так уж и интересно.       Это стало такой своего рода обыденностью – равнялось солнцу на закате и луне на горизонте.       Планов на день не было. Видеться ежедневно с Люциусом уже желание не горело.       — Как там твоя рука? — Селести аккуратно наклоняет голову, сидя на плече Бастиана. Обращается она к своему хозяину, который поглаживает забинтованное бледное место, а сам тупит взгляд в стену, где весели какие-то травы и сохли на мимолетных солнечных лучах.       — А что с рукой? — влезает Бастиан, читающий книгу. Поправляет очки на своих глазах, чуть дергается ниточку у руки. От книги он отрывается нехотя, немного царапает ногтями страницы. Селести не любит молчать, хочет поговорить и постоянно рассуждать о жизни, а вот Лололошка и старый волшебник – ну полная противоположность ее желаний. Любят помолчать.       Вернуть юношу в реальность из мыслей проще простого – стоит дернуть его за плечо, а если не реагирует – ударить.       Так фея и поступает. Подлетает и как ударяет его в плечо, что тот даже ресницами не шевелит. Ну удар у нее такой мизерный, что просто смешно. А когда вспоминается, что она все же добрая фея лета, все дела, она чешет лоб и просит взглядом Бастиана вывести хозяина из состояния облаков.       — А игнорировать – плохо, — он чуть приподнимает уголки рта, вокруг словно ощущения уютна. На кресле он чуть шатнется, скрип по комнате разлетается и Лололошка впрямь просыпается, выходит из того мира. Даже не замечает, что фея перед ним – он теперь тупит взгляд на наставника. — С рукой что, мальчик мой?       — А...?       — Он мне сам ничего не говорит – только перебинтовывает ее постоянно и все. Стал молчаливым, когда связался с Люциусом. Вообще, даже дома молчит, — дуется фамильяр, обиженный тон так и охлаждает юноше душу.       Он сам иногда забывает, что у него с рукой. Подумать только, что там рана и уже на душе спокойно. Постоянно еще ломит спину, что выгнуться не может, а лежать на ней – сущий ад, ничего более. Прям тот самый Ад, о котором рассказывает постоянно Люциус в своем замке, еще на берегу речки, в доме Лололошки, на пшеничном поле и в других, более укромных местах.       Глупо улыбается, будто шутить хочет, честное слово.       — Ну ударился я походу, ничего такого, — не отвертеться ему от ответа, поэтому пожимает смело плечами. Признание – уже шаг к большему, поэтому в душе ликует, празднует и радуется, а вот правда это или нет – только верхушка знает, еще четыре бога здесь, сотни богов там – весь мир сверху уже знает, почему у него забинтована рука, а вот самые близкие – нет. — Подобное случается с каждым вторым, знаете ли. Вот смотри, Селести, если я сейчас тебя швырну в стенку, как думаешь, ушиб будет?       …Тишина.       — Бастиан, — обращается фея на ухо господину дома, вертит пальцем у своего виска и чуть наклоняет голову, — ему пора в больницу, побереги меня четверка…       — Пальцем у виска я тоже крутить умею, — выдвигает свое, берет кружку чая в руки и делает очередные глотки. Немного выжидает момента, когда Бастиан сделает также и начинает его перебивать сербаньем, лишь бы не сидеть на месте ровно.       Лололошка становится с каждым днем все распутнее и распутнее, а его отношение ко всем вокруг меняется резко и без причины. Сначала подшучивает над Селести, доводит ее до слез и успокаивает, клянется так больше не делать, а после повторяет все одно и тоже, словно ему плевать.       Ну а как же.       Мальчик отрывается по полной, проживает свои последние дни здесь, что есть вполне судимым оправданием ему.       Вчера он сообщил Бастиану, что скоро покинет этот мир навсегда, а сегодня приходит, ругается со всеми подряд, а потом пьет чай в уютной компании, которая теперь давит в руке. Ну и надо было докапываться до него? Как будто они руки в свое время не царапали.       — Ну если так Люциус на тебя влияет, — морщится старик, — мальчик, то ты спрыгнешь ради его с крыши? — на спокойном тоне произнес, без издевок. Лололошка выгибает бровь, неуверенно колышет головой в непонятном жесте, взглядом просит поподробнее объяснить ситуацию. — Ну, если он попросит прыгнуть тебя, то что?       — А, господи, — вздыхает и хихикает в своих руках. Отпускает чашку, закатывает рукава до локтей и подгибает одну ногу к груди. Теперь на стуле было сидеть неудобно. — Ну прыгну я, а что? Я же не умру все равно. Меня, скорее, искрой в другое измерение отравит, чем я столкнусь с землей, а Люциус не идиот, чтобы такое загадывать.       — За то ты катишь на идиота, — Селести шепчет так тихо и у нее получается остаться незамеченной по началу.       Я все слышал, лыбится на все тридцать два мироходец и закидывает вторую ногу на стул, прижимая к груди также. Я все слыша-ал, Селести.       Я бы тебе твою телепатию сломала, невесело признает поражение. Но ты мне слишком дорог, я так не могу.       С идиотом ты связалась, конечно.       Когда они были у Люциуса днями напролет, фея воздерживалась от его приглашений и оставалась дома. Не идет у них гладкий контакт, постоянно ругаются и Лололошке приходится включать режим эмпата, понимать обоих и просить их перестать беспрерывно ругаться. Радуется постоянно, что Люциус ругается только с Селести, а остальных он не видит уже месяцами – просто задачи меньше, вот и все.       — Вот как ребенок ведешь себя, ей богу, Лололошка, — Бастиан немного прикрывает глаза и облокачивается на спину своего деревянного кресла. Позади пролетает двое попугаев и садятся ему на плечи, переглядываются и перешептываются между собой, словно сплетничают. Единственное, что они могут говорить – это воспроизводить недавний их диалог своим грубым голоском. — Но как хочешь, ударился так ударился.       — Да я не вру! — он привстал, потянулся к кончику бинта, готовясь их развязать. Попугаев тут же снесло волной, те сами пугаются такого резкого действия. — Хочешь, я покажу?       — Ради бога, успокойся, — старик и не шевелится, он настолько привык к этому юноше, что каждое его действие прочитывает наперед. Знает, что будет даже через несколько ходов, знает, что Лололошка будет говорить дальше.       — Я могу.       — Да верю я тебе, — на выдохе произносит, — ой, заладил. Ты то по времени не опаздываешь? Говорил, к Люциусу так хочешь, что ломка по телу.       Ломка по телу? удивляется Селести и хихикает так громко в голове своего хозяина, что тому хочется закрыть уши, с другой стороны – приятные ощущения и какие-то воспоминания прошлого, которое было не так давно и по времени приносило лишь одни сладкие ощущения. Я читала одну книгу в библиотеке ордена, там говорилось про это же. Мол, безумно любишь…       …поэтому и хочешь к любимому. Да, ты мне ее читала в слух, Селести, косит на нее взгляд и непринужденно улыбается. Для Бастиана проходит будто мгновение, даже не замечает их разговоры, какие в первое время так сильно бросались на глаза. Три раза. Нет, четыре. И один раз на языке летних фей. И два раза на языке зимних фей.       Ой, правда?       Представь. Удивительно, что я не разговариваю также влюбленно, как и они там.       — Если быть честным, то мне без разницы, когда идти. Если учесть, что Люциус все еще не замечает времени и изменения дня и ночи, то я могу прийти хоть послезавтра и сказать, что это сегодня, — пожимает плечами мироходец.       — Ну придумал, — усмехается пожилой маг, — ну шутник.       — Ладно, я понял, — Лололошка ухмыляется, откидывается, прям как Бастиан, на спинку своего стула и прикрывает глаза в удовольствии, — пойду к нему прямо сейчас.       Поднимается на легки и оглядывает помещение, словно в первый раз. Привычные животные в уголке уютного дома обедают, попугаю продолжают парить у потолка, словно выясняют отношения, а с балкона в комнату заливаются тусклые солнечные лучи, собираются тучи – к дождю, не иначе.       — Я пошел, — поднимает немного руку, пальцами приглашает Селести поближе к себе, и та послушно садится ему на плечо, словно приучилась по одному движению пальцев хозяина. — До встречи-и, — и пропадает, решает не тратить долгое время на путь и телепортируется по памяти, вырисовывает местность вокруг замка и уже появляется у озерца.       И падает вниз.       Звук поднимающихся волн от падения заглушили собой другие звуки, Селести рефлекторно старается взлететь, но капли попадают на ее крылья, от чего она плюхается за своим хозяином в воду.       Ну, такое они место выбрали для телепортации, конечно.       На метр от планировочной территории. Весь этот метр – вода.       — Мои крылья!! — пищит на всю летняя фея, не упуская силы и желание взлететь, но они все никак ее не слушаются. Намокли и все. Остается только сушка, которая займет несколько часов, если не меньше. Может два часа, а может пять – с учетом, что сейчас присутствуют периодические холода, апрель ведь на дворе, поэтому сохнуть могут и больше, чем пять. — Ну Лололошка, ну как так?!       