По грибы

Не сговариваясь, и Фёдор Родионыч, и Иван Иваныч воображали себя солдатами, что схоронились в лесу от превосходящих сил противника после тяжёлого боя, а сейчас пробираются тайными тропами к своим. А то, что тропы неизведанные – ну что ж, на войне как на войне. Этого заряда им на какое-то время хватило, пока не показалось, что они всё-таки наматывают круги. Но от усталости трудно было сообразить, и вправду они уже проходили мимо вот этой вот полянки и этой согнутой дугою ели – или это им чудится? Энтузиазма опять поубавилось. Тем временем, постепенно наползали сумерки. Цвета становились глуше, а тени гуще. - Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве, - задумчиво процитировал Иваныч. - И хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове, - в тон ему закончил Родионыч. ...Нет, всё-таки в целом прикольно с Ваней, подумал он. А что вечные препирательства – это стиль общения такой. Обижался бы Францев всерьёз, не следовали б они общим курсом. Его внезапный прилив благодушия словно был вознаграждён – впереди показался тот самый здоровенный дуб, расщеплённый молнией.   - О, а вот и оно – дерево! – воскликнул Крозенко. - Кто ж его посадит, он же памятник! – радостно отозвался Иваныч. Засмеявшись, они переглянулись и похлопали друг друга по плечу: ну вот, хотя бы вышли к тому месту, после которого начали углубляться не туда и их чуть не засосала опасная трясина! Уже кое-что. В порыве воодушевления Иван Иваныч выхватил телефон. Правда, тут же убедился, что этот жест – из той же серии, как когда ему хотелось вкусненького, а в магазин идти было лень: он просто тоскливо подходил к холодильнику, открывал, закрывал, потом возвращался и повторял весь цикл снова, так что Евгения Ивановна не выдерживала и сердито ворчала: «Ну вот чего ты сюда таскаешься, калиткой хлопаешь! Думаешь, там чудом что-то само собой появится?». Вот и сейчас чуда не произошло – сети по-прежнему не было. - Эх, Женик там, наверное, уже волнуется, - сокрушённо вздохнул Иваныч. – Да и Сонечка, думаю, тоже... Крозенко пробормотал что-то смутное. Он чувствовал, что не оправдал доверия. А ещё предполагал, что их женщины, может, ещё и не совсем на стенку лезут – ну как же, в компании славного партизана Феди чего там случится может? – но уже очень скоро начнут. А когда они вдвоём вернутся, то нагоняй будет знатный. Ему, Крозенко, в первую очередь. Потому что Иваныч и есть Иваныч, что с этого хлебушка взять? – а вот он... Эх, нехорошо вышло! Тем временем, «варкаться» уже закончило – солнце село, а «шорьки» вокруг «пырялись» вовсю: лес полнился шорохами. И вроде естественно воспринималось, что начинается ночная жизнь, а всё-таки становилось как-то слегка неуютно. Тем не менее, отогнав дурные мысли, Фёдор Родионыч пожал плечами: - Ну, поволноваться нашим придётся, но что ж поделать? Придётся утром путь продолжать. - Как это утром? – оторопело переспросил Иван Иваныч. - А так, обыкновенно. Ночевать, очевидно, остаёмся здесь. - Чего?! Да ты шутишь! - Вовсе нет! А что в темноте по лесу шарахаться? Ещё больше заблудимся. - Н-да? – сардонически хмыкнул Иваныч. – Ну, и как ты себе её представляешь, ночёвку-то? Здесь же чащоба дикая!.. - Ну, начнём с того, что своей постели тебе всё равно сегодня не видать как своих ушей. Поэтому строим сейчас шалаш и разводим костёр, - решительно заявил Крозенко, радуясь, что в рюкзаке спички и зажигалка – к счастью, не подмоченные в болоте. – Так что всё, Вань, добываем ветки и тащим их вон туда. Он махнул рукой в сторону дерева с низко расположенным длинным суком: самое то, чтоб соорудить малую архитектурную форму лесного типа. Но его соображения вполне ожидаемо не встретили одобрения: - Нет, Федя, никаких шалашей, – отрезал Иваныч. – С этого места путь уже знакомый, так что продолжаем двигаться к роще, осталось всего ничего. - Хорошенькое «ничего» в хрен знает сколько километров! Да тут сдохнешь, пока доползёшь, ещё и заплутаешь, повторяю! - Федь, я вот тебя старше на десять