Admiration or Addiction?

Мори всегда восхищался красным. Цветом власти и процветания, цветом гнева и уверенности, цветом крови и насилия. Восхищался размашистыми кровавыми подтёками на белых, как бумага, больничных стенах; алым бархатом обивки дорогой мебели; вызывающе красными туфлями на тонких изящных щиколотках с выпирающими косточками; размазанной по щекам и подбородку рубиновой помадой; багровым лаком на острых ногтях длинных худых пальцев; покрасневшими и распухшими от слёз пустыми заплаканными глазами. Огаю нравился металлический запах солёной крови на поблёскивающем металле скальпеля, которым он и вся его одежда пропитались насквозь, как и дорогим терпким одеколоном. Он с упованием перебирал в пальцах рубиновые кружева открытых платьев, идеально сидящих на изящных бледных телах, а после вслушивался в треск разрываемой ткани. Мори наслаждался видом худых запястий, до боли стянутых тонкой алой верёвкой, так что раздражённая кожа натиралась, а покрасневшие следы превращались в фиолетовые синяки. Он с восхищением в глазах смотрел на тёмные кровавые дорожки, медленно стекающие по почти прозрачной шёлковой коже вниз от выпирающих ключиц по груди. Огаю нравилось выводить острым скальпелем узоры на чужом обездвиженном теле, вслушиваясь в крики и всхлипы, а после наслаждаться видом заплаканных влажных глаз. Мори с упованием оставлял болезненные засосы на тонких шеях, так что капилляры лопались, оставляя вокруг тёмного пятна множество мелких красных точек. Он любил медленно проводить губами по чужому нежному молочному бедру, повторяя движения губ скользящим за ними вслед ножом. Но как бы ему не нравился звук молящих остановиться криков и рыданий, красный шарик кляпа с чёрными кожаными ремнями, плотно обхваченный тонкими потрескавшимися губами, выглядел слишком привлекательно и развратно для того, чтобы лишать себя возможности созерцать такую чудесную картину. Таковы были его предпочтения. Для Мори никогда не было проблемой найти подходящих девушек или парней, готовых на всё, что только угодно прогнившей насквозь душе босса Портовой мафии. Хотя у них никогда и не было выбора, а если и был, то мнимый, такой, который Огай сам захотел им внушить. И они каждый раз поддавались этому внушению, шли за таким вежливым на вид мужчиной, молча соглашаясь на всё, что тот захочет им предложить. Вот только Мори никогда не предлагал: он приглашал, заманивал, а после забирал всё, что хотел без остатка, когда отказаться уже было невозможно. Из комнаты, в которую Огай аккуратно вводил под руку худощавых, но изящных молодых девушек и парней, часто выходил лишь он один, оправляя багровый шарф на шее и сообщая по телефону кому-то из группы зачистки о необходимости избавиться от изувеченного тела. Большинство из тех, кто так или иначе был связан с преступным миром Йокогамы (именно с сетью борделей), знали о предпочтениях босса Портовой мафии, знали, боялись и остерегались, но, в любом случае, каждый понимал и мирился с тем, что права на отказ ему нет и быть не могло. Мори в любом случае взял бы своё, просто потому что мог. И поэтому они соглашались. Проливали слёзы, дрожали, всхлипывали, не обращая внимания на чернеющие полосы туши под мокрыми глазами, но шли с бережно держащим их под руку Огай, ведь ставшие ватными ноги не могли самостоятельно идти на высоких каблуках вызывающе красных туфель. Именно такие оттенки красного любил Мори. Оттенки чужой боли и страданий, сквозь которые эхом слышались отголоски мольбы, отчаяния и полной безысходности. Он ими восхищался и готов был вечно смотреть на тонкую дорожку крови, медленно стекающую с уголка бледных до посинения губ. Но больше всего ему хотелось увидеть в этих кровавых тонах лишь одного человека, который был прекраснее всех сломанных им игрушек вместе взятых. Прекраснее игрушки, которую он так и не смог сломать. Он восхищался бледной, почти прозрачной и тонкой кожей Фёдора, сквозь которую просвечивала синеватая паутинка вен. Мори часто представлял, как по ней медленно стекают дорожки алой крови, как Достоевский всхлипывает, пока он с нажимом проводит скальпелем по чувствительным местам между рёбер. Огаю нравились длинные паучьи пальцы его ладоней, двигающиеся плавно и изящно, но при этом уверенно и повелительно. Мори представлял, как связывает его жёсткими верёвками, туго сдавливающими запястья, бёдра и щиколотки, как они в кровь натирают нежную кожу. Он не переставал думать о том, как великолепно смотрелся бы сплетённый им сложный узор на бледном худощавом теле. Ему нестерпимо сильно хотелось сломать такого сильного и властного Фёдора, смотреть, как он захлёбывается под ним собственной солёной кровью и слёзами. Все эти образы, покрытые алой пеленой, вихрем пронеслись в голове мужчины, стоило ему впервые увидеть Фёдора, который, властно и победно ухмыляясь, прожигал его своим лиловым взглядом. Пусть встреча длилась мгновения, но тогда для себя Огай успел решить, что Достоевский – не меньше, чем произведение искусства, и совершенно оправданно он может считать себя Богом. Смольно-чёрные волосы, бледная фарфоровая кожа, гордый стан, цепкий аметистовый взор, прямо говорящий о превосходстве своего хозяина над всеми остальными, – всё это непозволительно сильно удовлетворяло вкусы