По грибы

Ситуация была не ахти: роскошество продуктового набора оказалось мнимым. Но пока что обсуждение закончилось: с ощущением сытости пришло и благодушие. Облизывая ложку из-под варенья и глядя куда-то вдаль между берёз, Иван Иваныч мечтательно заметил: - Вот что человеку надо для счастья? Покушать... Фёдор Родионыч неразборчиво что-то не то промычал, не то промурлыкал: рот был занят бутербродом. Иваныч не удержался и хихикнул: - А насчёт тебя, Федечка, ещё одна поговорка в точку: иногда лучше жевать, чем говорить. Проглотив хлебно-сырную массу, Родионыч парировал: - Ну, поскольку ты у нас жуёшь очень часто, значит, ещё остатки самокритичности сохранились – респект, чё! Ладно, что ли. Пакуй свой китайский сервиз и фамильное серебро – и айда дальше. Роща оказалась и правда очень обширной. Пусть расслабленным после привала шагом, но шли они по её кромке, любуясь то разнотравным полем, то берёзовым лабиринтом, минут сорок, пока вышли к заповедному лесу. Задержались, правда, потому, что Иван Иваныч время от времени срезал и клал в корзину подберёзовики. Когда он сам, без указки, их замечал, то радовался, как ребёнок, и сиял, как начищенный самовар. Он всё-таки поддался на уговоры Родионыча, потому что тот запоздало вспомнил один верный приём: - Да никто ж не заставляет полное лукошко набирать, тем более, тут и так уже как-то их поменьше. Но это примета такая: надо взять «на развод». - А, ну если так! - одобрительно протянул Иваныч: мол, тогда другое дело. Крозенко только хмыкнул: вот те на, практические доводы не сработали, а раз примета – пожалуйста. Вообще, мышление Францева порой казалось парадоксальным, в том числе оттого, что иногда тот проявлял суеверность. Не то, чтоб маниакальную, но он был из тех, кому обязательно надо постучать по дереву, поплевать через левое плечо, присесть на дорожку, и так далее, и тому подобное. И вот они вошли в лес. Он был темнее, чем нарядный сосновый бор за посёлком – здесь чаще попадались ели, а сами деревья были старее, выше, разлапистей, так что кроны смыкались над головами наподобие шатра, погружая всё в зелёную таинственную тень. Там и тут слышались иногда шорохи: шныряло мелкое зверьё, птицы иногда сновали туда-сюда. И запах был другой, более влажный и травяной, и мох был мягче и зеленее. В отдалении послышалось кукование. Какое-то время грибники только задумчиво прислушивались, и вдруг Иваныч, возможно, раззадоренный от ощущения, что они приближаются к заповедному месту, не выдержал и с весёлой беспечностью произнёс: - Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? И тут произошёл кринж, как сказала бы Сонечка. Зловредная птица прокричала два раза и резко заткнулась, будто клюв ей залепили скотчем. Иван Иваныч изменился в лице. - А чё... в смысле... – только и выговорил он. По обыкновению, на его физиономии, как светомузыка на дискотеке, включались-выключались пятьдесят оттенков эмоций. По выражению той же Сонечки, он «вошёл в режим сложных щщей». - В коромысле, - с лёгким раздражением отозвался Фёдор Родионыч. – Птице орать надоело. И что? - Ничего, - проговорил Иваныч и тяжело вздохнул. Он явно сознавал иррациональность своих переживаний, и на Федины насмешки нарываться не хотелось. Но внезапно по хребту проскользила вереница мурашек –ощущеньице было, как в годы службы на Севере, как если бы под куртку задуло пронизывающим ветром. «Чудны дела твои, Господи», - подумал Иваныч. Родионычем нежданно-негаданно овладела снисходительность. Он ткнул приятеля в плечо и сказал: - Во-первых, хуйня это всё. Во-вторых, ты ж какие-то единицы измерения времени мысленно не обозначал ей, нет? Если это две секунды, поздравляю, ты уже выжил. Если две минуты, ну посмотрим, но вроде тоже должно быть всё в порядке. А если два часа, дня, недели и далее – ну, тут не кипишуй, я всё возможное сделаю, чтоб тебя не ёбнуло. От неожиданности реакции Францев только пробубнил что-то невразумительное в качестве благодарности и неловко приобнял Крозенко за плечо. А затем, откашлявшись, провозгласил: - Да! Ты прав – полнейшая ерунда. Идём, мой друг, мы почти у цели. - А где овраг, тебе хоть пояснили? Как идти? - Прямо! Всё прямо и прямо. - Впереди большая яма, - пробормотал Фёдор Родионыч. – Прямо относительно чего? - Ой, не всё ли равно! – занервничал Иван Иваныч. – Как рощу обойдёшь, так и прямо, так Фома и сказал! Вновь он сослался на непререкаемый авторитет самого удачливого грибника в посёлке. Родионычу