По грибы

На участке Фёдора Родионыча по-прежнему было пусто и не слышалось голосов. Дверь была заперта, горел рубиновый огонёк сигнализации. Откуда-то издали слышалось отчаянное куриное кудахтанье, откуда-то всё тот же неумолчный птичий щебет, кто-то косил траву, неистово жужжа триммером, но здесь всё замерло, только ветерок шевелил едва заметно отставшую плёнку теплицы и листья картошки, которой тут было всё засажено по самое никуда. «И куда они оба делись?» Телефон тоже молчал. Странно. Тогда Евгения Ивановна набрала Софье. После долгих гудков та ответила. - Вы что, уехали куда-то? - Да нет, вы что, тёть Жень, мы здесь. Но на речке – там Федя решил лодку красить, и я с ним. - Ага, значит. Ясно. Тогда ждите, скоро буду. С этим Евгения Ивановна положила трубку, не дожидаясь Сониной реплики, и пошла обратно к себе. Там вывела из подвала велосипед, за воротами решительно его оседлала, как заправский красноармеец верного скакуна, и поднажала к речке, к лодочному гаражу Фёдора Родионыча. Она мчалась по песчаной укатанной тропе через пёстрые, светлые берёзовые посадки, ветерок приятно овевал лицо, а через зелёные кроны пробивались нежно-золотистые лучи. У высоковольтных линий дорога плавно уходила вниз – её негласно прозвали «рыбачий путь». Там зелень росла чем ниже, тем гуще. Педали крутить вообще не приходилось, и Евгения Ивановна от души любовалась всем, что представало её взору. Пару раз лишь пришлось отвлечься, чтобы поздороваться с проходящими рыбаками, но на их приветствие приходился только беглый кивок, и они не обижались, привыкли, что председательница вечно носится, как дурная – ой, точнее, как молодая... да не суть важно, просто многие в посёлке отмечали, что она женщина на редкость энергичная. В том же самом духе она прибыла и на мостки пристани – реально, был бы у неё конь, она б его эффектно поставила на дыбы прежде, чем спешиться. А тут просто резко затормозила на потёртом, выцветшем от воды и солнца сером дощатом настиле и громко приветствовала: - Здрасьте! - Лодку мне покрасьте, - живо отозвался Фёдор Родионыч, не отрываясь от шаманства над ёмкостью, где смешивал краску. - Чой-то, вон у тебя помощница есть! – парировала Евгения Ивановна, глядя на племянницу. Та сидела на перевёрнутом поржавевшем ведре и всем своим видом демонстрировала томление и скуку. Очевидно, она сперва восприняла инициативу Родионыча с энтузиазмом: хотя на Соне были видавшие виды джинсы и старая футболка цвета морской волны, с утра она не забыла про плойку и лак для волос, так что сейчас белокурые локоны небрежно, но живописно ниспадали на плечи – короче, Софья увидела в покраске лодки что-то романтическое. Правда, заимела в итоге муторные хлопоты. - Да она вроде и помощница, Евгения Иванна, а вроде и нет... Фёдор Родионыч, крякнув, разогнулся и встал в полный рост, непослушная прядка рыжевато-русых волос спадала на широкий лоб. Одет он был в стиле элегантного бомжа – что условно не жалко краской заляпать, но всё-таки более-менее сознательно подобранное. На нём были тоже потёртые джинсовые портки и тёмная майка с надписью: «Ты вроде бы нормальный с виду, зачем припёрся в Антарктиду?» - эту футболку ему подарила как раз-таки Сонечка вскоре после знакомства. - А чего это она не помогает, в чём проблема? – осведомилась Евгения Ивановна. - Я помогаю! – возмущённо протянула Софья Андреевна. – Я консультант по эстетике, а Фёдор Родионыч меня не хочет слушать! Я говорю, что этот цвет слишком тёмный и унылый, вы, тёть Жень, гляньте, я что, не права? А ему нормально! А мне нет! На побитых ненастьем досках пристани были в ряд расставлены банки с краской различных оттенков. - Вот сама выбирай колор и сама крась! – процитировал Фёдор Родионыч. Его досада сейчас распространялась на всё семейство Францевых скопом. Ну, за исключением Элеоноры, быть может – потому что она не имела никакого отношения к истории с лодкой. ...