Мори. Ему тотчас же захотелось приобрести этот апогей человеческой идеальности в свою коллекцию. Восхищение, больше похожее на болезненную одержимость, не только не покидало его, но с каждой встречей всё больше нарастало. Каждый раз, видя перед собой его высокую, почти тощую фигуру в длинном плаще, он думал о том, как же элегантно кровавые подтёки смогли бы подчеркнуть его худобу. Этим были заполнены мысли Мори, когда он пристально смотрел на сидящего в кресле напротив Фёдора, державшего в тонких руках фарфоровую чашку с ароматным чаем, к которому он, к слову, даже не притронулся. На тёмном деревянном столике между ними лежали размашисто подписанные документы, а рядом стоял до блеска начищенный поднос с дорогим чайным сервизом, лаконично расписанным алым цветочным узором с позолотой. Они уже десять минут, как подписали договор о временном сотрудничестве организаций, но никто не спешил ни подниматься с бархатных кресел, ни продолжать деловую беседу. Огай нагло пользовался моментом и рассматривал спокойное лицо Достоевского, особенно долго останавливая внимание на изгибе бледных губ широкого рта. Он мягко скользил багровым взглядом по обрамляющим вытянутое лицо смольным прядям, по длинной шее, скрытой воротником белой рубашки со светло-фиолетовыми вставками и по худым кистям рук Фёдора. Последний же опустил взгляд в пол и, казалось, о чём-то крепко задумался, только временами вздымалась от глубоких вздохов грудь, а взор уползал куда-то в сторону. Спустя несколько минут его губы растянулись в сдержанной улыбке, и чашка с тихим стуком была отставлена на блюдце. Мори вернул внимание на действительность и вопросительно посмотрел на Достоевского, склонив голову на бок и подперев её ладонью руки, поставленной на подлокотник. – Как долго вы собирались продолжать меня рассматривать? – Фёдор зеркально отразил жест визави, внезапно принимая вид заядлой кокетки, что ему, несомненно, было к лицу. – Так долго, как вы собирались продолжать думать обо мне, – Огай сделал вид, что это наглое предположение возникло у него случайно, что вызвало в лице напротив бурную реакцию в виде на мгновение приподнятых чёрных бровей. – С чего вы так уверены, что я думал именно о вас? – конечно, оба прекрасно знали, кто и о чём именно думал, но продолжать незатейливый разговор, явно вышедший из сугубо деловых рамок, казалось довольно забавным развлечением. – Я не был уверен, но теперь это очевидно, – Мори пристально посмотрел в аметистовые глаза Фёдора, с удовлетворением понимая, что тот не собирался разрывать образовавшийся зрительный контакт. – А если я это опровергну и скажу, что думал о том, как, например, извлечь больше выгоды для организации? – на самом деле Достоевский не собирался и пытаться что-то опровергать, он только играл, только хотел подольше посмотреть в глаза цвета запёкшейся крови и запомнить каждую крапинку их узора. – Вы соврёте, потому что всё обдумали заранее и не раз. Но, если хотите, вы только что подписали со мной контракт, мы больше часа находимся в одном помещении напротив друг друга, и вы не перестаёте поджимать губы, глядя на мои руки, неужели вам так интересно? – последние слова он  проговорил уже с открытой насмешливой улыбкой, потому что эта игривость Фёдора его развеселила. – С таким же успехом я могу сказать, что всё это время вы от меня глаз не отводили, даже не пытаясь сделать это незаметно, неужели вам так интересно? – кинул Достоевский ответную фразу, хитро при этом улыбаясь и прищуривая глаза, обрамлённый несколькими рядами чёрных ресниц. – Мне незачем скрываться, и вам тоже, раз уж вы решили позаигрывать со мной, – Огай выпрямился и домиком сложил руки перед собой, закинув ногу на ногу. Аметистовый острый взгляд лукаво сверкнул. – Так меня поймали. Нехорошо вышло, – Фёдор вновь отзеркалил чужую позу, вновь подтверждая истинность чужих слов жестом. – Весьма, – Мори замолчал, ожидая, что ответит ему собеседник, но тот, по-видимому, не собирался продолжать разговор. В течение нескольких минут они молча смотрели друг на друга, вперив взгляд в узор глаз напротив так, словно пытались заглянуть глубоко в чужую душу. Вскоре Достоевский поднялся с кресел, отводя заинтересованный взгляд в сторону. – Было приятно с вами сотрудничать. Вероятно, мы ещё встретимся, так что не прощаюсь, – сказал Фёдор, накидывая на плечи плащ с меховым воротом, сухо кивнул головой и направился к выходу с белой шапкой в руке. Он надел её, переступив невысокий порог и закрыв за собой массивную дверь. – Вероятно, – ответил Огай, провожая Достоевского взглядом, и стоило двери захлопнуться, он откинулся на спинку кресла, растягивая губы в кривой улыбке, уже не такой наигранной. Это был первый раз, когда Фёдор чётко дал понять, что хочет если не того же, что и Мори, то, очевидно, его самого. К следующей встрече Огай решил подготовиться заранее, с неудовольствием сознавая, что подписанный контракт гарантирует Достоевскому некую неприкосновенность. «Определённо, нас ждёт интереснейшее времяпровождение,» – думал он, отпивая багровое вино из тонкого бокала на длинной ножке, и смотрел на заходящее над городом солнце в рубиновом ореоле и тьму, постепенно поднимающуюся с сухой земли. В свете золотых лучей играючи блеснул металл острого скальпеля.