лет, а скрипишь и жалуешься как раз ты! – издевательски заметил Францев. - Потому что именно я ещё из ума не выжил! – огрызнулся Крозенко. - Да ещё даже не стемнело, а ты уже готов сесть и лапки сложить! - Лучше на время лапки сложить, чем навсегда ласты склеить! - Ой, да ну тебя. Иван Иваныч демонстративно подался вперёд, иногда спотыкаясь о ветки и корни. - Счастливо оставаться, - бросил он через плечо, сумев изобразить изумительно царственный наклон головы. Фёдор Родионыч вскипел: - Слышь, ты, ледокол «Ленин»! А ну стой! - И не подумаю, - донеслось уже глуховато. Сжимая кулаки, Родионыч ещё несколько секунд стоял на месте, метая негодующие взгляды в спину приятеля, но тому всё было нипочём – если и существовала телепатия, на Францева она не действовала. В конце концов, чертыхаясь, Крозенко рванул следом. Нагнав его, выругался: - Блять, вот была б у меня верёвка, я б тебя к дереву привязал! Ну за что мне судьба послала в товарищи человека, девиз которого – «слабоумие и отвага»?! - А твой девиз – «пессимизм и занудство»! – огрызнулся Иваныч, не сбавляя шага. – Вот как в той песне поётся «в правой руке сникерс, в левой руке «марс», так у тебя в одной руке тревожная сирена, а в другой, хм... - Что в другой? - Честно говоря, я не успел придумать, но... а пускай будет шкалик водки! Ей же так удобно заливать глаза, чтоб не видеть, как страшен и ужасен окружающий мир, - торжествующе окончил Иваныч. - Нихуя ты!.. – присвистнул Родионыч. - А вот сейчас обидно было. - Я старался! И даже в густых сумерках угадывалось, как Францев ехидно расплывается в улыбке. Так они с Крозенко шли и переругивались для эмоциональной разрядки – они в этом поднаторели за годы общения и могли посвящать этому увлекательному занятию, не останавливаясь и не повторяясь, неопределённо долгое время. Правда, сейчас им довольно скоро надоело: организм требовал войти в режим экономии энергии. Потому они всё больше молчали и только изредка советовались, с какой стороны лучше обойти заросли или упавшее дерево, на котором даже в сумерках смутно, призрачно белели россыпи грибов – увы, не тех, за которыми они отправлялись сегодня на охоту. «А такое ощущение, что Иваныч парочку таких и съел, - ворчал про себя Крозенко, - иначе откуда такие бредовые идеи и настроения?» Лес в сгущающейся тьме казался и знакомым, и незнакомым. Всё-таки прав был Фёдор Родионыч – не самое лучшее время для ориентирования. - Ну и где там твоя роща? - Да щас... - О горе мне, - уже второй раз за сегодня пробормотал Родионыч. – Вот хочешь смейся, хочешь нет, а такое ощущение, что нас и правда леший водит. - Пф, а ты что, в нечисть веришь? - Да верю я только в то, что раньше говорил, что в такое время суток только хуже заплутаем! Вот ты хоть какое-то раньше примеченное место узнаёшь в такой темноте? Вот и я нет! То ли Иваныч снова успешно выдохся, то ли глас разума в нём проснулся, а спорить у него не хватило настроя. Он встал, опершись о ствол ближней сосны, и изрядно задумался. Положение было патовое. Путь осветить практически нечем, ночевать негде, есть тоже нечего – а уже опять хотелось: сказывалась-таки непривычная физическая нагрузка. Товарищ Крозенко в откровенно непарламентских выражениях указал на то товарищу Францеву. Тот лишь раздосадованно пожал плечами: - Да сам всё вижу! И что, поможет нам твоя ругань? - Её бы не было только в одном случае – если б мы по твоей милости не торчали сейчас посреди непролазной глухомани, да ещё и в состоянии выжатой тряпки! Ты мне скажи, нам сейчас жрать-то что? Лапшу, которую ты мне на уши навешал? - Ха, вот ты хвастаешься, что такой весь из себя опытный по части походов, а даже не знаешь, что в лесу всякого съестного просто завались! - Ну и чё, например? - Да ты ж каких-то там плебейских сыроежек набрал и с собой таскаешь, вот разведём костёр, их на веточки наколоть и испечь можно, а соль у тебя осталась в пакетике, я видел. А ещё, раз сейчас август, тут столько ягод всяких! Черника, голубика, ежевика, земляника, княженика... - Это