Изуродованный узор

      

Чтобы любить человека

необязательно быть с ним рядом.

Достаточно хоть изредка узнавать,

что у него всё хорошо.

Автор цитаты неизвестен

             — Иди сюда! — крикнул мне Влад, взбираясь на маленький пригорок, усеянный цветами. Ветер подхватил его волосы и куртку, отчего они разлетелись в стороны и начали танцевать вальс. Он вновь посмотрел на меня, его лицо осветила счастливая улыбка.       — Подожди меня! — крикнул я и побежал следом. Быстро догнал его и сбил с ног. Влад рухнул на землю, а я повалился на него сверху. Мы лежали с ним лицом к лицу. Его зелёные глаза, губы, лёгкие морщинки и маленькая родинка под левым глазом — всё так и манило поцеловать его. Я немного приблизился, закрывая глаза.       — Смотри! Там на небе облако в виде динозаврика! — детским голосом воскликнул он, и сразу после раздался смех. Я сдвинулся в сторону и скатился с него. Небо было цвета яиц странствующего дрозда, одинокие облака тихо плыли в этой синеве, а солнце дарило свои лучи, согревая нас и траву, как в фильмах Хаяо Миядзаки. Влад лежал рядом, постоянно указывая на небо правой рукой и говоря об ассоциациях, которые рождались в его голове, а я не мог оторвать от него взгляда. Он был радостным, от него сочилась тяга к жизни, несмотря на синяки, располагающиеся на запястье. Его улыбка и хохот заполняли моё сердце позитивом и радостью.       Я пододвинул свою руку к его и тихонько сжал, переплетая между собой наши пальцы. Влад перевёл взгляд на меня. Он смотрел мне в глаза с лёгким недоумением, которое со временем переросло в улыбку.       — Люблю тебя, — прошептал я.       — Я тебя тоже. Очень-очень-очень сильно.       — А я сильнее.       — Нет! Это я сильнее! Прямо-таки супер-дупер-гипер-убер сильно люблю тебя, — он улыбнулся ещё ярче, чем раньше, и пододвинул голову ближе. Я ответил на его жест, придвинув свою так, чтобы наши лбы соприкоснулись. Непонятно по какой причине, его глаза начали слезиться, поэтому я перевернулся на бок.       — Ты чего?       — Просто… Не верю…       — Солнце, не плакай, я же рядом.       — Да я знаю. Просто… Очень сильно люблю тебя, — Влад тоже перевернулся на бок, его взгляд излучал радость и благодарность. — Спасибо, что ты есть.       — Спасибо, что ты рядом, — я вновь придвинул голову ближе, закрыл глаза. — Можно?       — Да… — Влад положил свою правую руку мне на лицо и пододвинулся ближе. Его горячее дыхание обжигало. От этого хотелось поцеловать его ещё сильнее. Я вновь подал своё лицо чуть-чуть вперёд.              Раздался звон будильника. Глаза горели от слёз. «Почему опять? Почему?! За что мне это?!» — орали мысли. Хотелось вернуться туда, но это было невозможно. Хотелось кричать и крушить всё вокруг, но сил не было. Хотелось подойти к Владу, прижать его к себе, но он был далеко. Голова начала болеть, я был разбитым. «За что мне такие сны?» — спрашивал сам у себя, стараясь найти хоть одно объяснение этому. Но оно не находилось. Пустота в душе из-за отсутствия Влада рядом становилась всё сильнее. Хотя… Лучше пусть он остаётся там, хотя бы, надеюсь, издевательств и избиений нет.       Стащив ноги с кровати, я посмотрел в зеркало. Красные глаза, напряжённые плечи, немного выпячивающееся пузо — всё создавало картину алкаша, находящегося в запое. Ещё и этот стояк…        Поднявшись с кровати, я подошёл к зеркалу, коснулся лица. Кожа была сухой и неухоженной. Там и тут виднелись лёгкие морщинки. Синяки под глазами из-за недосыпа смешивались с мешками, отчего я казался невыспавшимся. Хотя семичасовой сон с этим мог бы и поспорить.       Вновь осмотрел себя, не нашёл ничего примечательного, кроме стояка, скрывшегося под тонкой тканью трусов. Его хотелось как-нибудь скрыть, ведь мои объёмные штаны были «в стирке». «Какой же я отвратительный», — пронеслось в голове. От этих мыслей хотелось плакать и кричать. Хотелось встать перед Богом и проорать ему: «За что?! За что ты сделал меня геем?! Что я тебе сделал?» Но я знал, что он не ответит. Он никогда не отвечал.       Пришлось надевать шорты. Они были довольно обтягивающие, из-за этого, пока все спят, я уединился в туалете. Когда я это делал, в голову почему-то лез Влад, никто больше. Его лицо, скулы, подтянутая осанка. Мне хотелось его, но он был в недосягаемости. «Прости, Влад. Я не специально», — извинялись мысли, когда со всем было покончено. И вновь чувство отвращения захлестнуло меня. Только в этот раз оно было намного сильнее. «Почему?! Почему?! Почему?! Почему?!» — на вопросы эти не было ответа. Но я желал получить их. «Почему, сука, я втюрился в него? Какого хера я всё ещё не перестал любить этого идиота?! Нахрена я вообще повстречал его?» — и вновь тишина, прерываемая только звуком смыва воды.       — Доброе утро, сынок, — сказала мама, желающая войти в ванную.       — Доброе, — мамулька внимательно посмотрела на меня, отчего казалось, будто она знает.       — Зубы почистил?       — Нет, сейчас пойду, — я вновь закрылся в ванне и подошёл к раковине. Взял пасту и нанёс на щётку. Она сама по себе была мятно-фиолетового цвета, но потом, когда я начинал чистить, становилась белоснежно-белой. Один только производитель мог сказать, почему так, но знакомств с такими людьми у меня не было.       Когда я засунул щётку в рот, то посмотрел в зеркало. Моё отражение было таким же, как и когда проснулся. Мысли кружились в голове, создавая лёгкое торнадо, постоянно кричавшее: «Сегодня у нас контрольная!» или «Надо у мамы денег попросить!». Но одна из них посещала меня каждое утро, вне зависимости от обстоятельств и настроения: «Любить — это действовать. Но, видимо, моих действий было недостаточно…»       Когда она меня посещала, в глазах всегда появлялся Влад с яркой, абварожительной улыбкой. Он представлялся мне до ужаса сильным, готовым сражаться ради слабых и ставить себя под удар, чтобы защитить других. Он казался в моих глазах героем, отбивающим все нападки обидчиков. Но при этом в его душе всегда хранилась тьма, спрятанная за миллионами цепей. И, если она вырвется, всем окружающим будет плохо.       Если Влад с этим ничего не сделал, боюсь, в его психике рвутся последние цепи. Я предугадывал это ещё тогда, но не думал, что всё будет развиваться настолько быстро. Все посты на странице Влада в ВК были пропитаны меланхолией, безнадёгой и надеждой на спасение. Но, видимо, её видел только я. Другие пользователи просто писали комментарии на подобии: «Вхвхвхвхвх» или «Лол, чел, блядь»; и они не замечали, как ему больно, плохо и одиноко. Вправду Влад когда-то мне сказал: «Не беспокойся, люди слепы. Они ничего не заметят, даже если это будет под их носом». «Как же ты, чёрт побери, прав…», — говорили мне мысли.       Минуты текли, а я так и продолжал гипнотизировать своё отражение в зеркале. Трудно сказать, сколько вот так простоял, зубная щётка уже давно лежала на краю раковины, а руки упирались в её края. Мысли начали вновь путаться, строиться в странные предложения, давая пищу для дальнейшего размышления.       