В качестве предыстории стоит упомянуть: Иван Иваныч не то, чтобы в самом деле желал своему приятелю и коллеге плохого, но иногда не удерживался от злорадства, если тот совершал какую-то ошибку или напарывался на неприятности. Это проистекало исключительно от комплексов: «Ну вот, не я один такой!» - и тут Иваныча можно было только пожалеть, но кто ж насквозь видит все фибры его души и их потаённые движения? Правильно, никто. Поэтому время от времени Родионыч искренне думал про своего друга, что он тот ещё тролль и стервец. Нет, ну а чего стоил случай в новогоднюю ночь? Она оказалась в целом очень приятная, яркая, интересная, все успели сменить по два-три места отмечания – в том-то и прикол был, что они не сидели дома сиднем, как обычно делают пенсионеры, а шастали туда-сюда и от этого кайфовали. Много можно писать про то, как именно встречали Францевы и Крозенко новый год, но не суть важно – важно то, что аспиранты их не забыли, нагрянули с поздравлениями и угощениями, были тепло приняты, и в один момент к Фёдору Родионычу явился Иван Иваныч со своим любимчиком, Димочкой Фишгаловым, который Родионычу в общем-то был не очень симпатичен, хотя демонстрировал рвение и талант. И по завершении довольно краткого заседания за праздничным столом, уже уходя, Иваныч театральным шёпотом сказал ему на ухо: «Какая же гадость эта ваша заливная рыба!» - на что Федя искренне оскорбился, потому что покупала рыбу Сонечка, а готовил именно он – а Дима всё услышал и расплылся в ехидной улыбке. А летом Иваныч направил критику уже на лодку. - Вот ты, Федя, вроде умный мужик, а как так прокололся? Клоками краска лезет. А всё потому, что скупой платит дважды. У тебя же хорошая зарплата и пенсия, надбавки всякие, почти как у меня. А ты повёлся на всякие там скидки, купил палёное. И что сейчас твоя ласточка? Жалко смотреть! Крозенко только глядел исподлобья сычом, потому что понимал, что Иваныч прав: в погоне за экономией он просчитался. Кроме того, его лодка изначально выглядела непрезентабельно по сравнению с лодкой Францева. У того она была нарядная, словно чаечка, элегантная, чёрно-белая, сияющая, а у Феди покрашенная в немаркий камуфляж. И он-то и начал позорными пятнами облезать из-за некачественной краски, и трёх месяцев не продержалась. Не говоря уже о том, что Францев критиковал этот окрас, называя, опять же, «бомжатским», в чём Евгения Ивановна его поддерживала. - Ты ж не охотник, к чему тебе эта маскировка? Подумал бы о красоте хоть немножко, - увещевал Иваныч. И как бы Фёдор Родионыч ни ворчал, а лодка у него на самом деле была по ходовым своим качествам прекрасная, но внешне чуть ли не самая неказистая в посёлке. А как краска начала облезать, и того хуже. Однажды он оставил её на приколе, а вернулся утром, часа так в четыре (поселковые жители гадали, когда Родионыч вообще в принципе спит и сколько часов ему на это требуется, потому что он был тем самым чудаком на букву «м», что начинает косить траву в восемь утра в субботу). После парочки скандалов, в том числе с Францевыми, он поуспокоился и направил свою утреннюю энергию исключительно на рыбалку, и потом все завидовали, каких он вылавливает шикарных щук, жирных, длинных да полосатых. Софью, между прочим, один из мужиков из посёлка в шутливой беседе тоже рискнул назвать «щучкой», за что был схвачен за ворот и чуть ли не бит – расстались мирно, но после многословных извинений: Крозенко был готов постоять за честь своей леди и расквасить нос любому, кто осмелился бы даже глянуть в её сторону не так. Однако представился случай считать, что тот мужик был прав. Итак, Родионыч пришёл на пристань, увидел свою верную и юркую, хоть и потрёпанную лодчонку-казанку, и оказалось, что она обезображена. На обоих бортах красовалось жирно и криво написанное слово «УЖОС». Бог весть, кто это вообще мог сделать. Так-то в посёлке вряд ли бы нашлись злоумышленники, все были люди