ещё последнее что за хрень? - Стыдно не знать, она же ещё арктической малиной прозывается! Rubus arcticus, - с наслаждением выговорил Иваныч, словно от самого слова во рту сладко стало. - Вкуснотища неописуемая, в наших широтах как раз расти должна... - Ключевое слово «должна». Ты пока шёл, хоть что-то из названного встречал? - Конечно, ещё и пробовал. Это ты на своих грибах зациклился так, что ничего не видел толком. - Ой, ну всё, грибы уже «мои», - проворчал Родионыч. – А ещё нефиг с кустов немытое есть. Как-то ты ещё зашифровался хорошо, я б если увидел, сразу бы кипеш поднял. - Ну естественно, «кипеш» ведь твоя вторая фамилия! Как насчёт сменить паспорт? А что, звучит красиво: как Мамин-Сибиряк, только Крозенко-Кипеш, - усмехнулся Францев и снисходительно прибавил: – Ничего, не волнуйся, я и сам в ягодах соображаю, и тебе помогу. - Ну вот и помогай. Только интересно, как ты искать без света предлагаешь? - Я телефоном посвечу, раз ты свой так бездарно угробил, - ехидно не выдержал Иваныч, - а включить фонарик у меня заряда хватит. Оставалось констатировать, что развлечение на ночь им найдено. В результате они ещё часа полтора, предавшись странному азарту, проистекающему из состояния, близкого к отчаянию, шастали по полянам и собирали подножный корм. На счастье, им как раз попались островки плотного черничника, который кое-где вообще выстилал землю ковром, так что ещё и ступать надо было аккуратно, чтоб не давить ягоды. Как ни крути, а Иван Иваныч оказался прав. Наверняка, воодушевлённый успехом и этим своим чувством правоты, он всё время, пока шёл сбор черники, трындел без остановки, как много всякого съедобного нас окружает. Иваныч вспоминал времена, когда в деревне у дедушки с бабушкой они варили суп из лебеды или крапивы и делали салат из одуванчиков. Ранний опыт Францева реально оказался многогранным: в разное время он рвал щавель под забором частного сектора, выпрашивал у бабок свекловичную ботву, собирал созревший шиповник в городском парке, там же в траве находил съедобные побеги-«барашки», где-то выискивал то иргу, то калину, рвал липовый цвет и заваривал вместо чая, а зимой дрался за рябину со снегирями. Естественно, не обошлось и без муравьёв с кисленькими жопками, но это ж так, баловство, рассуждал Иван Иваныч, муравьями не наешься, а вот устроить жарёху из наловленных майских жуков – это вообще роскошный ужин. - Ну ты и ебанутый, - восхищённо проронил Крозенко.  - Жить захочешь – не так раскорячишься, - важно произнёс Францев. Оставалось только гадать, что там у него было за такое суровое детство – сейчас-то он был «на пафосе» со всеми своими премиями, надбавками да пенсией. - Это ж какой трэш, - сдержанно проворчал Родионыч. - Ну, вот такие были у меня в жизни времена, когда самым вкусным десертом считался хлебушек, политый водой и посыпанный сахаром, - вздохнул Иваныч. А ещё припомнил историю школьных лет, когда однажды перед ним встал выбор: либо купить билет на электричку и остаться голодным, либо купить в вокзальном буфете беляш и рисковать напороться на контролёров. Дилемма оказалась та ещё: маленький Ваня был очень честным и благовоспитанным мальчиком, и ему было даже не столько страшно, сколько отчаянно стыдно ехать зайцем. И всё-таки голод взял своё. Ваня выбрал беляш. И всю дорогу, все километров сорок замирал на каждом полустанке, уже готовясь понести суровое наказание – а потом, возможно, и вовсе идти пешком вдоль железнодорожного полотна. Он настолько впечатлился, что потом упросил бабушку отвести его в церковь и там на исповеди рассказал батюшке историю беляшного грехопадения. Фёдор Родионыч фыркнул и хотел полюбопытствовать, каковы были поповские комментарии, но вдруг чуть не заорал и не рассыпал всю набранную чернику – что-то здоровенное с громким уханьем и хлопаньем крыльев пронеслось прямо у него над головой и даже мазнуло краем перьев. - Су-у-у-ука... – выдохнул Родионыч. - А я думал, сова! – поддел Иваныч. Несомненно, стрёмное