Доверять другим, помогать и поддерживать. Многие бы сказали, что так и надо, но на самом деле это идеализм, которого невозможно достичь в реальной жизни. Но чего тогда можно достичь? Да чего угодно, если честно, например, экзистенциального кризиса или купить булочку. Хотя будет ли булочка достижением? Может, она будет способствовать появлению чего-то нового в человеке, раскрывать его стороны… Могу ли я подразумевать под булочкой слова? Или, например, действия…        Наверное, могу, но если булочка получилась невкусной. В таком случае она может принести вред человеку. А может ли этой булочкой быть психотравма? Теоретически — да. Булочку нам могут подарить, но мы также можем её купить. В таком случае все действия, которые происходят до покупки психо-булочки, будут являться словами или поступками как самого человека, так и других людей. Но можно ли нарушить эту цепочку? И будет ли это цепочкой, если считать, что судьба — это лёгкая последовательность случайностей, которая была построена действиями и мыслями как самого человека, так и других людей.       Но что есть человек? По идее это сложный механизм, готовый совершать различные действия, имеющий разум и психику. Но почему тогда появляется депрессия, СДВГ, РПП, различные синдромы и так далее. Это будет считаться поломкой механизма? По идее — нет, ведь сердце бьётся, лёгкие сокращаются и разжимаются, почки фильтруют кровь, да и в принципе все остальные органы работают. Тогда это не поломка, а сбой в операционной системе, но как он появляется? Ведь по сути это невозможно. Мы хорошо отлаженные механизмы, которые могут причинить боль другим своими мыслями и действиями. Бинго!       Мы, подпитанные своими мыслями и убеждениями, создаём боль одному человеку, а он уже другому. Боль порождает боль. Но потом один из людей начинает помогать другому и остальные тоже задумываются об этом. Человек начинает доверять, открывается, помогает и поддерживает других, но потом у него тоже происходит сбой или ему делают больно. И он тоже порождает боль…       Стоп. Почему тогда на Владе эта система не работала. Количество боли, которое он получал, несоизмеримо с тем, что отдавал, в его случае отдача была нулевая. Тогда вся моя теория рушится. Что же такое делают такие люди?..              «Да… не думал, что мои размышления приведут меня к такому финалу», — пронеслось в голове после маленького штурма. Странно это всё, я вроде пытаюсь разобраться в своих мыслях, однако постоянно думаю о Владе…       Выйдя из ванной комнаты, зашёл на кухню. Мама стояла у плиты, что-то готовила, отец сидел в телефоне, зачитывая вслух последние новости.       — Мам? А когда сестрёнка встанет?       — О, она уже встала. Сейчас в своей комнате.       — Хорошо.       — Ты что на завтрак будешь?       — Как обычно.       Я вышел из кухни и повернул направо. Комната моей сестры находилась буквально сразу же за поворотом. Межкомнатная дверь белого цвета и с тонким стеклом казалась мне чрезмерно большой для маленький девочки, проживающей там, по другую сторону.       — Кать, я могу зайти? — поинтересовался я, постукивая.       — Да!       Коснувшись ручки, я вдруг перехотел её поворачивать… Что-то задерживало, но понять что именно — не получалось. С сестрёнкой мы очень хорошо общались, тем более после того, как Илья избивал Влада.       Момент истины…       В глаза ударил сильный солнечный свет, пробивающийся из распахнутых настежь окон. Захотелось сразу же закрыть дверь, выйти в коридор, но я остановил себя.       Сестрёнка сидела на маленьком стульчике, немного подводя ресницы и выводя под ними стрелки. Последнее время она часто пользовалась макияжем. Видимо из-за прыщей, появившихся месяца три назад. Всегда пытался её отговорить от этого, но Катя посылала меня на четыре известные буквы, параллельно выталкивая за дверь. Интересно, почему она решила так их закрашивать? Ведь её лицо никогда не было некрасивым. Природная красота, доставшаяся по наследству от матери, всегда была чертой сестрёнки. И этих два несчастных прыща, расположенных на лбу, не могли испортить её личика. Периодически я задавал себе вопрос: «Может, её чмырят подружки за это?» И из раза в раз я следил за ней. Но нет. Никто не обсуждал её внешность, даже когда она была не накрашена. Интересно, в чём же причина?       — Чего ты хотел?       — Я… Просто пожелать тебе доброго утра, — тихо ответил, продолжая разглядывать напряжённое лицо сестры, на которое она наносила сейчас тонны тонального средства.       — Ага, — последнюю букву она вытянула. — И тебе. А сейчас выйди и не мешай.       — Ты чем завтракать будешь? — поинтересовался я.       — Да как-то похуй.       — Хорошо, буду ждать тебя на кухне.       Закрыв за собой дверь, я услышал, как повернулся замок, запирающий дверь. «Ну вот… она опять на что-то обиделась… Эх…» — пронеслась мысль в голове. Обида захлестнула меня, и я направился в свою комнату.       Достал пачку сигарет и зажигалку и вышел на балкон. Это были Мальборо с кнопкой — божественный вкус, хотя Чапман намного вкусней. Я открыл пачку, там осталась одна сигарета. «Блядь», — выругался в голове. Но делать было нечего — вытащил и опалил кончик. Сделал первую затяжку, не раскусывая кнопку со вкусом. Дым вошёл в лёгкие и заполнил их, как мне казалось, до самых краёв. Вспомнилась шутка: «Я сдохну послезавтра». От неё я легонько улыбнулся и выдохнул дым в открытое окно. Он начал играться на лёгком ветерке, пока не растворился. По моим правилам надо было раскусить кнопку перед второй затяжкой, но я решил этого не делать. И новая затяжка, и новые мысли… Только о Владе.       Да что же не так? Почему же снова? Вновь эти мысли. Не вновь, а снова. И эти все мысли звучали вот так: «Как же там Владик? Не травится сам?» А под отравой я понимал сигары или парение, на самый крайняк. Но и алкашка была в этом списке, что мною составлен давно был. Дурак. Илью ненавижу. Чтоб сдох он, скотина! И его эта дурацкая мина… О, милый мой Владик, это сатира… Была и останется… Прости за него, мой маленький мальчик.       Мне интересно, как ты там, милый? Сколько слов тебе сказано? У тебя там всё хорошо? Просто надеюсь, что твой братик лапшу мне на уши навесил, чтобы больше я поволновался…       Выдох… Затяжка… Выдох… Затяжка… Выдох… Затяжка… Выдох… Затяжка… Окурок, летящий с девятого этажа. Открытая дверь, на пороге мама.       — Мам, можешь дать денег?       — На сигареты?       — Да. И на поесть.       — Хорошо, только, пожалуйста, не увлекайся.       — Угу…       Как же тут не увлекаться, когда лучшие мысли приходят ко мне в этом состоянии? Когда происходит затяжка, мне представляется Влад. Его чётко выраженные скулы, пушистые ресницы, маленький аккуратный носик, маленькая родинка под левым глазом и глаза нежно-мятного цвета с лёгкими проблесками синевы. Ярко выраженные ключицы, выпирающие из-под футболки, лёгкая горбинка на горле и ярёмная ямка. Он был моим наркотиком, поступающий по венам вместе с дымом никотиновой палочки.       — Давай, иди завтракать.       —Угу, — есть не хотелось, было желание выкурить ещё одну. — Да. Я сейчас.       