Ему бы самому не помешало вдуплиться наконец и подняться с воды, хоть она была ему по колено, а в лежащем состоянии – по грудь где-то. Колени подогнуты, он держится рукой за голову, а другой прижался локтем к бедру – ушибся немного, побаливает.       — Ну оплошал… — он зевает, словно наскучивает ему это дело. По сторонам даже не осматривается, тишина заполняет его разум, а после пение весенних птиц возвращается на круги своя. — Подумаешь.       — Да тут конечно, подумаешь… — недовольно огрызается, но опять принимает на себя свой обычный вид доброй феи и хихикает, хоть и зла. — Вылезь, да побыстрее, ты можешь заболеть.       — Заболеть? — прислушается и поднимается, шатается немного и делает шаг вперед – неуверенный и медленный, по воде тяжело ходить. — Таким не занимаюсь.       Та кивает с издевкой, мол, да-да, знаю я тебя, не болеет он, а после выбирается из озерца. Переступает своими ножками по земле, делает маленькие ходы, а в моменте бежит к замку.       — Мой Люциуса найду, что ли, пока ты лезешь, — чуть повышает голос, чтобы было слышно – все же маленькая, отбежала далеко и невозможно было услышать, говорив бы она обычным голоском. Чуть ждет и добавляет чуть тише: — Ползешь как черепаха, ей Богу.       Он смеется, слышит все и соглашается – он полное олицетворение этого животного.       Но смех длится не долго – он все же шагает вперед и вылезает из озера. Как и ожидалось – ну мокрый почти весь, только верхушка кофты не так сильно намокла – лишь брызги от волны. Выжать бы все, а лучше сменить одежду – есть вариант метнуться домой, взять что-то новое и вернуться, но призадумывается.       Как-то тихо стало. И птицы перестали петь.       И феи нет в замке рядышком, хоть Люциус всегда ошивается на втором этаже. Он сходил и проверил, ничего похожего на фею и погубога там не нашел. Библиотека пустует, слышно только хлюпанье от ботинок юноши, которые он до сих пор от воды не протер. Неприятные чувства лишь, но больше его волнует, где все же запропастились эти двое несчастных.       Бросить Лололошку одного, всего мокрого они не могли, ну абсолютно нет, этот вопрос закрыть даже стоит – просто смыться некрасиво, Люциусу бы такого голову не пришло, а Селести так вообще ради голубоглазого свернет горы, лишь бы рядом быть.       Вышел из замка – тихо-тихо.       Вода – застыла.       Деревья – не шевелятся.       Листочки – молчат и не двигаются.       Птицы – сидят на ветках, не дергаются и не поют.       Оступается назад, падает вновь от неожиданности и мнимого испуга, а вот от чего случился испуг – так и не понимает. Закидывает голову назад и молчит, смотрит наверх, пока внутри сжимается сердце, а душа уходит в пятки постепенно.       — Ой, — выдает он сложно.       — Ой, — повторяет другой и улыбается.       Ну это уже похоже на театр одного актера. А Лололошка – главнейшая роль, не иначе.       — Ты умер, — монотонно, аж себя удивляет, когда говорит. Дыхание задерживается где-то в груди, выпускает воздух из носа слишком медленно, почти бесшумно. Уже не знает, пугаться ему и бежать, или сидеть смирно в шоке и просто говорить что-то до боли тупое и односложное.       В прочем, совсем неудивительно, что он выбирает второй вариант.       — Есть немного. Считай, разговариваешь с живым трупом.       Какой невыносимый он, аж блевать охота.       — Ты умер, — повторяет снова, траву под собой собирает в кулак. Ну-ну, драться он не будет, нападать тоже, просто что-то в душе так бешено звучит, что нервы сдают, хочется за что-то ухватиться и спрятаться, но тут уж, увы, некуда бежать.       — Ну знаешь, инсценировать свою смерть не так уж и просто!       Инсценировать свою… Что?       Смерть?       Да этот дядька шутит шутки. Слова так и вырываются наружу и бьют ключом, может, если бы все это было реальностью, Лололошке бы сломали спину.       — Ну придумал… — повторяет он слова, которые говорил ему Бастиан, — ну шутник…       На большее, собственно, речи не хватило. Хоть куда крутиться – ему как-то не до этого вовсе. Сидит с запрокинутой головой, вглядывается в чужую маску, все это напоминает шоу, смешное такое, которое он мог замечать лишь в ордене, когда его работники ссорились. Ну, или когда Воланд и Селести ссорились за место в общеизвестной теплице.       — Думал, ты будешь счастлив меня увидеть. Прошло уже сколько… — он смотрит на руку, будто пытается что-то найти, но вздыхает пустовато и возвращает взор на мироходца. — Ах, точно, я забыл, мы не в том времени, где есть наручные часы.       — Наручные… Часы?       — Полгода! Я в шоке! — игнорирует слова юноши и восторженно поднимает руки, как дите. Юноша наклоняет голову, хоть получается немного не так, как хотелось, и та побаливает. Сообщает так, что, ну, еще движок в сторону и свернет себе шею. — Я так долго путешествовал, а прошло всего лишь полгода. Ну по скудному.       Дядька напрягает. Лололошка уже серьезно задумывается свернуть тому шею, лишь бы не себе.       — Ну, Лололошка, ты не рад меня видеть? Мне казалось, что ты был грустный.       — Малек взгрустнул, так и сяк, сидел думал, что за пиздец, — случайно вырываются слова, но времени на удивление не хватает. Просто по графику он должен быть у Люциуса, уже сидеть с ним и обжиматься, может читать ему книгу или гулять в саду, но точно не стоять с… Ним.       Междумирец, черти его дерут.       Вокруг блекло, то темнеет, то светает, цвета меняются так быстро, что думать не успевает. Время застывает прям на глазах, перематывается в перед, совсем немного, а может даже назад – ему нет дела, или он просто не хочет вникать что происходит.       — У меня глюки. Видимо, Бастиан подсыпал мне чего в чай, — произносит свои мысли вслух.       — Да нет, смотри, — междумирец касается темноватых волос и усмехается. Дрожь проходит по телу голубоглазого и теперь еще страшнее шевелиться.       Куда. Он. Попал.       — Я следил за тобой постоянно, буду честным хотя бы здесь, — отпускает чужие запутанные локоны и закидывает обе руки за голову – подтягивается, словно ему это так нужно было. — Ну, не строй недовольную мину, я тут для тебя, а ты, вон, для меня.       — Врать бы тебе меньше, — выплевывает слова и, наконец наконец наконец, шевелится. За подобное нужно его похвалить, погладить по голове и назвать хорошим мальчиком, чтобы в будущем не ступорился настолько сильно и не выглядел полным идиотом со стороны, — может, в мире тогда бы была стабильность.       Смешок. Сильный смешок.       — Ты – причина нестабильности.       Да что за существо он такое.       Что за бред он несет? Нестабильности?       В Даливарике, как обычно, солнечный день, немного прохлады и холодная вода в озере. Поют птицы, зеленые листья раскрываются больше, пчелы собирают злаки из распущенных роз и лазурных лилий.       — Я понял все теперь точно, — поднимается и отряхивается – вот уж, остановил этот подлец время, теперь одежда не может высохнуть, неприятно прилипает к телу. — Не хочу тебя видеть.       — Ой, ну какие мы обидчивые!       Дует губы.       — Я тут только по той, причине, что твои мысли меня бесят. Ты можешь хоть иногда не заражать свою голову бóльшим бредом?       Так, ну стоит наконец задуматься Лололошке, взять себя в руки и сложить события воедино. Раз уж время стоит на паузе, то у него есть уйма времени для подумать. Ну, конечно, и забить себе голову новыми мыслями, на которые вновь будет жаловаться этот, дядька непонятный спереди.       Междумирец тут, перед ним, во всей красе и вполне себе живее того же Люциуса по ощущению. Энергия исходит непонятная, даже странная и дурманит голову, лишь бы не потерять сознание и не плюхнуться обратно в реку, которая, вероятнее, даже не пошевелиться от веса юноши.       Мысли, мысли, мысли…       — Да ну тебя, ты опять думаешь. Может, ну, мне молча все сделать и уйти обратно? — подумывает существо в маске и наклоняет голову – точно также, как пытался до недавно сделать Лололошка. — Видимо, и правда. Что ж.       Сейчас ему станет хреново.       Нет, не так. Лололошке резко стало хреново, боль обжигает тело, и он падает на колени, крутится-вертится, хоть и боль какая-то мнимая и ненастоящая. Вроде и дела нет, но что-то так давит морально, заставляет чувствовать.       Вырисовываются линии на чужой левой руке – такие сиреневые и бурые, а после пронзительная, кратковременная боль – уже такая настоящая и жгучая, штурмом пробилась в чужое тело, уже вот-вот принося адскую боль – но длилась она мгновение. Было аж смешно со стороны. Юноша скручивается в двое, а в следующий момент разгибается легко – наблюдает, как междумирец смеется, так не по-настоящему, но в груди что-то доброе колет относительно часто.       