приличные и спокойные. Хулиганистые мальчишки, что иногда здесь объявлялись - молодое поколение – с Фёдором Родионычем связываться не рискнули бы по-любому, его вид отнюдь не располагал к шуткам. По непростому размышлению оставалась одна лишь Сонечка. Но она ни в чём не признавалась и возмущённо шла в отказ. Хотя, теоретически, с неё бы сталось решиться на эстетический теракт, чтобы наконец-то заставить Федю перекрасить лодку, ибо уже заколебал её помойно-камышовый облик, а теперь ещё и облупленность. Образцово-показательное выяснение отношений ничего не дало, зато Софья Андреевна выказала готовность помочь Фёдору Родионычу в устранении безобразия. Правда, теперь сама была не рада. Это хорошо ещё, что он её не привлёк к соскабливанию старой краски и грунтованию. Теперь низ до ватерлинии уже сиял багрянцем, далее предполагалось красить в светло-синий, и вот тут уже Софья Андреевна включила критика. А Евгения Ивановна поняла, что ранний выход за грибами её супругу не светит, если вообще предстоит. Но она проявила решимость и заявила: - Да что вы тут заморачиваетесь? Вон нормальный цвет подобран, с бирюзой! А вообще, Феденька, у меня к тебе партийное задание, слушай сюда. С этим она озвучила идею лесного похода со всеми подробностями. Фёдор Родионыч слушал её с очень сложным выражением лица и, наконец, буркнул: - А что, без меня тут никак? Инструкции получены, чего ещё надо? - Увы, Феденька, совсем никак. Помнишь инцидент в том году? Боюсь я Ваню одного отпускать. А ты окрестные леса знаешь, как свои пять пальцев. Ты ж том лесу заповедном тоже был? Крозенко неопределённо пожал плечами – соглашаясь с утверждением, но пока что не с предложением. Он также, почёсывая в затылке, пытался вспомнить, а забредал ли в вышеозначенные места или память его подводит. - Да вроде был однажды. - Ну вот, чудесно! И ты б хоть моего натаскал, как грибы те искать!.. - Боюсь, что старого пса новым штукам не научишь. - А с другой стороны, учиться никогда не поздно. А самому тебе трофеев набрать разве не хочется? Сейчас же разгар сезона, а ты так до сих пор в лес и не выбирался. И верно, приходилось признать, что он как-то совсем засиделся на участке – так что даже репутация начинала понемногу меркнуть, пока все кругом хвастались добычей: в чате, который Крозенко не открывал уже фиг пойми сколько времени, висело триста двадцать одно непрочитанное сообщение. - Ваша правда, да сами видите, у меня тут другие хлопоты. - Так, может, и не сегодня, а вообще. - Ну, если «вообще»... – всё так же туманно протянул Фёдор Родионыч. - Пойми, - проникновенно произнесла Евгения Ивановна, - вся наша надежда на твоё исключительное происхождение. Крозенко аж вздрогнул. Его собеседница нацелилась в самое чувствительное место. Иногда Иван Иваныч в порыве раздражения обзывал Фёдора Родионыча «бульбашом», «колхозником» и «быдлом из Барановичей», но Евгения Ивановна обернула это в совсем иное русло и торжественно провозгласила: - Федя, в твоих жилах – кровь многих поколений белорусских партизан, лес – твоя стихия, лучше тебя не способен справиться вообще никто! Воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим плеском речной воды и шорохами в камышах. «Вот это прогиб», - озадаченно подумал Крозенко. Но сопротивляться сил в себе не чувствовал – иными словами, прогиб был засчитан. - Ладно! Так и быть! – громко объявил он. - Ура-ура! – воскликнула Сонечка и похлопала в ладоши. - Спасибо тебе, добрый человек, - расплылась в улыбке Евгения Ивановна. - Да пока что не за что. А когда этот великий поход-то? Что там наш дядя Ваня, уже на низком старте? - Ага, да прям с утра. Правда, знал бы он про лодку... - Да и хрен с ней, сейчас быстренько докрасим и выдвинемся, он хоть соберётся нормально. - И то верно! На том и порешили. Окрылённая Евгения Ивановна помчалась домой обрадовать мужа, что у него теперь есть надёжный штурман, союзник и помощник.