Мама ушла с балкона, не проронив больше и слова. А я разблокировал телефон и открыл наш с ним чат. Последнее сообщение от него было два года назад, когда он записал мне голосовое сообщение, видимо, на краю крыши. Я нажал на него, и вновь этот голос, полный отчаяния и боли, перемешанный с криком ветра, ударил по сердцу.       — Прикинь чё, меня в один момент не станет. И больше ты не увидишь мои тупые сообщения, меня. Ты не сможешь видеть мою рожу в школе. Во прикол будет, — раздался больной смех.       — Прости. Прости. Прости. Прости, — сказал я еле слышно, прижимая телефон ко лбу. Да, на следующий день Влад пришёл в школу, но в тот момент я страшно перепугался. Боялся потерять его.       — Сынка! — донеслось из кухни.       — Иду я, иду!              Завтрак был прекрасен, по моим меркам. Это была манная каша и кофе, услужливо налитый мамой. Две ложки порошка и три сахара, размешанные в одной четверти кипятка и до краёв залитые молоком. Создавался лёгкий сливочный вкус, который был как нельзя кстати рано поутру. Я не получал удовольствия от самого кофе, но этот привкус — просто ахуенно.       На самом деле такое было каждое утро, но почему-то это врезалось мне в память. Может, из-за назойливых мыслей? Или странного предчувствия, что у Влада что-то было не так? Да. На эти вопросы мне мог ответить только его младший брат. Самое печальное было то, что его уроки не сильно пересекались с моими, но, думаю, я смогу выловить его на перемене.       Поход до школы выдался обычным — ничем не запоминающейся пятиминутной прогулкой перед длительной учёбой. Но всё-таки это чувство… оно сводило меня с ума. Под ложечкой засосало, когда я проходил мимо Димы, медленно плетущегося по улице. Мне хотелось подойти и спросить: «Как там Влад?» — однако он был явно не в духе. Об этом мне сказал чересчур подавленный вид. Хотя, может, он просто бухал? Я бы даже не удивился. Может, подойти и подбодрить его? Но тогда он может мне вмазать. Лучше его не трогать.       Когда я отдалился буквально на несколько метров от Димы, жуткое ощущение окатило меня. Казалось, будто в спину летит нож, запущенный наёмным убийцей. Но всё оказалось довольно тривиально. Это был пронзающий взгляд Димы, который сверлил меня. Последнее время он, взгляд, был чрезмерно жутким. Ведь исходил от человека с огромными синяками под глазами и такими же большими мешками. Интересно, Дима вообще спит? Или всю ночь дрочит? Да к чему эти вопросы? Но, может, у него что-то случилось? Может, всё-таки подойти?       Я замер, разум разрывался на два лагеря: один был за то, чтобы я подошёл, а второй, наоборот, говорил идти дальше. Один Дима не метался в агонии, что делать. Он поднял голову, смахнув длинные волосы, которые, как мне казалось, не стриг со времени перевода Влада, и быстро приближался. Его жуткий, но в тоже время печальный, взгляд смотрел на меня. Нет. Не просто на меня, он смотрел в душу, разрушая все надежды на прекрасный день.       Мозг не мог ничего сделать, только отправил импульс по всему телу: «Сгруппируйся!» Все мышцы сжались, ожидая удара. Но его не последовало. Дима просто остановился рядом и протянул руку. Его взгляд перестал казаться мне таким уж страшным. А слова, слетевшие с его губ, отдавали меланхолией.       — Привет. Чего замер?       — П-привет… — я не знал, что ответить. Не говорит же ему, что испугался. — Нет. Ничего. Я просто…       — Да забей, — перебил он меня.       — Скажи, ты нормально вообще спишь? — его дружелюбность прибавила мне уверенности.       — Ты лучше скажи мне. Нет сигареты? — съехал с вопроса Дима.       — Нет. Сегодня утром закончились. Собираюсь после школы зайти купить.       — Жалко… Не против, если я с тобой схожу?       — Нет, не против. Я вообще не думал, что ты куришь. С каких пор то?       — Да… как бы так сказать…       — Говори как есть.       — С тех пор, как с Владом перестал общаться.       — Вы поругались?       — Нет, просто в один момент он перестал мне писать, а начинать разговор мне неудобно… Вдруг он сильно занят?       — Что за чушь? Напиши ему!       — Нет. Я не буду.       — Ладно, твоё дело.       Мы подошли к школе, но даже тогда наш диалог не прекратился. Дима начал выглядеть лучше: немного недовольное лицо сменилось на спокойствие, взгляд стал радостным и тёплым, а краешки губ иногда приподнимались. На душе становилось спокойнее от этого. Но в сердце всё равно было неприятное чувство. Хотелось упасть в ноги Димы и извиниться за всё. Хотелось обнять Влада и разрыдаться на его плече, постоянно проговаривая одно лишь слово: «Прости».       Вскоре мы разошлись по своим кабинетам. До урока оставалось около пяти минут, когда я переступил порог двести двенадцатого. Все одноклассники были уже в классе, раскладывали вещи, общались и повторяли материал. Моя парта была четвёртой на третьем ряду. Со мной никто никогда не сидел, по крайней мере с момента ухода Влада из школы. Да что уж говорить, со мной никто толком не общался.       Как бы сказал Влад — серая лошадка, готовая отпиздить, если её раздразнить. Господи, как же ты ошибался. Нет, раньше, может, так и было, но не сейчас. Всё изменилось. Я изменился.       Прозвенел звонок, в класс вошёл учитель и начал вести урок. По коридору периодически пробегали опоздавшие дети. Но это не волновало меня, как и тема, точнее, монолог преподавателя. Было чрезмерно скучно.       Я по своему обычаю занимался какой-то фигнёй: пересчитывал ручки в пенале, делал лёгкие наброски на полях тетрадок и постоянно представлял встречу с братом Влада. Если я правильно помню, у него сейчас физкультура, затем будет английский и только после, когда он пойдёт на русский язык, смогу его «выловить» в коридоре для разговора. В какой-то момент меня что-то напрягло. Мне показалось, что следить за ним и, тем более, ловить на переменах — не лучшая затея. Пожалуй, даже отвратительная. Но это чувство моментально исчезло, когда на весь класс раздалось моё имя. Оно прозвучало так, будто меня по голове огрели раскалённой сковородкой. Я быстро поднял взгляд на доску и прочёл: «Сложное предложение, в составе которого есть «что», «когда», «где» и т.д». — Ты будешь выходить или нет? — Куда? — класс заполнился хохотом, который моментально затих, когда учитель поднял левую руку. Таким образом он сигнализировал о том, что надо замолчать. — Нужно меньше отвлекаться, — тихо сказал мужчина. — Простите. — Давай, выходи к доске.       Делать было нечего, пришлось встать со своего места. В принципе эта тема была мне знакомой, я давно знал программу на будущее и летом подсуетился для её изучения. Главное правило было таковым: «Если в предложении есть один из подчинительных союзов, чтобы проверить его, нужно задать к нему вопросы от главного слова, в основном от глагола. Если это всё-таки подчинительный союз, то перед ним мы ставим запятую, тем самым выделяя подчинённую часть. Если подчинённое предложение стоит в середине предложения, то мы должны выделить его запятыми с двух сторон». В частности я запомнил это правило с помощью нескольких примеров, расположенных на профильных сайтах.       Звучали они так:       И вечерком, когда все кошки серы, князь отправился подышать чистым воздухом.       