нечто было именно совой, а если точнее, филином. Крозенко был не робкого десятка, но от этой лесной неожиданности осадочек остался неприятный. И он предложил: - Всё, хватит в темноте шарить, давай-ка уже костёр разведём. - Так ещё ж попробуй хворост найди. - Ну, так а я о том же, для этого всё равно светить придётся, а заряд надо бы экономить. А ягод мы набрали достаточно – хватит, чтобы червячка заморить. - Ой, кстати, насчёт червячков! – с воодушевлением подхватил Иван Иваныч. – А они тоже вполне съедобные! Ты знал об этом? - Фу, ну и гадость же ты рассказываешь, - скривился Фёдор Родионыч. - Не гадость, а источник белка! В ближайшие минуты, когда они бродили вокруг полянки в поисках более-менее сухого хвороста и веток, Иваныч успел также вспомнить военное время и варёную кору, а потом сказал, что и мох тоже съедобен – это только на вид он стрёмный, а на самом деле там и микроэлементы, и аминокислоты, и что хочешь. - Может, ты и его пробовал? – не выдержал Родионыч. - И его тоже. - Ахаха, а чой-то сейчас не ешь? - Ну, зачем есть мох, когда можно не есть мох, - резонно возразил Иваныч и мечтательно вздохнул: – Эх, скорей бы грибочков напечь... Предвкушение какого-никакого, а всё-таки перекуса, а заодно тепла – потому что в лесу уже становилось зябко – придало товарищам сил. Они набрали вполне приличную кучу топлива, разве что пришлось повозиться с поисками более-менее сухих веток. Иван Иваныч пожертвовал остатками салфеток, и огонь не пришлось разжигать полчаса. Вскоре пламя окрасило весёлыми оранжевыми бликами усталые и осунувшиеся лица горе-грибников. Они оба на пару минут откровенно залипли, как тогда у сосны, и просто смотрели куда-то в пространство, между языков огня. Но всё-таки спохватились – ведь так и костёр прогорит! – и принялись хозяйничать. Ранее упомянутые сыроежки были экономно, но тщательно вымыты остатками воды из рюкзака Фёдора Родионыча, насажены на веточки-шпажки и вытянуты над огнём. - А они ведь, наверняка, потому так называются, что их можно есть сырыми, - пробормотал Иваныч. - Только попробуй! - Да что я, совсем дурак, что ли. Я ж так, рассуждаю. Наконец, грибы аппетитно подрумянились и подсохли – можно было пробовать. Двое приятелей задумчиво их прожевали, и Фёдор Родионыч подвёл итог меткой народной поговоркой: - Пасаліўшы, з’есці можна! Тут уж было ни прибавить, ни убавить. А что соль осталась, действительно оказалось кстати. Они так несколько раз пекли грибы – по очереди, потому что постоянно приходилось подтаскивать ещё хворосту, чтоб костёр не прогорал. Но потом всё-таки сели рядом на поваленную сосёнку и приступили к десерту – чернике. - Ну что ж, - удовлетворённо проговорил Иван Иваныч, - жить стало лучше, жить стало веселей! - Ото ж! – добродушно крякнул Фёдор Родионыч. Они посидели так ещё, глядя на танец костровых языков, искорок и дыма, а потом Крозенко объявил, что всё-таки надо заняться обустройством места для ночлега: всё-таки для хоть какого-то восстановления сил нужен пусть даже самый минимальный комфорт. Родионыч великодушно проговорил: - Ну, ты ещё посиди, погрейся, а я пойду потиху стройматериалы добывать. Из-за туч вышла луна, и худо-бедно разглядеть в темноте очертания предметов было таки можно. Достав второй свой нож, не грибной, а настоящую крепкую финку, Крозенко увлёкся и нарезал целую огромную охапку еловых веток для будущего походного ложа. Удивительным образом он ловко уцепил её всю и потащил к поляне, изо всех сил стараясь ступать осторожно и не споткнуться. Выйдя на поляну, к слабому свету костерка, он замер как вкопанный, изменившись в лице, а ветки у него так и посыпались из охапки наземь. Наконец, он нашёл в себе силы произнести: - Вань... ты чего? Францев лежал прямо на земле, тяжело дыша, скорчившись в три погибели и зажмурившись явно от боли. Героическим усилием он открыл глаза, посмотрел на Крозенко и тихим голосом великомученика проговорил: - Товарищ... мне что-то поплохело... Последние ветки выпали из рук Фёдора Родионыча.