было, что на это возразить, но он воздержался. В конце концов, то место, не то? – ведь главное, чтобы грибы таки попались. Какая разница, с каким отклонением от инструкций, тем более что в исполнении Иваныча они выглядели как «пойди туда, не знаю, куда, найди то, не знаю, что». Фёдор Родионыч задумчиво удивлялся собственному терпению, хотя сознавал, что хватит его, скорее всего, ненадолго. А Иван Иваныч, устыдившись малодушия, ломанул вперёд, как лось по кукурузе, иногда даже лихо перемахивая через ямки или ветки – как в его возрасте «могут не только лишь все, мало кто может это делать». Забавляясь этой энергии – которую бы в мирное русло – и немного даже растрогавшись, а ещё поддаваясь любопытству – что-то будет? – Родионыч следовал в кильватере, выдерживая темп. А заодно вспоминал о других проявлениях суеверности у Иваныча. Так, однажды у него чуть было не вышел конфликт с Евгенией Ивановной из-за британского пледа. Увидев, что муж совсем не рад подарку и стоит мрачнее тучи, она досадовала и недоумевала. Ведь хотелось всего лишь по-доброму обыграть его англофильство – неужели он обиделся на этот мягкий во всех отношениях юмор? Но оказалось, дело в другом. - Жень, - с укоризной покачал головой Францев, - ты ведь вроде умная женщина, а что творишь? Ты что, не знала, что флагом покойников накрывают? - А Господи ж ты боже, вон в чём дело! – всплеснула руками Евгения Ивановна и решительно заявила: - Так! Это означало, что ей надо с минутку подумать, а всем окружающим – замолчать. Вскоре она вскинула на Иваныча взор и начала чеканить: - А теперь слушай сюда. Флаг и что-либо, исполненное в цветах флага – это не одно и то же. Обычно, когда говорят «флаг», то имеется в виду специальное полотнище, сшитое из особой ткани,  шёлка, там, атласа – но не из флиса же! Ты можешь представить, чтоб на здании мэрии одеяло повесили? - Не могу, - честно признался Иваныч. - Ну вот именно. А то по твоей логике любую тряпку можно разукрасить и флагом назвать, так что ли? - Да нет, наверное... - пробормотал Францев. Эта мозговыносящая для иностранцев формулировка была по жизни его любимой. - А во вторых, - торжествующе возвысила голос Евгения Ивановна, - ты гражданин какой страны? - Российской Федерации. - Вот! Так какое, блин, отношение может к тебе иметь британский флаг?! Он над тобой силы не имеет! Иван Иваныч тогда с величайшим облегчением выдохнул – всё, можно было спать спокойно. Под тем самым пледом. Услышав от Сони об этом инциденте, Крозенко аж крякнул от удовольствия: «Разнесла по пунктам!» А ещё подивился, как всё-таки могут сосуществовать в одной голове – а именно, в Иванычевой – богатейший жизненный опыт, профессиональные и академические знания и такая чушь. И сейчас Фёдора Родионыча всё-таки насторожило: а вдруг Иван Иваныч так бодренько прёт в чащобу не по причине уверенности, а совсем даже наоборот? Как говорится, по принципу «от противного» - лишь бы не признавать, что сел в лужу, да ещё в очередной раз? К тому же, небось, хорохорится из-за дурацкой кукушки – мол, не могла она испортить мне настроения, никакого осадочка не осталось, полный вперёд! «Как же сложно с этими интеллигентами, - подумал Крозенко, - с этими, мать их, тонкими натурами!» И всё-таки они продолжали путь вместе – около часа. Иван Иваныч ничего особо не комментировал, а всё старался свернуть на прежние непринуждённые беседы. Грибы попадались редко, да по большей части ядовитые, как то отмечал Родионыч намётанным взглядом, а съедобные выглядели одиноко и чахленько, так что теперь и он ими брезговал. Наконец, Фёдор Родионыч не выдержал: - Ну что, скоро там? - Да вот-вот! – воодушевлённо послышалось впереди. – Уже близко! Крозенко угрюмо отметил, что слово «близко» для него превратилось в триггер. Путь к этому лесу отнял больше, чем могло бы занять собирание грибов, если они реально надеялись вернуться засветло. - Слушай, Вань, что-то херня полнейшая. Ни оврага, ни «плантации». Всё, если ещё полчаса так бредём и ничего не находим – поворачиваем обратно! – решительно заявил Фёдор Родионыч. Иван Иваныч замедлился и осуждающе поглядел через плечо: - Ну что за пораженческие настроения! Мы почти пришли, а ты «обратно»? Вон тут низины начинаются, а где низины, там и овраг должен быть, нет, что ли? - Капец у тебя логика, - вздохнул Родионыч. – Но я предупредил, полчаса, не больше! Снова они замолчали. Тем временем, чаща становилась всё гуще, начали попадаться буреломы – продираться становилось сложнее и сложнее. Зловеще и пронзительно закричала какая-то неизвестная птица. Оврага по-прежнему было не видать, зато почва делалась заметно мокрее. Но никакого совпадения со скупыми описаниями и в помине не наблюдалось. Вскоре деревья стали обступать пореже, но мох под ногами сочился водой и начинал уже чуть ли не хлюпать. Был бы тут Ростов-старший, он бы наверняка злорадно прокомментировал, что Ваниным кедам скоро кирдык. Но место штатного ворчуна, которому молоко полагается за вредность, уже было занято, и вскоре Родионыч усердно принялся за исполнение обязанностей. Он начал с того, что остановился, упёр руки в боки и громко произнёс: - БЛЯТЬ. Иван Иваныч остановился как вкопанный. Он-то скрепя сердце смирился и привык, что Фёдор Родионыч регулярно расцвечивает речь казарменной лексикой, но сейчас уж с очень большим чувством, можно сказать, надрывом было произнесено заветное междометие. - Всё, Иваныч, стоп машина! – рубанул Крозенко. - Забрались к чёрту на рога, а грибов как не было, так и нет. Давай, как грицца, вертаться взад! Францев с праведным негодованием всплеснул руками: - Никакого «вертаться»! Очумел, что ли?! - Очумел тут явно не я! Может, ещё скажешь, что возвращаться – плохая примета? – насмешливо сощурился Фёдор Родионыч. - Отвратительная, если возвращаешься ни с чем, и все про это узнают, - сквозь зубы отвечал Иван Иваныч. - Можно подумать, нас весь посёлок с цветами сюда провожал и платочками вслед махал! Или ты уже кому-то растрындеть успел? - Да никому и ничего! Николаич только тормознул да вцепился, как клещ – вот он и растреплет, я почти уверен! Опять будут всем честным миром косточки мне перемывать, какой я неудачник и вообще... – Иваныч тяжко вздохнул и припечатал: - ...лох позорный городской. - Ха-ха! «Лох позорный городской» - звучит, как название из Красной книги! – хохотнул Фёдор Родионыч, не обращая внимания на мрачность Ивана Иваныча, и поинтересовался: - Но вот ответь ты мне чисто по-человечески... Тебе не начхать на общественное мнение? - Знаешь, Федя, только такой маргинал, как ты, всю жизнь может в этом «чихании» упражняться и постичь дзен, - ядовито отвечал Францев, - а нормальные люди понимают, что свободными от общества никогда не будут даже в мелочах... - О да, ви лив ин э сосаити! – передразнил Родионыч. – Почему бы сосаити не пососать? И ты подумай, ну из-за чего весь сыр-бор – из-за каких-то сраных грибов! - Не каких-то, мне отборные белые были обещаны! Да и хватит рассуждать, драные они там, рваные, ещё какие-то, смысл не в том! А в том, что это позор позорный – почти дойти до цели и сдаться! - Да, а ты уверен, что мы у цели? - Я так чувствую, - простодушно, но твёрдо заявил Иван Иваныч. Фёдор Родионыч треснул кулаком по сосне, так, что пару шишек сверху упало, и прорычал: - А я так чувствую, что мы отсюда вообще не выйдем, с твоим-то руководством! От возмущения Иваныч даже корзину уронил: - Опять двадцать пять! Как всегда, бухтишь и уныние разводишь, ещё и лаешься! Что значит «не выйдем»?! Да ещё и про «руководство» заикаешься, вовсе совесть потерял! Да я всю молодость в походах провёл! - Ой-ой, прям всю! Вот чё ты трындишь? Ты по морю-окияну ходил, а не по лесам, так что молчи уж! - Подумаешь! – невозмутимо вздёрнул нос Францев. - Ну допустим, и всё равно даже в школьные походы ходил тогда, когда кое-кто всего лишь под стол пешком! - Я тебе сегодня говорил уже, что стаж сам по себе не решает? Говорил! И повторять буду до посинения! Они собачились ещё с четверть часа, и всё это время Иван Иваныч пытался медленно продолжать движение в глубь леса, а Фёдор Родионыч крался за ним, будто собираясь поймать, закинуть на плечо и утащить отсюда к чёртовой матери (несмотря на очевидную проблематичность утаскивания). Кончилось всё тем, что Иваныч наступил на вроде бы с виду безопасное место, но провалился левой ногой в болотную жижу аж выше щиколотки. Живо вспомнились предупреждения Ростова-старшего – Францев весь похолодел и смущённо промямлил: - Блин, Федь, ты прав, куда-то мы не туда забрели... - Ну, а я о чём? Нет же ж людей послушать, надо самолично в говно влезть, - проворчал Крозенко, но в голосе его прозвучали нотки удовлетворения – теперь-то к нему должны были прислушаться. Иван Иваныч даже не стал препираться, как привык делать из вредности. Пусть он и прошёл земную жизнь гораздо дальше половины, и всё-таки не хотелось её немедленно завершать в сумрачном лесу...