В этом предложении главное слово стояло сразу после подчинённой части. Его связь была довольно очевидной. Ведь князь отправился подышать когда? Когда все кошки серы. Именно таким образом я работал со сложноподчиненными предложениями.       Вся эта информация прокручивалась у меня в голове, пока я шёл в сторону доски. Но, чем ближе к ней подходил, тем меньше надежд было. Ведь на доске был пример с разными видами подчинения. Места для возможного построения предложения были выделены троеточиями, будто на ОГЭ.       «Когда… я был маленький … мне часто … приходилось гулять… по улицам тихого городка … в котором родился … улицы были довольно маленькими … и знакомыми … но … когда я переехал в другой город … они стали огромными … и это пугало меня.»       — Ну так что, как мы будем ставить запятые?       — Дайте мне минуту.       Я сразу заметил множество вариантов поставления запятой, но и не только её. Тут можно было поставить точку с запятой. Правда, только в паре мест. Я взял мелок и начал аккуратно выводить знаки препинания. У меня получилось так:       «Когда я был маленький, мне часто приходилось гулять по улицам тихого городка, в котором родился; улицы были довольно маленькими и знакомыми, но, когда я переехал в другой город, они стали огромными, и это пугало меня».       — Молодец, — сказал учитель когда я закончил. — Только ответь мне на один вопрос. Почему ты поставил точку с запятой?       — Предложение имеет порядка четырёх грамматических основ. Скажем так, стык предложения про то, что «я часто гулял» и «улицы были довольно маленькими и знакомыми», можно было разнести на разные абзацы, ведь в них рассказывается про разные ситуации и вещи. В первом случае — про то, как гуляли по улицам; во втором — про то, какими были улицы, — я проводил пальцем по доске, когда это всё объяснял. — Именно поэтому я посчитал нужным вставить сюда точку с запятой.       — Молодец. Садись.       — Спасибо. А оценка будет?       — А сильно хочешь?       — Да.       — Тогда сможешь ли ты ответить мне на один вопрос по теме, которую мы не проходили? Если ответишь, то пять будет твоей.       — Я попробую.       — Хорошо. Попробуй, — учитель издевательски улыбнулся. — Смотри, у нас есть предложение: «К сожалению, я не смогу ответить почему, ведь мы так и не договорили». Почему после слов «к сожалению» и перед словами «ведь мы так и не договорили» ставится запятая?       — Перед словами «ведь мы…» ставится запятая потому, что это — подчинённое предложение, находящееся в конце предложения. Оно отвечает на вопрос «почему?». А «к сожалению» выделяется запятыми из-за того, что это вводная конструкция, стоящая в начале предложения.       — Иди садись, пятёрка твоя.       — Спасибо, — хотел было уже выдохнуть я, но…       — Подойди ко мне на большой перемене. Мне есть что с тобой обсудить.       — Хорошо, — это предложение ударило мне в спину. Я собирался встретиться с Андрюшей.       Делать было нечего. Надо действовать здесь и сейчас. Когда прозвенел звонок, я был первым, кто вылетел из класса. Конечно, бегать по коридорам было запрещено. Но я частенько нарушал это правило, если мне надо было очень срочно. Благо наш препод не говорил: «Звонок для учителя!» Он был одним из тех, кто пошёл после колледжа сразу в школу. Именно поэтому он знал, как важна для детей перемена.       Коридоры казались мне сложным лабиринтом из людей, проход к выходу в котором знал наизусть. Дети разных возрастов быстро передвигались, словно стены, но я быстро реагировал на перемещения, маневрируя меж ними.       Когда оказался возле спортзала, находившимся рядом со столовой, бассейном и подъёмом в актовый зал, я облокотился на стену и стал ждать. Буквально через минуты две показались дети. Все они были весёлые, кроме одного. Он всегда выделялся своим спокойствием на фоне других. И, казалось, мог заморозить сердце каждого, кто с ним общается. Многие дети говорили, что это он в старшего брата такой. Хах, как бы не так! Знали бы дети, какой на самом деле Влад эмоциональный.       — Привет, солнце, — тихо окликнул его я.       — Привет! — громко ответил он, обнимая. — Ты какими судьбами?       — Да вот, решил узнать, как ты, как братик.       — Ой. Да мы хорошо. Правда вчера братишка с отцом поругался. Он меня защитить хотел.       — Что произошло?       — Знаешь, я математику не особо понимаю. И братишка настаивал на репетиторе… — его голос стал тише.       — А что дальше?       — В общем, — он пододвинулся и начал шептать. — Они подрались… А братишке потом было очень плохо. Он в душе, а потом в туалете закрылся.       В голову лезли нехорошие мысли, которые вскоре и подтвердились.       — Сегодня утром, когда он делал зарядку, у него рука была странной. Видел только край… она вся была в красных линиях. Может, поранился, и мне не сказал?       Он резал руку. Ответил мысленно на его полу-вопрос.       — Ты только не беспокойся. Всё у него будет хорошо, — терпеть не могу врать таким людям, как он.       — Я на это надеюсь, — тихо ответил он и посмотрел на настенные часы. — Ой, урок через три минуты, надо бежать.       — Ладненько, мне тоже. Удачи тебе.       — Спасибо, — крикнул через плечо мальчик и убежал.       «Что же делать?» — раздался громкий вопрос в голове. Но мне надо было бежать в класс.              Следующий урок прошёл довольно гладко. Вот только я всё время сидел в телефоне и изучал вопрос о порезах. Было очень много информации, которая не помогала, ведь связаться с Владом не было возможности. Но кое-что я откопал.       Человек режет себя в случаях, если хочет сравнять физическую и моральную боль, если он просто мазохист. В нашем случае — сравнение. Но что произошло-то? Что тогда случилось такого, чего Влад бы не переживал? Насколько я знаю, у него далеко не всё радужно с момента его рождения. Отец его, конечно…       Вспомнились моменты, когда я караулил его возле дома. В такие моменты он либо сильно болел, либо что ещё и, разумеется, не ходил в школу. Хотя были и моменты, когда я хотел извиниться. Но всегда меня ловил его отец. Он всегда отнимал гостинец, а потом выбрасывал его. По крайней мере, я застал его за этим раза два.       Так что же тогда произошло? Неужели ссора была настолько ужасной?       В этот момент мне захотелось увидеть его, обнять и пожалеть. Захотелось поцеловать каждый его порез. Появилась надежда на то, что Влад пойдёт на турнир. Но она была очень маленькой, ведь он давно не ходил на них. Не знаю, с чем это связано, может, тренер, может, из-за партнёрши. Но это удручало сильнее, чем его проблема, которую я обязан был решить.       Я долго ломал голову. Но на ум ничего не приходило. Разве что его тело, бездыханно лежащее на полу с перерезанными венами. Его лицо в этой позе было отвратительным: всё перекошенное, в слезах после долгих мук, но в то же время излучающее радость от конца страданий на этом свете. От этой картины сердце сжималось сильнее привычного, слёзы выступали на глазах. Мне не хотелось ему такого будущего. Не хотелось, чтобы он страдал, но и не хотелось его смерти. Хотелось, чтобы он был рядом, ведь я смогу его поддержать. Но этого было невозможно достичь. Километры между нами постоянно разделяли нас. Да даже если и не километры, а жалкие метры, он бы не желал меня видеть. И я хочу это исправить.       