Непонятное и неприятное чувство. Сматернуться хочется еще раз, так, от всей души.       — И чего ты смеешься… — говорит полушепотом и все еще привычно находится под ногами у существа.       — Да ты так выгнулся, думал сломаешься.       — Я не сломаюсь. Я сильный.       — О, ну конечно, — междумирец кривится, старается изобразить Лололошку. Садится на траву к нему, чуть поодаль, чтобы не соприкасаться лбами, пытается скрутиться в двое, хоть и получается нелепо, и издает глухой стон. — Я весь такой смелый и сильный душой, сломать меня… — молчит, моргает и тянет ухмылку, смотря искоса на юношу, — …да не сломать тебя, да?       Какой резко острый язык у этого дядьки, посмотрите на него. Лололошка хочет уже бить об стены времени и просить выпустить его из этого дурдома. Сейчас бы к Люциусу, сейчас бы Селести к себе на плечо, а не этот цирк, в котором он участвует как какой-то калека-клоун.       — Ладно. Я свой долг выполнил, а теперь ты, — он обратно поднимается на ноги, а к его облику ни одна травинка не прицепилась. Вот же это время, творит свою магию и заставляет голубоглазого удивляться каждой мелочи. То травинки не лезут, то птицы стихли, то полубог с феей пропадают из обрывков временной петли. Ну чудеса. — Расскажи, что с рукой?       Еще один…       — Боюсь, смотреть туда нельзя.       — Нельзя? — удивляется существо и закусывает губу, хоть и действие незаметное. — А что там такого?       — Что-то страшное.       — Умереть дважды я готов. Давай.       — Покажу при условии, что комментировать ты это никак не будешь.       Подкидывает брови. Что за чудной мальчишка.       — Вообще ничего? А вздохнуть можно?       — Ты дышать умеешь? Я думал, демиурги просто чудики, которым подобное ни по чем.       — Оскорбить меня удумал? Ишь какой, — складывает руки на груди междумирец, хотя абсолютно не обижен. Скорее, разыгрывает сценки, чтобы уйти на веселе. Или чтобы побесить мироходца, который явно бесится лишь от одного его вида, упоминания, лишь одного его взгляда на нем и в целом – его раздражает все, потому что он не может увидеться с возлюбленным. — Покажи и я пропаду.       Слушается, как послушный мальчик. Удивительно, что он трет бинты на руках, готовится показать тайну тому, кто унесет это собой в дальние границы времени, а может и вообще – за них. Да кому по ту сторону в целом будет интересно что на руке у этого пацана, вот серьезно, он уверен, что никому. Таких, как он, миллионы, если не меньше, следить и помнить каждого это еще постараться надо.       Снимает их, красные следы по другую сторону отрываются от руки – приклеились, потому что этот уникум, прости его четверка, не обработал даже раны перед тем, как предоставлять себе первую помощь. Междумирец уверен, что Селести впечатала ему хороший подзатыльник за такое, но он и ухом не дунул – вот такой вот он, Лололошка во всей красе.       Ну вот, рана перед междумирцем предстоит во всей своей красе – кровавые волосы и линии, вырисованы слишком аккуратно, но по виду больно – и приклоняется, исполняет свое обещание – мигом пропадает. Лололошка даже не успел опомниться, когда тот пропадает перед глазами, оставляет перед собой лишь вспышки и искры, а в следующем мгновении слышится зов Селести, которая зовут его побыстрее подниматься на второй этаж.       Повезло, что лес – звуки глухие, а голоса – слышно-слышно.       Он послушный мальчик же, направляется за зовом и поднимается на второй этаж.       Люциус стоит у зеркала, Айко ползает у ног, а в отражении он видит, как полубог пялится на него с теплой и неистовой улыбкой, словно его подменили.       — Лезть я не буду, — ни привета, ни ответа. С ходу так, выделывается – не занимать ему доброты и почести к другим, — руку ты промыть в пруде решил? Воланд там не чистил ее три дня уже, учти, задумка нелепая.       Поправляет запонки на рукавах краснющей рубашки и подходит к юноше. Смотрит в голубизну его глаз напротив своих, улыбается, легонько прикасается пальцами к чужой ране и берет чужую руку в свою. Тому колит немного, он жмурит глаза, но терпит – прикосновения Люциуса самые приятные.       — Все еще болит?       — Да я сам виноват, Люциус, — сладко молвит он и полубог опускает голову на руку. Губами касается красных полос.       А как же, конечно сам виноват.       Люциyс, гласит кровавая надпись на его руке.       Неистово красиво. Трепетно и до костяшек больно.