Так урок пролетел незаметно.       На самой большой перемене в коридорах школы всегда было безлюдно. Казалось, будто эта школа пуста, однако дети либо уходили в ближайший магазин, что каралось выговором, либо шли в столовую. Не скажу, что в ней кормят нормально, однако там часто было столпотворение. Сам я отказался туда ходить, когда в третьем классе сильно отравился.       — Так, мне надо найти препода по русскому, — бурчал себе под нос я, стоя перед огромным расписанием. — У него сейчас урок в двести пятнадцатом, но он обычно задерживается на минуту-две. Тогда где мне его иска… — не успел я договорить, как на плечо приземлилась большая, тяжёлая рука. Разумеется, я вздрогнул.       — Прости, если напугал, — сказал Андрей Владимирович.       — Нет, вы меня не напугали.       — Вот и славно. Пойдём пока… — сказал он, не отнимая руку.       Мы прошлись по этажам. Заглянули в учительскую и пришли в двести пятнадцатый кабинет. Когда мы в него вошли, лёгкий ветерок ударил в лицо. Окна были открыты настежь, и на подоконнике, почти полностью высунувшись, сидел парень. В один момент мне показалось, что это был Влад. Его штаны я не могу спутать почти ни с чьими другими: длинные, почти до пола, синие с чёткой стрелкой, ровно выгляженные. Но я ошибся. Это был Дима. Его взгляд был мутным, словно ничего не видящим. Когда стукнула дверь, он повернул голову и окинул меня доброжелательным взором.       — Итак, мальчики, я собрал вас здесь потому, что вы показываете хороший результат на моём предмете, — сказал учитель, садясь за стол.       — Если вы хотите нас чем-то дополнительно нагрузить, я — пас, — выпалил Дима, спрыгивая с подоконника.       — Нет, ни в коем случае. Я, наоборот, хочу вам облегчить жизнь. Как я уже сказал, вы показываете хорошие результаты на моём предмете. И именно поэтому я хочу освободить вас от обычных занятий, но не от занятий по подготовке к ОГЭ, — Андрей Владимирович говорил это, не поднимая взгляда с журнала. — Я просто не буду ставить вам энки, а вы будете приходить только на контрольные работы. Окей? — он начал немного постукивать по столу, словно ожидая.       Мы переглянулись с Димой. Это было действительно заманчивое предложение. И поэтому, вновь обменявшись взглядами, сказали: — Согласен, — сразу после этого ещё одна переглядка.       — Вот и от-ли-чнень-ко, — сказал он в такт постукиваниям. — Ну, не буду больше вас задерживать, жизнь коротка, жизнь молода. По крайней мере у вас. Так что, идите.       — До свидания, — сказал я, выходя из класса.       — А, и ещё кое-что, — этими словами он остановил Диму в проёме двери, отчего я врезал немного в него. — Я отмазал вас от истории. Взамен попрошу вас сходить в магазин. Дело в том, что я аллергик и контейнер с едой забыл дома, — он поднялся со стула и подошёл, протягивая тысячу. — Можете купить мне безлактозного молока и что-нибудь ещё без содержания лактозы. Оки?       — Хорошо, — ответил я. — А сдачу?       — Купите себе сиги, — отмахнулся учитель, но его отмахивание повергло в ступор и меня, и Диму. Откуда он мог знать? — Ой, да не смотрите на меня так. Все хорошие учителя знают всё про своих учеников.       — До свидания, — поспешно сказал я, выталкивая парня из кабинета, застывшего в одной позе.       Дима был к этому не готов, поэтому, когда он вывалился из класса, то чуть не упал. Мне пришлось подхватить его под руку.       — Спасибо, — буркнул он.       — Угу.       — В «Ярче»?       — Да, — странный у нас был диалог, который, по всей видимости, не должен был продолжаться. Однако что-то меня дёрнуло: — Почему ты сменил стиль одежды?       — В каком смысле?       — Ну ты раньше всегда надевал джинсы и какую-нибудь клетчатую рубашку. И всегда ругался с преподами из-за этого.       — А, ты про это. Не знаю. Просто как-то тоскливо на душе. Вот и решил, что, может, это мне поможет, — мы шли по коридору, когда он это сказал. Его глаза стали потерянными, а губы искривились в наигранной улыбке… как у Влада в тот день, когда его в первый раз избивали. Сердце сжалось. — Я давно хотел тебя спросить.       — М?       — Ты жалеешь, что избивал Влада?       — Да. Это было худшим, что я делал в своей жизни, — диалог наш на этом и закончился.       Мы спустились на первый этаж не разговаривая, молча переоделись и так же тихо вышли на улицу. Дима не смотрел на меня, а вот я, наоборот, — изучал его. Он смотрел вперёд, не замечая ничего вокруг. Лицо его было спокойным, даже меланхоличным. Не было и редкой минуты, когда оно могло измениться. От этого становилось тоскливо и скучно. Влад бы в это время разговаривал, улыбался и дурачился. А он… И вообще, как они начали общаться, ведь Влад и Дима — абсолютно разные.       За этими мыслями я не заметил бордюра и чуть было не упал. Меня поймал мой попутчик, крепко схватив за локоть, отчего я развернулся, и взгляд упал на лицо Димы. На мгновение на нём проблеснуло беспокойство, но оно так же быстро исчезло, как только он заметил, что я смотрю на него.       — Спасибо, — тихо поблагодарил его, ответа не последовало.       Дальше мы шли так же тихо, как и до этого. Только в этот раз я смотрел себе под ноги. Когда мы дошли до магазина, то я дал Диме денег и напомнил правила покупки, а сам направился в ларёк. «Может, я вспоминаю Влада из-за этих сигарет?»       — Здравствуйте.       — Привет. Как обычно? — спросила молодая девчонка с явно весёлым настроением.       — Нет, думаю нет… Есть кенты?       — Да. Есть с двумя кнопками, ментолом и так, не очень.       — Давай на твой вкус.       — Оки доки, — из-под стола она достала большую пачку восьмидесятых сигарет. — Думаю, эти тебе понравятся.       — Что за вкус?       — Секрет. Выкуришь — поймёшь. С тебя двести пятнадцать рублей, — я протянул ей деньги без единого слова.       — Спасибо, — напоследок сказал я.       — Удачки!       Не отходя далеко, я вскрыл пачку и достал сигарету. От них исходит очень странный запах, чем-то мне знакомый. Но понять, что это было — я не смог.       На телефон позвонили. Это был Дима.       — Алло?       — Я всё купил. Ты скоро?       — Да, дай мне минуты две, — он сбросил.       «Мда… Дима явно не хотел со мной общаться. И это началось после того вопроса. Что же делать?»       Я не злился на него. Наоборот. Я понимал, что он прав. Мне не надо было тогда лезть к Владу. И соглашаться на это. Не надо было. А ведь мы с ним, Владиком, хорошо до этого общались. Ходили на турнире вместе и могли разговаривать на нём часами.       «Что же я наделал?» — этот вопрос постоянно возникал у меня в голове. Каждый день, раза два-три уж точно. Достав одну сигарету, я опалил кончик. Первая тяга без кнопки.       По рту разлился приятный вкус табака. Это был хороший табак, явно лучше, чем в Мальборо. Раскусив кнопку и сделав ещё одну затяжку, я ощутил приятный, немного напоминающий ментол вкус. Он ещё больше смягчил послевкусие сигареты. Но… Этот вкус…       Он напомнил мне Влада. Напомнил его цвет.       Сигарета тлела в зубах, по щекам текли слёзы. Из-за угла показались несколько фигур.              

Дима

      «Да где он?! — ругался я на него в голове. — Что можно делать так долго?!»       Руки затекли, пакеты надавливали на ладони, отчего оставались следы. Хотелось плюнуть на всё, бросить пакеты и уйти без Ильи. Но меня постоянно останавливала одна мысль: «Он может волноваться».       Я подошёл к углу магазина, заглянул за него и в метрах семи увидел моего попутчика. Он медленно приближался. Его походка была шаткой, ноги были вялыми.       Я сорвался с места. Ноги напряглись до предела. Руки от пакетов начали болеть, но я ничего не мог сделать. Сердце сжалось, стало больно и страшно. «Что, чёрт подери, случилось?!»       — Иля?! — мой оглушительный крик раздался по округе.       — М? — этот звук был слабым, едва слышным.       — Что случилось? — спросил я, подбегая уже совсем близко. По щекам Ильи стекали слёзы, из носа — кровь. Его одежда была вся в грязи, потрёпанная.       — Да ничего особенного, — слабо улыбнулся он. — Давай донесём пакеты.       — Если бы ничего, то ты бы так не выглядел! Что случилось? Выкладывай! — прикрикнул я.       — Просто немного подрался, — он сунул руку в карман и достал немного потрёпанную, помятую пачку сигарет. — Зато вот что купил. Они почти в идеальном состоянии.       — Ты долбаёб или как?! Я последний раз спрашиваю: какого хуя произошло?       — Просто с пацанами немного повздорил. Ничего страшного.       — Хватит делать из себя не пойми кого. Я сейчас, последи за пакетами. И ни ногой с места!       Поставив пакеты, я рванул в ближайшую аптеку. Деньги у меня ещё остались, если что, со своих добавлю. Сердце билось как сумасшедшее, хотело вырваться из грудной клетки. Чувство страха и непонимания захлёстывало меня. «Почему?! Почему именно сейчас и с ним?!»       Я не заметил, как оказался у аптеки, как забежал в неё и, наверное, выкрикнул: «Трехпроцентный хлоргексидиновый биклюкант, пластыри, бинт и вата! Быстрее!» Почему так подумал? Продавщица была ошарашена, да и начала бегать по аптеке в поисках того, что попросил. Её руки немного подрагивали, когда она пробивала, а голос сильно дрожал: «С вас двести двадцать три рубля».       Я бежал как только мог. Дыхалка сбилась, казалось, что, если не успею, быть беде.              

***

      — Дим, ауч, — тихо прошипел я. Кровоподтёки на ногах побаливали, хотелось плакать. Колени ныли от падения, губа кровоточила до сих пор. Казалось, будто воздух давил на меня, сдавливал лёгкие.       — Потерпи, пожалуйста, — ответил мне Дима, сидя на корточках и легонько прижимая ватку с хлоргексидином.       — Ну как? Тебе нравятся мои ножки? — хотел разрядить обстановку, но она показалась мне ещё более напряжённой. Теперь от неё хотелось выть.       Дима был максимально сосредоточен, словно мои ушибы он был обязан залечить, словно это было его самой главной миссией. В момент захотелось потрепать его за волосы, но я кое-как удержался. Отдельные прядки на голове подхватывались в венском вальсе прохладным осенним ветерком. Тёмные, каштановые волосы, осветлённые к краю казались довольно выразительными и милыми.       Губы дрогнули в мягкой улыбке, что-то заставило меня спросить: — Слушай, а ты не знаешь, как там Влад?       Дима замер, смотря на ободранные коленки, не поднимая и не отрывая взгляда. Так прошло несколько секунд, перед тем, как он задал вопрос: — Почему… Ты спрашиваешь?       — Просто я знаю, что вы довольно хорошо общаетесь. Вот я и подумал…       — Не подумал, — рявкнул на меня Дима. Он поднял глаза, смотря теперь мне в лицо. Его взгляд словно смотрел мне в душу, испепеляя её. — Мы с ним давно не общаемся.       — Прости, если задел тебя как-то. Я не хотел.       — Не парься, — он быстро поднялся с колен, протянул мне бинт и пластырь.       — Сам заклеешь?       — Да…       Не сильно дожидаясь ответа, он залез ко мне в карман, достал пачку сигарет и вытащил одну.       — Я отойду ненадолго. Подожди меня здесь, если задержусь.       — А ты куда?       — Не важно.       — Куда? — повторил свой вопрос я уже в спину. Ответа не последовало.       Забинтовав колени, я стоял и ждал Диму минут пять. Он явно не торопился, а когда появился на горизонте и подошёл ближе, его глаза были красными, будто он плакал. Хотя не будто. Он реально плакал, причём довольно сильно. Достав одноразовый носовой платочек, я протянул его ему. Дима лёгким движением отбил руку.       — Прости, если как-то задел тебя, — в ответ тишина. Как и на протяжении всего пути назад, в школу. Настроение, хоть и раньше-то не было сильно хорошим, рухнуло ещё сильнее.       Когда мы оказались в школе, Дима взял пакеты на себя, одним только взглядом спросив: «Ты со мной?» В ответ он получил такой же беззвучный ответ: «Конечно».       Посмотрев по расписанию, где занимается преподаватель, и, офигев от того, что прогуляли почти два урока, мы отправились в сторону нужного кабинета. Это был триста двадцать первый.       Наверное, мой самый любимый. Недавний ремонт и большой простор между парами заставляли меня кайфовать. А ещё и любимый предмет — история. Вообще она проходила у нас в разных кабинетах, но когда в этом, моему счастью никогда не было предела.       Подходя к нужному классу, Дима остановился, взял пакеты у меня и сказал шёпотом: — Ты позови учителя, а я здесь постою.       Я подошёл к кабинету, сердце немного сжалось. Ладошки вспотели.       Раздалось три стука.       — Извините, пожалуйста, — почти неслышно произнёс я, приоткрыв дверь. — Можно Вас на минуту.       — Дети, я скоро вернусь. Сидите, пожалуйста, тихо, а то будет проверочная, — почти так же негромко сказал Андрей Владимирович.       Через несколько минут он был уже возле Димы, проверяя то, что мы купили, на безлактозность. Как итог учитель остался доволен и сказал, что если отнесём пакеты в учительскую и поставим в холодильник, то и в следующий четверг наш «квест» повторится. Мы не смели отказаться от такого выгодного предложения.              Наш учебный день закончился довольно приятно. Мы, отнеся пакеты в нужное место, погуляли, выкурили по парочке сигарет. И все наши конфликты рассеялись, надеюсь, что надолго. Мы сделали множество фотографий, хоть Дима и протестовал, но я его особо не спрашивал. Пошли в кафе, немного поболтали, а потом разделили наушники, слушая песню. Для этого Дима подсел рядом, немного наклонившись, ведь он был немного выше меня.              

Даже когда ты, я буду рядом…

Даже, когда я… я буду рядом…

Даже когда мы, я буду рядом…

Даже, когда мы, буду я рядом!

      

Мой ты родной, ты засыпа-а-ай,

Я буду рядом, даже когда…

Даже когда ты спи-ишь.

Даже когда ты не слыши-ишь…

Я буду рядом, буду с тобой.

Моё ты солнце, будь же со мной!..

             Эти строки запомнились мне больше всего, ведь именно в этот момент я представлял, будто её поёт Влад. Из моих раздумий меня вырвал официант.       — Что бы вы хотели заказать?       Мы переглянулись с Димой и начали выбирать.       — Можно мне, пожалуйста, цветочный латте, — сказал Дима.       — Угу… — буркнул официант, — а вы что-нибудь желаете?       — Да. Можно, пожалуйста, ванильный раф.        — Угу… ваш заказ будет выполнен в течение пяти минут. Не хотите ничего больше?       — Нет, спасибо, — в один голос ответили мы, посмотрели друг на друга и, когда ущёл официант, рассмеялись. Его смех такой заразительный и сильный… Вот почему я не влюбился в него? В человека, который был рядом…       — Слушай, а почему ты бросил Артёма?       — Слушай, это секрет.       — Столько лет то уже прошло, давай, колись.       — Бля… Ладно. В общем, человек гнилой был. Везде пиздел какой я отвратительный и херовый. Влад мне помог это заметить… Как-то так.       — А чего вы тогда с ним не общались, я же видел это. Недели две где-то.       — Повздорилили на этой теме.       — Нихера себе повздорили. Скажи честно — посрались, подрались. Он же был чернее тучи, да и ты тоже не очень-то весел.       — Да, я тогда совершил ошибку. Я подрался с ним… — еле выдавил из себя Дима, маленькая слезинка скатилась по щекам. — Я сильно его обидел, а потому, как идиот, боялся подойти, — слабая смешинка сорвалась. Его лицо начало излучать множество эмоций одновременно: радость, боль, грусть, потерянность. — А почему?.. — я уже знал, о чём он хочет спросить.       — Тут уж извини, не могу рассказать. Это чересчур личное. Прям до пизды.       — Ок.       — Как оно перестанет быть таким, сразу расскажу, — сказал я, и мы переключились на обсуждение одноклассников, событий в мире и в своих жизнях. Дима рассказал, как Влад был его единственным лучиком света, который несмотря ни на что светил и пытался быть рядом с ним.       Он рассказывал историю за историей. В одной, когда Диме было плохо или просто болел, Влад постоянно был рядом, занимаясь его лечением. В другой, когда Диме было грустно, он пытался придумать что-то весёлое, обнимал его и просто делал приятно. В третьей Дима рассказывал, что Влад всегда знал, чего он хотел, например, когда Владик пришёл на ночёвку, он принёс с собой несколько шоколадок с фундуком. А когда у Димы что-то не получалось с уроками, Влад всегда помогал ему, объясняя темы, помогая с домашкой.       — Он всегда был лучиком света в тёмном царстве, — Дима потянулся к своей сумке, открыл её и достал маленький блокнот. — Эта тетрадь осталась у меня как память о тех деньках.       — Можно почитать?       — Да.       Я аккуратно дотронулся до тетради, словно это был очень хрупкий артефакт. Перелистнул первую страницу. И первая надпись: «А что говорить?.. Ну… Полярный!» Почерк Влада. А внизу стояла дата: «03.09.2019». Целых четыре года назад…       — Ты не смотри на даты. Я расставлял их по памяти, месяца четыре назад.       — А, ок, — ответил я. — Так всё-таки, почему вы перестали общаться?       Его взгляд стал грустным и тяжёлым: — Не знаю. В один момент как-то… — голос источал безысходность.       — А?..       — Ну как тебе сказать. Мы обычно списывались утром, продолжая диалог на протяжении всего дня. Вот только в один момент он мне не написал. Обычно на это были причины, которые разруливались максимум в течение недели, но эта причина длится уже несколько месяцев.       — Так давай напишем!       — Нет. Если он не пишет, значит, на это есть свои причины.       — Ваш кофе! — неожиданно ворвалась в диалог официантка, ставя на стол две аккуратные кружки.       — Большое спасибо, мы можем сразу оплатить? — опередил меня Дима.       — Да, конечно. Это будет стоить четыреста восемьдесят четыре рубля, по карте?       — Нет, наличными, — сказал он, доставая из кармана кошелёк.       — Давай…       — Я угощаю, — сказал Дима, хватая мою руку, уже потянувшуюся в карман.       — Но…       — Без но, — остановил он, протягивая девушке пятисотку, но при этом смотря на меня. — Сдачи не надо.       — Приятного вам кофепития, — поблагодарила девушка и быстрым шагом пошла в сторону барной стойки.       — Спасибо, — румянец выдавал смущение, я не мог смотреть на Диму — было стыдно.       — Да не парься.       Песни летели одна за другой, прошло несколько часов, а на улице уже стемнело. Кофе мы давно уже выпили, так что быстро собрались и пошли гулять по бульвару. Мы болтали с ним на разные темы: уроки, школа, дом, любимая музыка. Наш диалог был пропитан шутками и смехом. Я даже не заметил, как оказался возле своего дома.       — Может, ко мне на ночёвку?       — Предложение заманчивое, — сказал я. — Только родаков уведомлю. — Я быстро достал телефон и набрал маме. После недолгого диалога она дала добро, это несказанно меня обрадовало.       Мы дошли довольно быстро. На удивление. Дима попросил быть чуть тише, отец мог быть дома.       Дверь в его комнату открылась. В нос ударил приятный запах пыли, сигарет и чего-то ещё, наверное это был запах выстиранной одежды. Свет не проникал в комнату из-за занавешенных штор, что придавало комнате уюта и спокойствия. Повсюду были развешаны фотографии. На них всех были Влад и Дима, только в разных возрастах. По середине стояла двуспальная кровать, на которой лежала дакимакура с каким-то парнем.       — Вот… Моё маленькое королевство, — сказал он. — Ты не смотри на неубранные вещи. Я сегодня сильно торопился, — и вправду, кое-где валялись вещи, но их было довольно мало.       — Да забей. Не так уж и много. Давай помогу с уборкой? — спросил я, но сразу на меня упал неодобрительный взгляд, говорящий: «Не надо».       — Ты располагайся, а я пока кое-что принесу, — Дима развернулся и вышел.       Мне стали интересны детали комнаты: на прикроватной тумбочке стоял будильник и рамка с фотографией. На ней был Дима и Влад, только я не понимал, в какой момент они были сфотографированы. Это был торговый центр, они сидели на лавочке, мило держась за ручку, а в руках Димы была та самая дакимакура и эта рамка. Неужто его день рождения? Взяв в руку, повернув, я увидел дату на самой рамке. Два года назад, первое сентября. Но это не день рождения Димы. Тогда… почему?       Поставив рамку на место, зацепился взглядом за стол. Он был занавешен фотками на гирляндах, лежала парочка бумаг и зарядка для телефона. На самом краю, в подставке, были ещё листы бумаги, все помятые, да и чернила на них выступали так, словно на них упали слёзы. Взяв один из них, я начал читать:       “Привет, Дим.       Если ты это читаешь, значит, всё-таки решил навестить меня. Потому что я собираюсь уничтожить это «Письмо», как только выйду отсюда.       Сложно это писать, ведь понимаю, что я виноват в той ситуации. Наверное, для тебя это звучит так, будто я эгоист. Прости меня за тот случай. Мне действительно сложно без тебя. Но, наверное, ты сильно ненавидишь меня. Я действительно плохой. »       Дальше было неразборчиво. Все чернила были размазаны, словно на них разлили воду. Да и не было это похожим на сообщение от Влада. Чересчур много повторяющихся слов, короткие предложения, словно он это писал на нервном срыве. Если это так, то когда это было? Может, когда попал в больницу?       Вопросов было много, но в комнату вошёл Дима, и я быстро спрятал листок на то же место. В его руках была бутылка коньяка, два стакана и газировка.       — Будешь?       — Да, думаю да, — ответил я на полу-немой вопрос.              Мы пили довольно много, много разговаривали. Но с каждым глотком Дима менялся в лице всё больше. С каждым глотком он становился более грустным, злым. В один момент, когда алкоголь кончился, он спросил меня:       — Зачем?       Я не понял вопроса, да и не силах был уже понять: — Что зачем?       — Зачем вы тогда издевались над Владом?       — Я не могу этого сказать.       — Зачем?! — более громко, со злостью спросил он.       — Я не могу сказать.       — Я не спрашиваю, можешь ты или не можешь, просто ответь на мой чёртов вопрос!       — Не отвечу! — повысил голос я. От этих слов Дима сорвался с места, повалил меня на пол, схватив бутылку и замахнувшись.       — Зачем?! Зачем?! Зачем!       Слова не могли вырваться из груди. Он стоял надо мной, его колени впились мне в бок, а рука, на которую он упирался, придавила одну из моих. Я не мог выдавить из себя и слова.       — Зачем! ЗАЧЕМ?! Зачем… — его голос то повышался, то понижался. А тон становился всё более жалобным, умоляющим и нервным.       — Я… Я…       — Зачем… — голос Димы стал низким и тихим, хрипящим. Но я не мог ответить на его вопрос. Это было личным.       — Думаешь, мне было приятно это делать? — едва выдавил я. Мой голос был тихим, а слёзы потекли, как только две капли из глаз Димы упали на моё лицо. — Думаешь, я хотел?       — Хотел! Хотел! Если бы не хотел и не получал удовольст…       — Да не получал я удовольствия! — руке стало больно, Дима сжал её сильнее.       В момент он повалился на меня, прижав собой. Стало тяжело дышать, а тихие всхлипы под ухом раздирали сердце. Дима уткнул свою нос в моё плечо, рубашка намокла. Я тоже не мог сдержать слёз. Так мы и лежали на полу, тихо плача около тридцати минут. Наши всхлипы то усиливались, то затихали.       А я даже не заметил, как провалился в темноту.              Вокруг была темнота, которая, как мне казалось, хотела съесть меня. И вдали слышался крик. Он был истошным, словно человека наживую разрезали на кусочки. Что-то понесло меня вперёд, сильно сжав со всех сторон. Послышался тихий стук, он не был быстрым, наоборот, степенным и тихим, поначалу. Но чем ближе меня подносило к крику, тем громче и быстрее становился стук.       Вдали начал виднеться силуэт человека, сидящего на стуле. Чем ближе я приближался, тем страшнее мне казалась эта картина. Он был скрючен, постоянно дрожал, а вокруг были разбросаны лезвия, потушенные сигареты и бутылки виски. Его спина была исполосована красными линиями, ноги и туловище покрыты синяками, а сам он сидел абсолютно голым, сжавшись от боли.       — Я мусор, я холодный, я мерзкий, — шептал он, когда я стал ближе. — Я уродливый, я толстый, я противный! Я бесполезный, я монстр! Я не заслуживаю счастья, — последние слова вырывались всхлипами.       — Это не так! — слова заглохли, словно я вовсе и не говорил.       — Если бы никто тогда ничего не говорил, если бы никто не кричал и не обвинял никого… Да, я ужасен, — завопил он. — Блядь! Но если бы в какой-то момент мне не сделали больно, никто бы не попал под горячую руку после! Я бы никому не сделал больно! — резким движением парень поднял голову, бросив злостный взгляд на меня. Это…              Я очнулся в холодном поту, Дима лежал рядом, сильно прижавшись ко мне, закинув свою ногу так, что она врезалась в мой пах. Мой половой орган уже немного побаливал. Голова болела. Взглянув на часы, увидел цифру 00:00.